«Эмка» плавно тронулась с места, и я откинулся на спинку сиденья, чувствуя, как из меня постепенно выходит напряжение последних часов. Руки всё ещё мелко подрагивали — сказывалась «операция» по извлечению пули из Вебера. Да и вообще, день выдался на редкость насыщенным: рынок, встреча с Соколовым, квартира гауптманна, эта чёртова пуля, запах гниющей плоти и спирта…

Судоплатов сидел рядом, молча покуривая и глядя в окно.

— Ну что, «Мастер огня», — произнёс он наконец, не отрывая взгляда от окна, — делись впечатлениями. Как наш раненый барон?

— Плохо, товарищ майор государственной безопасности, — честно ответил я. — Рана серьёзная. Воспаление уже пошло. Я, конечно, почистил, пулю достал, стрептоцидом присыпал, тампон положил… Но без нормального врача даже не знаю… Дотянет он до прихода немцев или нет.

— А нам он нужен живым, Коля. Живым и вменяемым, чтобы представить тебя своему начальству, как верного Пушкаря. Понимаешь?

— Понимаю, товарищ майор.

— Вот и хорошо. — Он повернулся ко мне. — Так говоришь, он тебе поверил?

Я коротко пересказал всё, что со мной произошло в квартире. Судоплатов слушал внимательно, не перебивая. Только изредка кивал. Когда я закончил, он долго молчал.

— Неплохо, — произнёс он наконец. — Очень неплохо! Значит, версию про майора фельдъегерской службы он слопал, и не подавился?

— Еще как слопал, товарищ майор госбезопасности! Даже в таком состоянии с трудом удержался, чтобы от радости не сплясать, — усмехнулся я. — Он-то думал, что для него всё кончено с этим провалом сети — а тут такая удача! Он же теперь думает, что я ему не только рацию спас, но и ценнейшую информацию в Абвер передал. Есть, чем задницу прикрыть перед начальством.

— Вот именно, — кивнул Судоплатов. — И помог ему в этом именно ты. Так что доверие к тебе со стороны Вебера должно быть полным.

— Да так и есть, Павел Анатольевич. Ему-то сейчас и положиться не на кого.

«Эмка» затормозила у знакомого мне здания. Мы вышли из машины, поднялись по широкой лестнице на второй этаж и вошли в кабинет Иванова. Подполковник уже ждал нас — сидел за столом, заваленным папками.

— Андрей Ильич, — произнёс Судоплатов, садясь на свободный стул, — наш «Мастер огня» установил контакт. Вебер ждёт вечером Фичу и документы.

Иванов медленно провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стряхнуть усталость, и кивнул.

— Понятно. Тогда не будем терять времени. — Он потянулся к сейфу, стоявшему в углу кабинета, и набрал код. Дверца щёлкнула, и подполковник достал оттуда плотный кожаный портфель. — Вот, Николай. Твои «документы майора».

Он положил портфель на стол и открыл его. Внутри — толстая папка с бумагами, несколько карт, сложенных вчетверо, и небольшая дерматиновая обложка с удостоверением.

— Смотри, — Иванов подвинул портфель ко мне.

Я внимательно просмотрел документы. С первого взгляда было видно, что они настоящие. Я посмотрел еще и карты, всё выглядело абсолютно правдоподобно. Как и удостоверение майора фельдъегерской службы.

— Комар носа не подточит! — кивнул я, собирая бумаги в портфель.

— Вот и отлично. — Судоплатов кивнул и повернулся к Иванову. — Андрей Ильич, радист где?

— Рядом, — ответил подполковник. — Ждёт.

— Распорядись, чтобы привели, — попросил Судоплатов.

Иванов вышел из кабинета, а я остался вдвоём с майором госбезопасности. Через минуту Иванов вернулся, а еще через пять минут привели Фичу. Радист выглядел скверно. Худое лицо осунулось, под глазами залегли синие тени, руки мелко подрагивали. На нём была гражданская одежда — поношенный пиджак и мятые серые брюки.

— Ну что, Фича, — произнёс Судоплатов, глядя на радиста тем самым холодным взглядом, от которого у меня, признаться, тоже пробежал холодок по спине, — готов искупить свою вину?

Фича нервно сглотнул, его кадык ходуном заходил на тощей шее.

— Г-готов, товарищ майор государственной безопасности, — прошептал он, и голос его предательски задрожал. — Дайте шанс — я не подведу!

— Вот и отлично. — Судоплатов кивнул и посмотрел на часы. — До вечера ещё время есть. Сейчас обедайте, отдыхайте, а вечером — за дело!

Судоплатов поднялся со стула, поправил гимнастёрку и кивнул Иванову:

— Андрей Ильич, оставляю на тебя наших агентов. Проследи, чтобы их хорошо покормили. И, желательно, чтобы никому постороннему глаза здесь не мозолили. Мало ли что…

— Сделаю, Павел Анатольевич! — Подполковник куда-то позвонил, а после тоже поднялся.

— Не прощаюсь, — произнёс Судоплатов, пожимая нам всем руки. Даже Фичу не обошел вниманием. После чего скрылся за дверью.

— Идите за мной, товарищи агенты, — произнес Иванов.

Он вывел нас из кабинета, провёл по коридору в самый его дальний конец и открыл дверь в небольшую комнату, где стоял стол с нехитрым обедом — две миски со щами, большой кусок ржаного хлеба, чайник с чаем. По стенам стояли две кровати, а стол между ними.

— Здесь вас никто не потревожит, — произнёс подполковник. — Обедайте, отдыхайте.

Иванов вышел, плотно прикрыв дверь. Щёлкнул замок. Мы остались вдвоём. Фича сразу рухнул на одну из кроватей, его руки продолжали мелко подрагивать. Он старался не смотреть мне в глаза, уткнувшись в столешницу.

— Ну что, товарищ агент, — произнёс я, садясь напротив и придвигая к себе миску с щами, — голодный?

Фича моргнул, явно не ожидая такого вопроса.

— Есть немного… — пробормотал он, и его желудок предательски заурчал в подтверждение.

— Тогда ешь, — кивнул я, поднимая ложку и зачерпывая щи. — Силы нам еще понадобятся.

Фича неуверенно потянулся к миске, зачерпнул ложку щей, попробовал. Потом ещё одну. Потом ещё. И вдруг, словно прорвало, начал есть жадно, глотая почти не жуя. Это, похоже, что-то нервное, ведь его здесь никто голодом не держал. Я молча смотрел, как Фича жадно уплетает щи, и думал о том, сумеет ли он держать себя в руках, когда понадобится? Ведь от него тоже зависело очень многое.

— А ты… ты не боишься? — неожиданно спросил он. — Что я тебя сдам немцам? Я же предатель, как-никак…

Я отложил ложку и посмотрел ему прямо в глаза. Спокойно, без всякого нажима.

— Послушай, дружище, — произнёс я, — по тебе же видно, что ты не «идейный»? Если бы у тебя была возможность, ты бы к фрицам и не сунулся. Просто оказался не в том месте и не в то время… Я прав?

Фича замер, а его кадык судорожно дёрнулся. Он медленно опустил голову, и я увидел, как дрогнули его плечи.

— Откуда ты знаешь? — прошептал он.

— Не сложно догадаться, — ответил я. — Среди урков Айболита ты слишком выделялся. Типаж у тебя не тот, Фича. Ты, если и сидел, то недолго.

Фича молчал, его тонкие пальцы сжимались и разжимались на аллюминиевой ложке.

— Расскажи, — просто предложил я. — Если хочешь, конечно. Так или иначе нам с тобой скоро придётся соль вместе пудами жрать. И мне хотелось бы знать, кого мне придётся защищать в случае чего. Своих я не бросаю. Если ты, действительно, решил стать своим.

Фича поднял на меня глаза, но я молчал, давая ему время подумать.

— Я из-под Орла, — начал он тихо, почти шёпотом. — Отец мой зажиточным крестьянином был — земли вдосталь, скота, работники были — справное хозяйство. Отец мой настоящим хозяином был, — с гордостью, которую не вытравили даже пробежавшие годы, произнёс он. — А потом всё рухнуло в одночасье… — Он замолчал, глядя в пустую миску. — Батька мой к белым подался, думал, что всё можно взад вернуть.

— Да не вышло у него — Советская власть крепко за свои завоевания стояла, — кивнул я.

— Когда стало ясно, что всё пропало и возврата к прошлой жизни не будет, в Польшу всей семьёй ушли. Родня там у нас дальняя имелась. Там и осели. Только отец преставился вскоре. А мать… мать чахоткой заболела. Лекарства нужны были, деньги нужны были. А родня… — И он уныло махнул рукой.

Фича горько усмехнулся, и эта усмешка исказила его худое лицо.

— А дальше?

— А дальше, Пушкарь, я устроился на почту — телеграфистом. Работал за копейки. Мать умирала, а я ничего не мог сделать. И тогда… тогда я воровать начал. Поймали меня — в польскую тюрьму угодил… — Он обхватил голову руками. — В тюрьме с серьёзными людьми сошелся… Срок небольшой, а как выпустили — контрабандой стал промышлять.

— Продолжай.

— Вот тогда-то меня и приметили люди из Абвера… Предложили мать в больницу устроит, и денег на лечение… Не обманули — все так и было. А меня… меня в диверсионную школу отправили. Под Бранденбургом. Там я с Вебером и познакомился — он там наставником был. А мать умерла через три месяца… Я даже проститься не смог. — Фича поднял на меня глаза, в которых сверкнули слёзы.

— Соболезную, Фича.

— Да ладно, — отмахнулся он. — Закончил диверсионную спецшколу в тридцать седьмом, вернулся в Польшу. С теми же серьёзными людьми занялся прежним ремеслом — контрабандой. И в том же году попался на территории СССР.

— Нарочно попался?

— По заданию Вебера, — кивнул Фича. — Попался на мелочевке, должны были просто забрать товар, да оштрафовать[1], но я получил два года лагерей.

Освободился в 39-м и осел в Рославле. Айболит с Профессором были уже здесь… — Он замолчал, потом тихо добавил:

— Знаешь, что такое страх, Пушкарь? Постоянный страх. Выматывающий душу каждый день. Каждую минуту и секунду. Всё это время я жил как в кошмаре… И пообещай мне одну вещь, напарник… — хрипло попросил он. — Что если нас раскроют немцы… ты не дашь меня мучить… — Фича сглотнул. — Я… я б-боли б-боюсь… Лучше застрели!

Я кивнул.

— Обещаю. Если нас раскроют — я сам тебя застрелю. Быстро и без мучений.

Фича слабо усмехнулся.

— Спасибо, Пушкарь! Это… это больше, чем я надеялся.

— А если серьёзно, — произнёс я, — мы справимся и выживем! Настраивайся жить долго и счастливо! Только сначала фрицев победим, а всё остальное — приложится.

Мы доели щи, выпили чай. Фича уже не дрожал так сильно, его лицо выглядело спокойнее.

— А теперь слушай меня внимательно, старичок, — произнёс я, отодвигая пустую миску. — Когда войдём к Веберу, держи себя естественно. Не суетись, не заикайся. Ты — уставший, напуганный, но живой радист, которому чудом удалось спастись от красных вместе с рацией и ценными документами. Понял?

— Понял, — кивнул он, и голос его уже звучал увереннее.

— И ещё. Вебер ранен. Довольно тяжело. Я ему вчера пулю из плеча доставал, ножом и пассатижами. Он сейчас не в форме, но это не значит, что он расслабился. Наоборот — загнанный и раненый зверь куда опаснее обычного.

Фича нервно сглотнул, но кивнул.

— Я понял, Пушкарь — постараюсь справиться.

— Вот и отлично! А теперь спать! — распорядился я.

Разбудил нас подполковник Иванов часов через пять. Так что я даже выспаться нормально успел, чего в последнее время у меня никак не получалось. Фича тоже подремал, и выглядел сейчас намного бодрее, чем при нашем разговоре. И это тоже не могло меня не порадовать.

— Портфель с документами где? — спросил я у Иванова.

— Вот. — Иванов протянул мне кожаный портфель и посмотрел на часы. — Пора выходить — машина ждёт. Рация там, где вы её и оставили.

Мы вышли из комнаты, спустились по лестнице. Вышли во двор и уселись в машину. Судоплатова на этот раз с нами не было, только подполковник. «Эмка» прокатилась по городу, свернула в какой-то узкий и тёмный переулок квартала за два от нужного адреса.

— Дальше пешком, — произнёс Иванов. — Удачи!

— К чёрту! — привычно буркнул я.

Мы вышли из машины и двинулись по улице. Фича шёл чуть позади, пригнув голову и надвинув кепку на самые глаза. До дома на Коммунистической мы добрались без приключений, поднялись по скрипучей лестнице и остановились перед дверью.

Я постучал, как договаривались, и дверь сразу открылась, словно Соколов с момента моего ухода от неё не отходил. Увидев меня, он нервно сглотнул и отступил в сторону.

— Проходите, — прошептал Соколов, отходя в сторону.

— Как он? — поинтересовался я.

— Всё еще плох, но вроде бы стало немного полегче… Температура уже не такая высокая, как вчера.

Мы зашли в квартиру, Соколов запер за нами дверь. Пока он возился я прошел в комнату, но Вебера там не нашёл. Гауптманн лежал на кровати в спальне, и вид у него действительно стал получше. Хотя до нормального состояния он так и не дотягивал.

— Пушкарь… — слабым голосом произнёс Вебер, приоткрыв глаза. — Вернулся.

— Вернулся, Максим Константинович, — ответил я, подходя ближе. — Как самочувствие?

— Дерьмовое, — поморщился немец, — но какое-то облегчение всё-таки наступило.

— Хорошо, — кивнул я. — Немного попозже посмотрим вашу рану. Я хоть и не доктор, но ухудшение состояния замечу.

— И Фичу привёл? — поинтересовался барон.

— Я здесь, герр гауптманн, — ответил радист, вошедший в комнату. — И рация цела, и шифры…

— Хоть что-то хорошее… — произнёс Вебер, откидываясь на подушку и облегчённо вздыхая. — Значит, не всё еще потеряно… — Он помолчал, переводя взгляд с меня на Фичу и обратно. — Хвалю за службу! Буду ходатайствовать перед командованием о вашем награждении.

Фича чуть заметно выдохнул — казалось, у него камень с души свалился. Вебер вновь закрыл глаза — было заметно, что даже такой короткий разговор его утомил. Но он собрался с силами и снова посмотрел на нас.

— Слушайте меня внимательно, — произнёс он твёрдо. — Стоит признать, что ситуация сложилась критическая. Группа практически уничтожена, как и вся материальная часть. Не вижу смысла это скрывать. В ближайшее время вы должны выйти на связь и доложить о ситуации. Командование должно знать, что я жив, и что мы продолжаем…

[1]В 1930–1940-х годах на советско-польской границе за мелкую контрабанду формально полагался административный штраф и конфискация товара — мелкий провоз товаров без тайников относился к «простой контрабанде» (ст. 83 УК РСФСР). Однако на практике из-за жесткой политической обстановки мелкий контрабандист почти гарантированно получал срок. Несмотря на «мягкость» закона о мелком промысле, в 1930-е годы граница с Польшей считалась в СССР «горячей точкой». Любое нелегальное пересечение границы (даже ради мешка сахарина) силовики трактовали через призму шпионажа и политики:

Статья за нелегальный переход границы: Контрабандиста ловили не на таможне, а в пограничной зоне («зеленая граница»). Автоматически включалась статья 84 УК РСФСР за незаконный въезд в СССР. За это давали до 3 лет лишения свободы.

Обвинение в шпионаже (ст. 58−6): НКВД рассматривал Польшу как главного вероятного военного противника. Обычного мелкого контрабандиста, перешедшего границу, часто заставляли признаться в том, что он «польский шпион» или переносит записки для подполья. Политическая 58-я статья означала от 10 лет лагерей до расстрела.