Уже на следующее утро меня пристроили помощником к полной голосистой старухе, которую все называли, не иначе, как баба Настя. Эта пронырливая бабка торговала на рынке овощами со своего, как она всем рассказывала, огорода — картошка, огурцы, капуста, редиска, пучки укропа и лука — всё это было разложено на её дощатом прилавке, сколоченном из старых ящиков.

Ещё до рассвета меня высадили из неприметной «полуторки» в районе частного сектора, и к домику старухи я добирался уже на своих двоих. Улица была узкая, кривая, с покосившимися заборами и палисадниками, в которых буйствовала крапива да одичавшая малина.

Дом бабы Насти я нашёл без труда — крепкая ладная изба с резными наличниками, добротный двор с палисадником. Но никаких грядок с зеленью, ни парника, ни даже картофельных кустов не было и в помине.

Как меня пристроили к этой торговке, я не спрашивал — такие подробности были мне ни к чему. Вечер я потратил на баню и восстановление сил — утренний бой меня серьёзно измотал.

— Кто там шастает? — донёсся со двора недовольный женский голос, когда я подошёл к калитке.

— Баба Настя? — спросил я. — Я — Иван, от Сергеича. Вам в помощники.

Калитка со скрипом отворилась, и на улицу выглянула старуха. Седые волосы были собраны в тугой пучок под платком. Лицо — круглое, румяное, с хитринкой в маленьких, бегающих глазках. Она прищурилась, оглядела меня с ног до головы и недовольно фыркнула, оценив мою слегка потрёпанную физиономию — рукопашка с немцами не прошла для меня бесследно.

— Ну и видок у тебя, паря… Ладно, заходь, коли пришёл — не торчи в воротах!

Я шагнул во двор, старуха захлопнула за мной калитку и, кряхтя, повела меня к крыльцу. По дороге она не умолкала ни на секунду.

— Опять мне Сергеич своего нахлебника на шею посадил! — ворчала она, поднимаясь по ступенькам. — Помоги, баба Настя, да помоги… Развелось в последнее время дармоедов! Война, видите ли, голод, видите ли… А мне бы кто помог?

— Баба Настя, — тихо произнёс я, — я не дармоед. Как раз помогу! Работать я горазд!

— Ой, тоже мне, работник нашёлся! — всплеснула она руками. — Худой, как щепка, рожа побитая, глаза ввалились… Как работать-то будешь?

— Хорошо буду, — ответил я.

Бабка скептически хмыкнула, но спорить не стала. Завела меня в избу, усадила за стол, накрытый чистой скатертью, и поставила передо мной миску с дымящейся картошкой, кусок сала и кружку парного молока.

— Ешь давай, — буркнула она.

Я не стал отказываться. Картошка была рассыпчатая, с укропом, сало таяло во рту, а молоко — просто бесподобно. Я уплетал за обе щёки, а бабка Настя, подперев подбородок рукой, наблюдала за мной с нескрываемым любопытством.

— Ладно, — вздохнула старуха, — помощь мне действительно нужна. Поешь — и за работу. Сергеич твой мне, конечно, родня, и я его уважаю, но если будешь плохо работать — выгоню!

Когда я доел и запил всё молоком, бабка Настя поднялась, крякнула и махнула рукой в сторону двора:

— Идём, работничек. Покажу тебе фронт работ…

Мы вышли во двор. У сарая, под навесом, стояла большая деревянная тачка на одном колесе — видавшая виды, с потемневшими от времени бортами. Рядом в сарае — гора мешков с картошкой, ящики с огурцами, капустой, редиской, пучки укропа и лука, перевязанные бечёвкой.

— Вот, — ткнула пальцем старуха. — Загрузишь в тачку пяток мешков картохи, по ящику помидорков и огурчиков! И зелени не забудь. Да смотри, не раструси её по дороге — она у меня нежная, с собственного огорода! — И старуха хитро ухмыльнулась.

Я тоже еле сдержал усмешку — «с собственного огорода», ага. Видел я её плантации.

— Понял, баб Настя. Сделаю в лучшем виде.

— То-то же! — кивнула она, усаживаясь на завалинку и доставая из кармана фартука семечки. — А я посмотрю, как ты работать будешь. Не ленись, Ванюша!

Я скинул пиджак, засучил рукава рубахи и принялся за работу. Я сноровисто уложил мешки в тачку, складывая их аккуратно, сверху поставил ящики с овощами. Вскоре тачка была нагружена под завязку, а горка мешков и ящиков перевязана для пущей надёжности толстой бечёвкой. Я вытер едкий пот, заливающий глаза, рукавом и выпрямился.

— Ну, — протянула бабка Настя, — а ты, Ванька, оказывается, не совсем рукожоп.

Она поднялась с завалинки, отряхнула юбку и подошла к тачке.

Проверила, основательно ли все держится в телеге, затем подтянула бечёвку и довольно кивнула:

— Ну, поехали, что ль? Вези аккуратно — продукты нынче дороги!

Я ухватился за ручки, навалился всем весом на телегу, толкая её вперёд. Колесо противно заскрипело, но тачка послушно тронулась с места. Баба Настя зашагала рядом, поправляя на ходу платок.

— На рынке не болтай много! — наставительно произнесла она. — И покупателям не груби.

— Понял, баба Настя, — кивнул я. — Не привык я языком чесать, и вежливости учён.

И мы тронулись в путь — скрипучая тачка впереди, ворчливая старуха рядом, а впереди — рославльский рынок. Солнце только-только взошло, окрашивая крыши домов в бледно-розовый цвет, город уже просыпался — мычали коровы, лаяли собаки, орали петухи.

Я вёз тачку, а бабка Настя уже вовсю рассказывала, почём нынче картошка, как торговаться с покупателями и почему лучше брать за товар не деньгами, а «натурой».

Прифронтовой рославльский рынок — в простонародье «толкучка» — располагался на обширной площади и в эти дни напоминал скорее стихийный лагерь беженцев, чем обычные торговые ряды. Тысячи людей, что текли из захваченных немцами районов, стараясь как можно быстрее уехать подальше от фронта, пытались сбыть за бесценок какие-то пожитки, чтобы элементарно разжиться едой.

Здесь все торговали всем, что могло хоть как-то утолить голод, согреть или дать призрачную надежду на спасение. Площадь была набита гудящей толпой и пропитана запахом немытых тел, конского навоза, табачного дыма и кислой капусты.

По рядам ходили изможденные беженцы, меняющие на еду, что придётся: вышитые рушники, серебряные ложки, нательные кресты, попадались даже добротные дореволюционные самовары и зимние вещи. Рядом суетились спекулянты — шустрые подозрительные мужички в серых пиджаках, предлагающие дефицит: соль, спички, керосин, кусковое мыло.

— Здесь! — распорядилась баба Настя, указав на небольшой прилавок в первом ряду, сколоченный из досок.

Я сноровисто разгрузил телегу, помогая старухе, разложить товар на прилавке. Баба Настя тут же принялась торговаться с какой-то женщиной, что пыталась выменять несколько килограммов картошки на старинный серебряный поднос.

Но всё моё внимание было приковано не к подносу, а к зданию напротив, где, по нашим сведениям, скрывался раненый резидент Абвера. Бабка тем временем с жаром доказывала покупателям, что весь её товар — с собственного огорода, что она, мол, с утра до ночи в земле копается, что у неё и картошка своя, и огурцы свои, и капуста своя.

Первый день на рынке пролетел в бесконечной суете. Я таскал мешки, разгонял воришек-беспризорников, отпускал плоские шутки стоявшим рядом на лотках хабалистым тёткам. К вечеру, когда солнце скрылось за крышами, а на площадь легли длинные фиолетовые тени, мы с бабой Настей свернули торговлю. Ничего так и не произошло — Вебер не дал о себе знать.

Второй день начался так же, как и первый, только сегодня баба Настя, видимо, хорошо выспалась и потому меньше бухтела. Я молча таскал ящики, отгонял шуструю детвору, норовящую стянуть огурчик, и внимательно «сканировал» толпу, время от времени бросая взгляды в сторону нужных мне окон, но разглядеть что-либо не представлялось возможным.

Ближе к обеду к нашему с бабкой прилавку подошёл какой-то мужик. Ничем не примечательный — поношенный серый пиджак с поднятым воротником и кепка, надвинутая на самые глаза. Лицо — бледное, покрытое мелкой испариной, глаза нервно бегают по сторонам.

Он сделал вид, что рассматривает связки лука, перебирая их дрожащими пальцами, но что-то в нём меня насторожило. Я сначала даже не понял, кто это — обычный покупатель, которых на рынке масса. Но потом мужик поднял голову, и я увидел его глаза — испуганные, лихорадочные, бегающие.

Я на секунду замер, пытаясь вспомнить, где я мог его видеть. Чёрт возьми, да это же Соколов! Только сейчас он был сам на себя не похож. Мотнув незаметно головой, предатель показал, чтобы я отошел с ним в сторону.

— Баба Настя, я отлучусь на минутку, — бросил я старухе, которая как раз увлечённо торговалась с каким-то толстым мужиком за ведро картошки.

— Давай-давай! Только быстро, не отлынивай от работы! — крикнула она мне в спину, продолжая увлеченно спорить с мужиком.

Соколов потащил меня сквозь толпу, петляя между тележками и лотками, пока мы не нырнули в узкий, тёмный переулок за рядами. Он резко остановился и впился в меня взглядом, полным ужаса и недоумения.

— Пушкарь⁈ — выдохнул он, и голос его предательски задрожал. — Ты же… Пушкарь, я не ошибся?

Я нахмурился, придал лицу максимально злобное выражение и тихо прошипел:

— Какой я тебе, нахрен, Пушкарь, дядя? Вали отсюда, ошибся ты!

Соколов нервно дёрнулся, оглядываясь на выход из переулка.

— Выход из окружения, трясина, совместный побег, Вебер жив… — горячо зашептал он.

— Заткнись! — оборвал я предателя, шагнув ближе и схватив его за грудки. — Ты что еще за хрен с горы? Откуда ты меня знаешь? И как на меня вышел? На чекистов работаешь? Говори, падла, а не то придушу!

Соколов нервно сглотнул, его вспотевшие пальцы вцепились в мои руки, пытаясь ослабить хватку, но тщетно.

— Я… я действительно тебя не знаю… Но не чекист, я свой! — зашептал он, часто моргая. — Я знаю Максима Константиновича… Вебера… Это он тебя увидел…

— Кто увидел? — рыкнул я, тряхнув предателя.

— Вебер! — выдохнул Соколов. — Он выглянул в окно… на рынок… Из дома напротив… Увидел тебя за прилавком, узнал.

Я слегка ослабил хватку, но не отпустил его воротник.

— А ты кто такой?

— Я… я тоже его человек, — затараторил Соколов. — Я тоже в группе. Именно я доставал в комендатуре чистые бланки, новые печати и пароли на пропуска.

Я кивнул, делая вид, что перевариваю информацию.

— Так вот ты какой, северный олень, — протянул я, немного смягчая тон, но всё ещё изображая настороженность.

— Какой олень? — округлил глаза Соколов, не понимая о чём это я.

— Ты — олень! — усмехнулся я, отпуская пиджак ублюдка. — Барон упоминал, что у него в комендатуре есть свой человек. Но я с тобой ни разу не пересекался. Соколов жадно глотнул воздуха, протирая шею:

— Да, мы с тобой не встречались — Вебер не хотел, чтобы меня знали в лицо.

— Ладно, допустим, — сказал я, внимательно глядя ему в глаза. — Раз ты его человек… А где сейчас сам Барон?

Соколов нервно поправил кепку, его руки всё ещё мелко дрожали.

— Барон здесь, — прошептал он, ткнув пальцем в сторону рыночной площади. — Прямо напротив рынка, в доме на втором этаже. Пошли, вам надо увидеться.

Я кивнул, отпуская воротник урода.

— Веди, — коротко бросил я. — Только предупреждаю… — Я демонстративно вытащил из кармана ТТ и передёрнул затвор. — Если что не так — первым ляжешь!

— Нет-нет! — закивал Соколов, лихорадочно вытирая ладонью пот со лба. — Всё чисто!

Мы вышли из переулка, стараясь не привлекать внимания. Соколов шел впереди, сгорбившись и пряча лицо в поднятый воротник. Я держался чуть поодаль, изображая случайного прохожего, но правая рука лежала в кармане пиджака, сжимая рифлёную рукоять «ТТ».

Дом оказался старой дореволюционной постройки, с толстыми стенами и высоченными потолками. Мы поднялись на второй этаж. Соколов остановился перед дверью и постучал особым образом. Затем сам же открыл замок и жестом пригласил меня внутрь.

В квартире было темно — окна закрыты плотными бархатными шторами. Воздух был густым, тяжелым — в нос ударил резкий запах карболки. В глубине комнаты, в старом кожаном кресле, сидел Вебер. Он выглядел скверно. Лицо осунулось, покрылось серой бледностью, губы пересохли и потрескались.

Левая рука была перебинтована и прижата к груди косынкой — бинты уже успели пропитаться темными бурыми пятнами. Но глаза… Глаза у барона горели тем же хищным огнем, что и раньше. Он был ранен, измотан, загнан в угол, но не сломлен. Да, таких противников невозможно сломить, их можно только уничтожить.

Увидев меня, Вебер замер. Его пальцы, лежавшие на коленях рядом с «Вальтером», едва заметно напряглись.

— Точно Пушкарь… — тихо произнес он. Его голос был хриплым, срывающимся. — Так и знал, что ты уцелеешь в этой кровавой свистопляске.

— Уцелел, Максим Константинович, — ответил я. — Я думал, что вас вместе со всеми… того…

Вебер усмехнулся, но усмешка вышла кривой и болезненной.

— Меня сложнее убить, чем тебе кажется, Пушкарь. Садись.

Я отодвинул стул и сел напротив его кресла. Соколов юркнул на кухню.

— Как выбрался? — спросил Вебер, не сводя с меня тяжелого, оценивающего взгляда. — После перестрелки? Там оцепили весь квартал.

— Повезло, — неопределённо пожал я плечами. — А что вообще произошло?

— Айболит… — ответил гауптманн. — Он нашёл моё золото в тайнике… Жадная уголовная тварь! Вместе с Профессором они надумали меня убрать и смыться с наследством. Но убить меня им не удалось.

— Они оба сдохли? — уточнил я, хотя отлично об этом знал.

— А ты как думаешь?

— Туда им и дорога. На уголовников полагаться нельзя — подведут в самый ответственный момент.

Вебер замолчал, продолжая пронзительно сверлить меня взглядом.

— Как ты уцелел, Пушкарь? — вновь повторил он свой вопрос. — База на кожевенном заводе тоже уничтожена. Её кто-то сдал чекистам…

— Ну, да, логично, — не стал я тут же отпираться, выбрав совершенно другую тактику, — если кто-то уцелел — тот и навёл. Я бы сам так подумал. Вот только вы, Максим Константинович, до сих пор здесь, а не в подвалах НКВД.

— Ты прав, — тихо произнес он. — Если бы ты был чекистом, меня уже взяли. Прости, Пушкарь. Нервы…

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Ситуация сложилась критическая, — наконец продолжил гауптманн, немного отдышавшись. — Задание провалено, сеть уничтожена. Агенты мертвы, а я серьёзно ранен. Из всей группы остался только ты, да трусливая чернильная душонка, — он кивнул в сторону кухни, где скрылся Соколов. — Наша задача — продержаться несколько дней до взятия города войсками вермахта. Только боюсь, что без врача я не дотяну…

Я внутренне выругался, лихорадочно прикидывая варианты. Если этот говнюк сдохнет от заражения крови, моя легенда под именем «Пушкарь» пойдет лесом. Вебер мне нужен живым.

— Я пытался сам… но не смог… — тяжело дыша, продолжил гауптманн. — А этот… помощник… — Я понял, что он имеет ввиду Соколова. — Его штормит от одного вида крови… Врача мне надо, Пушкарь…

— С врачом проблема, Максим Константинович, — произнес я твердо, поднимаясь со стула. — В городе такой шухер стоит… Но рану действительно надо чистить. И пулю доставать. Если разрешите, я могу попробовать.

— Ты? Артиллерист? — Вебер скептически усмехнулся. — Не смеши меня… Хотя… — тихо произнес он, и в его голосе послышалось раздумье. — В болоте, когда мы с Дороховым шли… Костюк, да? Я видел. Как рану ему чистил, как порох жег… — Вебер сделал паузу, тяжело сглотнув. Он снова посмотрел мне в глаза, и на этот раз в его взгляде не было прежнего скепсиса. — Ладно… Попробуй. Хуже всё равно не станет.

— Соколов! — позвал я. — Спирт есть или водка? Еще кипяток нужен. Чистые тряпки… Живо!

Появившийся в дверях Соколов кивнул и снова юркнул на кухню, а я подошел к креслу.

— Терпеть придется, барон, — тихо произнес я. — Будет больно. Но если хотите дожить до прихода немцев — придётся потерпеть.

Гауптманн лишь стиснул зубы и кивнул. Я начал осторожно развязывать старую повязку — бинты намертво прилипли к краям раны, так что пришлось повозиться, чтобы от них избавиться. Когда я снял верхний слой, в нос ударил тяжелый, сладковатый запах начинающегося воспаления. Кровотечения уже не было, рана затянулась коркой, но ткани вокруг багрово вспухли, а из глубины сочилась мутная желтоватая жидкость.

Соколов вернулся, неся таз с кипятком, бутылку спирта, кухонный нож с тонким лезвием.

— Придется резать, герр гауптманн, — сообщил я немцу. — Пуля ушла глубоко, и сама не выйдет.

— Давай уже, не тяни! — произнёс Вебер и зажмурился.