Я внимательно осмотрел рану: входное отверстие было небольшим, края — рваные и воспалённые. Вспухшие ткани вокруг раны стали неестественно горячими и плотными на ощупь. Из отверстия сочилась мутная желтоватая жидкость — гной, смешанный с сукровицей.

Кожа по краям раны лоснилась, сильно натянутая воспалением. Пуля ушла глубоко — через неповреждённые ткани её не нащупать.

Я выпрямился и повернулся к Соколову, который стоял в дверях кухни, бледный и перепуганный.

— Слушай меня внимательно, — произнёс я. — Мне нужно еще несколько вещей…

Соколов кивнул, судорожно сглотывая слюну.

— Первое: перекись, если есть, либо соль обычная, поваренная, либо марганцовка. Второе — стрептоцид. Белый такой порошок в таблетках или в баночке.

Соколов замер, моргая.

— Стреп… что?

— Стрептоцид! — повторил я терпеливо. — Белый порошок. В аптечке должен быть. Есть здесь аптечка?

— Кажется… кажется, есть… — забормотал Соколов. — Я сейчас!

— Вот и принеси. И ещё — пинцет, чтобы пулю из раны вытащить можно было.

Соколов растерянно посмотрел на свои руки.

— Пинцет… Щипцы… Не знаю… Может, ножницы маленькие принести? Или…

— Ладно, неважно, — махнул я рукой. — Тащи всё, что есть! Разберёмся по ходу пьесы. И давай быстрее!

Соколов кивнул и вылетел из комнаты, едва не споткнувшись о порог.

Я повернулся к Веберу. Гауптманн смотрел на меня тяжёлым, оценивающим взглядом, и на этот раз в его взгляде не было прежнего скепсиса. Я поискал глазами что-нибудь, что он мог бы закусить зубами. Нашёл на столе чистое полотенце, что притащил Соколов, и скрутил его в плотный жгут.

— Закусишь, как начнем…

Вебер взял полотенце и положил себе на колени.

— Хорошо.

Соколов вернулся минут через пять, запыхавшийся, с красными пятнами на щеках. Он принёс солонку с крупной солью, маленькую жестяную баночку с белым порошком и… маленькие узкие плоскогубцы с длинными тонкими губками.

— Стрептоцид нашёл… — пропыхтел Соколов, выставляя всё на стол. — И плоскогубцы… в ящичке с инструментами нашлись… Перекиси нет, как и марганцовки.

— Сойдёт, — кивнул я, беря плоскогубцы в руку и проверяя, как они смыкаются. Узкие губки — то, что нужно: войдут в раневой канал и ухватят скользкий свинец.

— Молодец. А теперь иди и как следует все это прокипяти. — И я всучил ему нож и плоскогубцы. И еще прокипяти полотенце!

Я взял одно из чистых полотенец, принесённых им ранее, и быстро разорвал его на несколько квадратных лоскутов. Медицинских тампонов у нас, естественно, не было, но их роль отлично выполняли куски ткани.

— Опустишь эти лоскуты в таз с крутым кипятком, — распорядился я, протягивая лоскуты предателю. — Пусть проварятся пару минут — это хоть как-то заменит стерилизацию. — Затем достанешь, дашь ему немного остыть и тщательно выжмешь. Для впитывания крови нужна сухая… Но ждать, пока она высохнет, некогда — чуть влажная тоже пойдет. Только хорошо отожми! И руки спиртом протри!

Соколов хотел было возразить, но, встретив мой взгляд, лишь кивнул и юркнул в коридор.

Я налил в кружку спирт и протянул Веберу.

— Пейте, герр Вебер. Залпом. И не морщитесь — сейчас это лучшее обезболивающее, которое у нас есть.

Гауптманн взял кружку, понюхал — и одним движением опрокинул в рот. Сглотнул, поморщился, и по его щекам разлился болезненный румянец.

— Добавки дам перед самой операцией, — предупредил я. — Пусть эта доза немного подействует.

Он кивнул, а я снял пиджак и засучил рукава рубахи. Руки я заблаговременно помыл, а сейчас тщательно обработал спиртом.

— Придётся расширить вход, — сообщил я немцу, — иначе пулю не достанем. Но сначала подготовим всё необходимое.

Поскольку ни перекиси, ни марганцовки здесь не было, я быстро приготовил тёплый солевой раствор — насыпал в кружку с кипятком пару щедрых ложек соли, размешал до растворения и остудил до терпимой температуры. Пока я готовил раствор, Соколов прокипятил мои «хирургические инструменты» и принёс их назад, вместе с отжатыми стерилизованными лоскутами ткани.

Я налил Веберу еще спирта, дождался, когда он его осилит, и приступил к ране. Для начала я решил основательно промыть раневой канал, вымывая из него сгустки крови, остатки омертвевших тканей и мелкие инородные частицы. Вебер дёрнулся, когда я прикоснулся к ране, но сжал в зубах жгут и не издал ни звука.

Я взял в руки нож, перехватывая его поудобнее. Вебер зажмурился, а я аккуратно рассёк края раны, расширяя вход. Ткани поддавались с неприятным влажным чавканьем, попутно я осторожно старался отделить уже омертвевшие куски плоти. Кровь потекла опять — тёмная, густая, почти чёрная.

Я тут же взял прокипячённый лоскут и аккуратно прижал его к ране, промакивая выступившую кровь. Затем я обильно полил раневой канал солевым раствором, вымывая из него грязь. Вебер дёрнулся, но сжал зубы на полотенце и не издал ни звука.

Когда рана стала относительно чистой, я осторожно ввёл лезвие ножа в расширенный раневой канал. Ткани были рыхлыми, отёкшими, горячими. Глубже, под слоем отёкшей плоти, я наткнулся на что-то твёрдое. Вот она — пуля! Я отложил нож, взял стерильные плоскогубцы и ввёл их узкие губки в рану. Нащупав пулю кончиком инструмента, я аккуратно раздвинул мышечные волокна, крепко ухватив край деформированной пули.

— Сейчас вытащу, — предупредил я. — Будет больно. Держитесь, герр Вебер.

Немец кивнул и судорожно вгрызся зубами в свёрнутое полотенце. Я потянул. Пуля не поддавалась — застряла в мышечных волокнах, зажатая поврежденной и опухшей плотью. Пришлось слегка провернуть плоскогубцы, расширяя путь, и резко потянуть на себя.

Вебер выгнулся дугой, из его горла вырвался глухой сдавленный хрип. Я вынул плоскогубцы из раны вместе с зажатой пулей. Расплющенный свинцовый «грибок», покрытый тёмной свернувшейся кровью, оказался у меня в руках. Тело барона обмякло — и я на секунду подумал, что он потерял сознание.

Но нет — Вебер открыл глаза, тяжело и хрипло дыша. Лицо — белое, как полотно, лоб покрыт крупными каплями липкого пота. Но взгляд — ясный.

— Вот, — произнёс я, показывая ему пулю. — Достал.

Гауптманн усмехнулся — криво и болезненно:

— Спасибо… Пушкарь…

Я бросил пулю на стол. Затем снова обильно промыл рану тёплым солевым раствором, вымывая остатки крови и мелкие частицы. Когда рана стала относительно чистой, я открыл жестяную баночку со стрептоцидом, густо присыпав им внутреннюю полость раны.

— Теперь главное, чтобы не началось нагноение, — произнёс я, сворачивая в плотный тампон чистый, прокипячённый лоскут. — Зашивать не будем — положим тампон для оттока, а сверху забинтуем.

Я аккуратно вложил тампон в рану, затем начал бинтовать. Вебер лежал в кресле, тяжело дыша. Глаза закрыты. Лицо — серое, землистое. Но, стоит признать, держался он молодцом.

— Рана серьёзная, Максим Константинович, — произнёс я, закончив бинтовать. — Сейчас я её обработал, как мог. Но воспаление уже пошло — это плохо. В ближайшие сутки-двое будет видно, возьмёт верх организм или зараза.

— Хрен ей, этой заразе, а не Макс фон Вебер! — прокаркал немец, закрывая глаза.

— Повязку будем менять часто. Промывать рану… Но вам нужен настоящий врач, герр гауптманн. Я, увы, сделал всё, что мог…

Вебер медленно открыл глаза. Посмотрел на меня — долго, внимательно.

— Будем надеяться, что наши войска вскоре возьмут это чёртов город, — тихо прохрипел он. — Идти к врачу сейчас нельзя…

— Вот и я о том же, — кивнул я. — Так что молите бога, чтобы организм ваш крепким оказался.

И чтобы до прихода немцев вы дотянули.

Вебер лежал в кресле с закрытыми глазами, его грудь тяжело вздымалась. Спирт начал действовать — черты лица разгладились, дыхание стало ровнее. Я молча собирал со стола окровавленные лоскуты, использованные тампоны и грязные тряпки.

Запах в комнате стоял тяжёлый — смесь спирта, крови, пота и того сладковато-тошнотворного аромата, который издаёт воспалённая, гниющая плоть. Соколов стоял в дверях, прижавшись спиной к косяку, и смотрел на меня широко раскрытыми глазами. В его взгляде читалась смесь ужаса и какого-то болезненного восхищения.

— Убери всё это, — бросил я ему, кивнув на стол с окровавленными тряпками. — И постарайся, чтобы никаких следов. Понял?

— Сожгу в титане, — Соколов судорожно кивнул, подхватил таз с кровавой водой и рванул из комнаты. Слышно было, как он спотыкается в коридоре, роняет что-то, матерится вполголоса.

Я повернулся к Веберу. Гауптманн приоткрыл один глаз, посмотрел на меня.

— Откуда ты такой взялся, Пушкарь? — хрипло произнёс он. — Всё-то ты можешь, всё-то ты умеешь…

Я пожал плечами:

— Жизнь научила, Максим Константинович.

Барон закрыл глаза, и я подумал, что он заснул. Но через минуту Вебер снова заговорил — тихо, почти шёпотом, словно боясь растратить последние силы.

— Слушай меня, Пушкарь… Ситуация — хуже некуда. Сеть уничтожена. Остались только мы с тобой, да эта чернильная душа на кухне… Связи с командованием нет…

— Есть связь, Максим Константинович, — ошарашил я Вебера. — Фичу мне удалось вытащить вместе с рацией. Что с остальными случилось — не знаю — перестрелка была жуткая.

— Что ты сказал? — Немец резко дернулся на кресле, что мне с трудом удалось его удержать. — Рация и радист уцелели?

— Уцелели, — подтвердил я, и Вебер обмяк в кресле.

— Рассказывай! — решительно потребовал он из последних сил.

— Может, отдохнёте сначала, герр Вебер? — спросил я. — Сейчас-то я от вас никуда не денусь…

— Нет… Сейчас… — выдохнул он.

Я устало уселся на табурет рядом с креслом Вебера.

— Я услышал выстрелы в саду, — начал я, глядя ему в глаза. — Но я не побежал туда, сломя голову — нужно было осмотреться… Я осторожно подобрался к кустам и увидел Профессора. Он метался между яблонь и палил из «ТТ» в белый свет, как в копеечку. Но в кого он палил, я так и не рассмотрел.

— В меня, Пушкарь… — злобно оскалился немец. — Они хотели отнять мои фамильные драгоценности… И, черт, им удалось лишить их меня! Айболита я ликвидировал, а вот Профессор…

— Он тоже мертв, Максим Константинович — я видел, как его подстрелил милицейский патруль.

— Туда ему и дорога! А как ты уцелел? Повезло, как обычно?

— Как обычно, — не стал я спорить. — Мне удалось уйти, и пошёл к базе на старом кожевенном заводе — других мест, где отсидеться, у меня не было. А нашу базу, где мы жили…

Вебер слушал, тяжело дыша. Его лицо оставалось бесстрастным, но я видел, как ходуном желваки на его лице.

— Что потом?

— Пришёл на базу, — продолжил я, подбирая слова. — К Корявому, Фиче и остальным. Думал, там отсижусь, пока вы не появитесь… Но хрен там — я только зашел, как дверь на первом этаже вынесли к чертям! Чекисты. Много. И все с автоматами.

Вебер тяжело сглотнул.

— Положили почти всех… Не знаю, может, кто еще кроме нас с Фичей уцелел… Он молодец, не растерялся, и когда буча началась — рацию в охапку, и ноги сделал. Через канализацию, по старым дренажным штольням. Отбиваться резона не было — красных нагнали столько… Рацию я тащил на своём горбу — а она тяжеленная, зараза… — Я сделал паузу, глядя на Вебера.

Немец слушал внимательно, но пока молчал.

— Максим Константинович, — тихо произнёс я, — ты же понимаешь: если бы я не побежал сразу за Фичей — там бы со всеми и остался. Других вариантов вообще не было. А так и рацию спас, и радиста.

Вебер медленно кивнул, признавая мою правоту.

— Согласен, Пушкарь, вовремя сообразил, что уходить надо… — Он поморщился от боли в плече. — А без рации…

— Вот и я так подумал, — кивнул я. — Поэтому и тащил эту гробину на себе, да и Фичу тоже, хоть он и трусом изрядным оказался…

— Зато радист хороший, — проскрипел немец. — Дальше что было? — спросил он.

— В промзоне в какой-то норе затаились, — ответил я. — Там потайных нор хватает. Сидели там сутки. Фича от страха и голода совсем раскис. Денег у нас — ноль, документов нормальных — тоже. Жратвы нет…

Я замолчал, вспоминая, как мы с Судоплатовым и Фичей придумывали это.

— На вторую ночь я понял: если мы не раздобудем деньги и жратву — сдохнем раньше, чем фрицы к Рославлю подойдут. В общем, ствол у меня имелся, патроны тоже.

Вебер приподнял бровь:

— И что? Получилось? Или опять повезло?

— Как говорится — хошь верь, а хошь проверь! Повезло, — я развёл руками. — Темно уже было — а на дороге машина легковая стоит — «ЗиС-101». Заглохла, похоже. Водитель вышел, капот открыл — ему Фича по темечку кирпичом и приложил. А того, который в салоне сидел, я пристрелил. Но главное не это — при нём портфель был. И в этом портфеле — документы. Я открыл, а там такое…

Вебер широко раскрыл глаза. Даже сквозь боль и слабость я увидел, как в них вспыхнул профессиональный интерес.

— Майор, — тихо произнёс я, — фельдъегерской службы. Вёз почту для особого отдела и штаба армии.

— Что там? — прохрипел Вебер.

— Фича, когда эти бумаги увидел, чуть в обморок не упал. Мы поняли — это наш шанс на новую жизнь, Максим Константинович. Даже если вас тоже нет в живых… Простите… В папке были приказы, дислокация войск и много чего еще… Мы срочно передали все это по рации…

— Что вы сделали? — не поверил Вебер.

— Передали сведения по рации, — повторил я. — Только жратвы от этого не прибавилось, да и место пришлось менять, чтобы не засекли. Информации было много, пришлось несколько раз на связь выходить, — «признался» я. — Командование даже благодарность нашей группе объявило…

— А про разгром группы сообщили? — выдохнул гауптманн.

— Нет, не успели, — виновато пожал я плечами. — Связь была нестабильная, сеансы короткие — передавали только самое срочное, по шифровкам. А о разгроме базы… просто не до того было, бежали как.

— Может, оно и к лучшему… — просипел немец. — А на рынке ты как оказался?

— Так жрать хотелось, герр Вебер. Вот и пришлось наняться к одной спекулянтке за еду — нарываться больше не решились, и так после убийства майора шухер по всему городу пошёл.

— Ты поразительно везучий, Пушкарь, — произнес Вебер после небольшой паузы. — Не появись ты на рынке, я бы тебя не заметил… А так у нас появился шанс… Документы действительно были такими серьёзными?

— Обижаете, Максим Константинович! Не документы — настоящая находка! Когда принесу — сами ахнете!

— Сможете сюда с Фичей пробраться? — уточнил Вебер.

— Мы-то? Да легко. Только вот рацией рисковать не хочется. Она у нас в надёжном месте спрятана.

— Вот пускай там и лежит, — распорядился Вебер. — А вас я жду вечером вместе с Фичей… и теми документами…

Я кивнул, поднимаясь с табурета, и ответил:

— Вечером будем, Максим Константинович.

Вебер тяжело кивнул, его взгляд уже уплывал в сторону — барон выдохся. Я вышел из квартиры, осторожно прикрыв за собой дверь, спустился на первый этаж и вышел на улицу. На рынке всё было по-прежнему: толпа беженцев, торговки, спекулянты. Но я точно знал, что за мной наблюдают.

Я свернул в первую подворотню, затем в глухой двор, путая следы и проверяя, не следит ли кто за мной. Но слежки не было — людей у Вебера действительно не осталось, кроме Соколова. Но я всё равно ещё попетлял по городу, чтобы быть в этом абсолютно уверенным.

В установленном месте меня уже ждала чёрная «эмка». Дверца приоткрылась, и я скользнул в салон.

— Поехали, — коротко бросил майор Судоплатов.

— Ну что, «Мастер огня», докладывай. Как прошла операция по установлению контакта?

Я выдохнул, откидываясь на спинку сиденья.

— Контакт установлен, товарищ майор государственной безопасности.