Я откинулся на спинку сиденья — меня сейчас натурально начало подтряхивать. Но не от горячки боя, в котором меня неоднократно могли убить — такое состояние для меня как раз было привычным. А от осознания того, что история, благодаря мне, менялась.

Причём менялась прямо сейчас, на моих глазах — резко сворачивала на другие рельсы. Качалов уже не погибнет под Старинкой. Двадцать восьмая армия не окажется в котле. Тридцать восемь тысяч наших солдат не попадут в плен. Так что в голове у меня крутился настоящий водоворот разнообразных мыслей.

— А что с наступлением? — спросил я. — Если мы отходим за Десну…

— А наступление, Коля, продолжается, — Егор Фомич хитро прищурился, — но только для немцев. Мы же скрытно отходим, стягивая резервы и оставляя на наших прежних позициях лишь видимость присутствия войск. Пусть Гудериан думает, что мы всё ещё готовимся переть на запад. И когда его танковые клинья сомкнутся там, где нас уже не будет… — он сделал паузу, — … тогда мы сами ударим им во фланги. Уже по немецким растянутым коммуникациям.

— Значит, покажем фрицам Кузькину мать? — усмехнулся я.

— Ещё как покажем — и армию сохраним! В связи с этим Колесников хочет тебя видеть лично. Да и не только Колесников, командарм тоже хочет с тобой поговорить.

— Да я уже, вроде бы, всё рассказал, Егор Фомич, — ответил я. — Думаю, что ничего нового не скажу. Мне бы лучше со своими…

— Ну, начальству виднее, Коля, — подмигнул мне полковой комиссар. — Скажу только, что тобой заинтересовались на самом верху.

— Да чего я такого сделал? — пожал я плечами. — Мне бы снарядов побольше…

— Мне уже Ким рассказал, как ты сегодня отличился, — покачал головой Егор Фомич. — И сколько танков ты подбил, и сколько пехоты положил, и про твою сапёрную лопатку тоже… Уникальный ты человек, Николай.

— Да ладно вам, Егор Фомич. Любой на моём месте…

— Любой на твоём месте уже бы сдох десять раз, — спокойно перебил меня полковой комиссар. — А ты — жив. Вот в чём разница.

Я не стал спорить с этим утверждением — бессмысленно, да и не хотелось. Ведь я знал, что комиссар верно подметил: любой нормальный человек на моём месте не выжил бы.

— Да просто повезло, товарищ полковой комиссар. Да и не считал я эти танки — не до того было.

— В который раз подряд повезло, товарищ старший сержант? — в тон мне произнёс Егор Фомич. — А танков, к твоему сведению, было восемь. Восемь, Коля!

— Восемь, — повторил я, словно пробуя это слово на вкус. — А мне показалось — штук пять, не больше. Не до подсчётов было, товарищ полковой комиссар. Когда на тебя прёт огромный стальной гроб на гусеницах, да ещё и не один — считать некогда.

— Ну-ну, — усмехнулся Егор Фомич. — Скромность, конечно, украшает. Но восемь подбитых танков за один бой — это тебе не «повезло». Это мастерство. Плюс пехота, которую ты картечью и осколочными косил. Плюс рукопашная лопаткой. Знаешь, что мне Ким сказал, когда я его спросил про тебя?

— Что?

— Он сказал, что ты, товарищ старший сержант, настоящее смертельное оружие для фрицев.

Я невольно хмыкнул, но опять не стал возражать. Оружие, так оружие. Может быть, именно с такой целью судьба забросила меня в эти суровые годы. Егор Фомич помолчал, глядя в окно, а затем произнёс — уже другим тоном, тише и серьёзнее:

— И ещё, Коля… Тобой заинтересовались на самом верху.

— И что? — спросил я осторожно.

— А то, Коля, — усмехнулся комиссар, откидываясь на спинку сиденья, — то, что ты сделал в Рославле — внедрение в группу и её ликвидация, сведения о наступлении немцев, предложение радиоигры с Абвером — это не уровень старшего сержанта-артиллериста. Это уровень, — он сделал паузу, — куда более серьёзный. И там, наверху, это тоже поняли.

— Егор Фомич, — нахмурился я, — вы к чему это?

— К тому, Коля, — комиссар посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом, — что после разговора с бригадным комиссаром Колесниковым и командармом Качаловым, твоя жизнь может… измениться…

— В каком смысле?

— В самом прямом, — ответил Егор Фомич. — Ты ведь сам понимаешь: совершенно неподготовленный человек, который за несколько дней умудрился внедриться в резидентуру Абвера, стравить диверсантов между собой, ликвидировать крупную диверсионную группу, захватить рацию с шифрами и радиста, а потом ещё и глобально повлиять на принятие решений в Ставке… Такого человека надо использовать, а не держать у «сорокопятки».

— Моё место — у пушки, — упрямо произнёс я.

Егор Фомич рассмеялся — негромко, но искренне.

— Я так и думал, что ты такое скажешь. Ведь ты настоящий истребитель танков! Мастер огня! Но послушай меня внимательно: я не говорю, что тебя заберут из батареи прямо сегодня. Или завтра. Я говорю, что о тебе теперь знают там… — Он ткнул пальцем в потолок. И помнят. И когда придёт время — а оно придёт, поверь мне — ты не сможешь отказаться. Война, и приказ командования нужно будет выполнить любой ценой!

— Егор Фомич…

— Не перебивай, — мягко остановил он меня. — Я тебя просто предупреждаю, чтобы ты был готов к такому повороту. Ведь ты нужен там, где твои мозги и твои руки принесут больше пользы. А то, что ты сегодня восемь танков сжёг — это, конечно, поражает. Но то, что ты сделал в Рославле, помогло спасти целую армию! Так что, сам понимаешь…

Я молчал, глядя в окно, и понимал, что Егор Фомич прав.

— Понимаю, Егор Фомич, — произнёс я.

— Вот и молодец! — кивнул комиссар. Он потянулся к карману гимнастёрки, извлёк помятую пачку папирос и щёлкнул зажигалкой. Сизый дым поплыл к приоткрытому окну, смешиваясь с пылью просёлочной дороги. — А теперь, Коля, слушай сюда, — произнёс Егор Фомич, затягиваясь. — В штабе тебе предстоит встретиться ещё с одним человеком, прилетевшим из Москвы по твою душу… Ну, не только по твою, конечно…

— Кто? — насторожился я.

— Майор государственной безопасности Судоплатов, Павел Анатольевич. Особая группа НКВД. Лично курирует продолжение нашей радиоигры с Абвером.

— И что ему от меня нужно?

— А вот это, братец, ты у него сам и спросишь, — усмехнулся Егор Фомич.

Машина подпрыгнула на очередной колдобине, и я едва не приложился головой о потолок «эмки» — автомобиль свернул с просёлка на узкую лесную дорогу, и кроны сосен сомкнулись над нами, отрезая небо. Сразу стало сумрачно и прохладно.

— Приехали, — произнёс Егор Фомич. — Дальше пешком.

Мы выбрались из «эмки». Я размял затёкшие ноги и вдохнул полной грудью — воздух здесь был другой, густой, хвойный, пусть и с примесью пороховой гари, я это ещё в прошлый раз приметил. Лес вокруг стоял плотной стеной, и где-то в его глубине, замаскированный сетками и брёвнами, прятался полевой командный пункт 28-й армии.

— Идём, — бросил Егор Фомич, направляясь по тропинке между стволами.

Мы прошли три заградительных поста. На каждом Егор Фомич предъявлял документы, перебрасывался парой слов с часовыми, и нас пропускали дальше. На последнем посту, у самого блиндажа, часовой козырнул и посторонился.

Внутри блиндажа, как и в предыдущее моё посещение, было тесно и шумно — всё гудело, как растревоженный улей. Егор Фомич уверенно повёл меня сквозь эту суету, мимо связистов, мимо картографов, склонившихся над столами, и остановился у дощатой двери в дальнем конце блиндажа. Коротко стукнул костяшками.

— Войдите!

Мы вошли. За столом, заваленном картами, сидели трое: Колесников — с ним я уже был знаком ранее, а рядом — генерал-лейтенант Качалов. Плотный, широкоплечий, крепко сбитый мужик лет пятидесяти. Лицо — широкое, скуластое, с тяжёлым волевым подбородком, выдававшим в нём природную крестьянскую мощь и упрямство.

Его широкое лицо осунулось от чудовищной усталости, но спина оставалась прямой, словно он кол проглотил. А взгляд серых глаз, которым он буквально в меня впился, был твёрдым и прямым. Такого командарма сломать — нечего и думать — его можно только убить.

И третий — среднего роста, крепкий, не старше тридцати пяти, но уже целый майор госбезопасности. А это, на минуточку, армейский полковник! Круглое лицо, внимательные цепкие глаза, тёмные волосы зачёсаны назад. Он сидел чуть поодаль, не за столом, и наблюдал за нами с тихим, почти домашним любопытством, покуривая папиросу. Судоплатов.

— Товарищ командарм, — как старшему по званию обратился к Качалову Егор Фомич, — по приказанию бригадного комиссара старший сержант Сиротинин доставлен!

Качалов медленно поднялся из-за стола, обошёл его и остановился в двух шагах от меня. Долго смотрел — молча, тяжело, оценивающе. Видок, конечно, у меня был ещё тот. Потом протянул широкую, мозолистую ладонь и крепко пожал мою руку. Хватка у него была поистине медвежья.

— Спасибо, товарищ старший сержант! — сказал он низким грудным голосом, проигнорировав мой внешний вид (либо его заранее предупредили, что выдернули меня прямо после немецкой атаки). — За всю нашу армию спасибо!

— Служу Советскому Союзу, товарищ генерал-лейтенант! — выдохнул я.

Качалов удовлетворённо кивнул и вернулся на своё место.

— Садись, Сиротинин, — произнёс Колесников, указывая на табурет, — и ты, Егор Фомич, тоже.

Я сел, а вот майор госбезопасности, наоборот, поднялся и подошёл ко мне:

— Судоплатов, Павел Анатольевич. А ты, стало быть, тот самый «Мастер огня»?

— Так точно, товарищ майор госбезопас… — подскочил я на ноги, но Судоплатов придержал меня за плечо.

— Сиди-сиди, Николай. Успеешь ещё, — Судоплатов обошёл меня по кругу, словно разглядывая диковинную зверюшку в зоопарке. Потом уселся обратно на свой стул, закинул ногу на ногу и затянулся папиросой. — Значит, ты у нас тот самый артиллерист, который за несколько дней умудрился сделать такое, что не каждый подготовленный агент сделать может?

— Да, товарищ майор государственной безопасности, — кивнул я, чувствуя себя немного неуютно под его внимательным, почти ласковым взглядом. Именно такие взгляды, как я знал по собственному опыту из той, другой жизни, бывают у людей, которые умеют выворачивать собеседника наизнанку без единого крика и без единого удара «кулаком по столу». — Случайно получилось… наверное…

— Случайно получилось? — повторил Судоплатов, словно пробуя мои слова на вкус. — А знаешь, Николай, что мне в тебе нравится? Что ты не пытаешься казаться умнее, чем есть. Сидишь вон, в заштопанной наскоро гимнастёрке в штабе армии, с такой рожей, которую словно только что из мясорубки вытащили, и говоришь запросто с майором госбезопасности, когда другие уже бы обделались десять раз. А ведь ты, если разобраться, сделал больше, чем многие из моих опытнейших агентов. Что скажешь, товарищ старший сержант?

Комплименты, пусть и такие странные, от людей, подобных Судоплатову, всегда меня настораживали. Потому что за ними обычно следовало что-то такое, от чего отказаться было уже невозможно. Я усмехнулся уголками губ, помолчал немного, а затем ответил:

— Так я это, товарищ майор госбезопасности, уже давно обделался, когда в одиночку под Сокольничами фрицев отстреливал. Да и сегодня слегка тревожно было…

— Слегка тревожно? — расхохотался в голос Егор Фомич, перетянув внимание присутствующих на себя. — Вы послушайте, товарищи, что он сегодня фрицам устроил! — И полковой комиссар в двух словах рассказал о моих сегодняшних подвигах.

Командарм Качалов, слушая эмоциональный рассказ Егора Фомича, медленно кивал, а в его суровых, покрасневших от бессонницы глазах зажёгся огонёк неподдельного уважения. Командарм покачал головой, словно до сих пор не веря, что один артиллерист, вооружённый сапёрной лопаткой, способен устроить фрицам такую кровавую баню.

Колесников, уже знавший «всё» о моих боевых талантах, лишь удовлетворённо и многозначительно хмыкнул. Но самой показательной была реакция Судоплатова. Майор госбезопасности не рассмеялся и не стал выражать явного восторга. Он лишь медленно выпустил струйку сизого дыма, чуть прищурил свои цепкие, проницательные глаза, посмотрев на меня с холодным, расчётливым и почти хищным интересом.

В этом взгляде профессионала читалось лишь одно: он окончательно убедился, что мне совершенно не место в обычном окопе, и он сделает всё, чтобы забрать меня к себе. Как оказалось, я не ошибся в своих предположениях.

— Скажи мне, Николай, — Судоплатов откинулся на спинку стула и посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. — Что ты собираешься делать дальше?

— В смысле, товарищ майор государственной безопасности? Вернусь в строй, — просто ответил я. — Буду бить фрицев. Из пушки. Из винтовки. Чем придётся, тем и буду — даже сапёрной лопаткой.

— Похвально. А если я предложу тебе нечто иное?

Я молчал, ожидая продолжения.

— Я формирую особую группу. Задачи у неё будут… специфические. Мне нужны люди, которые действуют нестандартно. Которые видят то, чего не видят другие. Которые не боятся принимать решения в одиночку. Которые выживут там, где выжить просто невозможно. Интересное предложение?

Качалов, слушавший этот разговор молча, вдруг подал голос:

— Павел Анатольевич, я вас, конечно, понимаю. Но позвольте заметить: этот старший сержант — мой лучший артиллерист! Восемь танков за один бой, не считая живой силы! Представляете, какой это пример для всей армии?

— Представляю, Владимир Яковлевич, — кивнул Судоплатов. — Но и ты меня пойми — это приказ Самого! Видел бы ты, какая каша заварилась после его донесений в Ставку… Так что, как я здесь закончу, парня у вас однозначно заберу. Вдруг Хозяин захочет с ним встретиться…

Сталин? Сам? Со мной встретиться? Да я чуть не охренел от услышанного. Качалов же тяжело выдохнул и опустил глаза на свои сцепленные в замок пальцы. Помолчал. Потом поднял голову и посмотрел на Судоплатова из-под насупленных бровей.

— Приказ Самого… — глухо пророкотал командарм. — Ну что ж… Тогда, конечно, спорить не стану. Он откинулся на спинку стула и потёр переносицу двумя пальцами, словно пытаясь унять нарастающую головную боль. — Одно скажу, Павел Анатольевич, — произнёс Качалов уже тише, — этот парень сделал для нашей армии столько… И я этого не забуду! И ты этого не забывай, товарищ майор государственной безопасности.

Судоплатов чуть приподнял бровь, но промолчал. А Качалов повернулся ко мне и добавил — уже совсем другим тоном, намного мягче и душевней:

— Ты, Николай, не думай, что мы тебя тут как вещь передаём из рук в руки. Ты — наш! Ты настоящий боец! И где бы ты ни оказался потом — помни, что у меня для тебя всегда найдётся место.

— Спасибо, товарищ генерал-лейтенант! — произнёс я, чувствуя, как внутри что-то сжалось.

Качалов коротко кивнул и снова повернулся к Судоплатову:

— Когда убываете?

— Не сегодня и не завтра, — ответил майор госбезопасности. — Мне здесь ещё работать и работать — пока Абвер ведётся на нашу дезу, будем вести радиоигру. А пока я тут, товарищ Сиротинин побудет при мне. Подготовьте его документы — с этого момента старший сержант Сиротинин числиться в Особой группе при наркоме внутренних дел СССР[1].

[1]Особая группа при народном комиссаре внутренних дел СССР — это секретное оперативно-разведывательное подразделение, созданное 5 июля 1941 года приказом НКВД СССР № 00882 под непосредственным руководством Павла Судоплатова. Данная структура подчинялась лично наркому внутренних дел Лаврентию Берии и заложила основы советского стратегического спецназа и зафронтовой работы.

Ключевые задачи и функции:

Диверсионная работа: Организация и проведение диверсий, разведывательных режедов и спецопераций в ближнем и глубоком тылу наступающих войск нацистской Германии.

Партизанское движение: Первичная координация, формирование и методическое обеспечение партизанских отрядов и подпольных групп на оккупированных советских территориях.

Радиоигры: Проведение масштабных дезинформационных радиоигр с немецким абвером с целью скармливания противнику ложных данных о дислокации и планах Красной Армии.

Кадровый костяк: Опора на элитные спецподразделения, включая формирование знаменитой Отдельной мотострелковой бригады особого назначения (ОМСБОН) из чекистов, спортсменов и антифашистов-иностранцев.

Дальнейшая трансформация:

Октябрь 1941 года: Преобразована во 2-й отдел НКВД СССР с сохранением прежнего функционала.

Январь 1942 года: На базе отдела развернуто легендарное 4-е Управление НКВД СССР под руководством Судоплатова и Эйтингона, ставшее главным центром советского оперативного тылового сопротивления.