Я технично отклонился влево, уходя с линии удара, а лопатка тем временем описала короткую дугу и с хрустом вгрызлась немцу в шею, чуть ниже уха. Башку я ему, конечно, не отчекрыжил, но кровь брызнула горячей струёй, щедро оросив лезвие сапёрной лопатки. Фриц захрипел, выронив карабин из разжавшихся пальцев, и рухнул на дно окопа, судорожно дёргая ногами.

Следующие немцы полезли через бруствер парой, практически одновременно. Первого я встретил ударом лопатки в лицо — лезвие сильно рассекло ему бровь, нос, губы. Он заорал, отшатнулся, и я добил его резким ударом округлого окончания черенка в висок. Только тоненькая косточка хрупнула.

Следующего, что пытался перевалиться в окоп, цепляясь за мешки бруствера, я с оттяжкой рубанул по пальцам, легко их перерубив. Пока фриц истошно орал, я ударом сапога в лицо сбросил его на землю.

Следующий оказался шустрее: едва успев перевалиться через край, он сразу попытался достать меня штыком. Я отбил штык лопаткой, высекая искры, и резко ударил говнюка коленом в пах. Фриц согнулся, и острое лезвие лопатки рубануло его по шее под основание черепа. Только позвонки проскрежетали по металлу.

Пока я пытался выдернуть застрявшую в позвонках лопатку, очередной забравшийся в окоп фриц вцепился мне в горло мёртвой хваткой. Его пальцы впились мне в кадык, резко сдавливая. Перед глазами поплыли красные круги, но я не растерялся и ударил его лбом в переносицу — раз, два, три. Нос хрустнул, фриц поплыл, и его пальцы разжались. Я, наконец, освободил лопатку и ударил лезвием под подбородок, снизу вверх, едва не разрубив челюсть.

А дальше все слилось в какую-то одну кровавую полосу: твари всё лезли и лезли, а я всё рубил и колол. В какой-то момент я осознал, что лежу на спине на дне окопа, а надо мной нависает фриц с ножом. Лопатка уже давно выпала из рук — пальцы больше не слушались, сведённые судорогой.

Нож блеснул, опускаясь, и замер в сантиметре от моего глаза — я с трудом сдерживал руки немца, поставив блок. Мы боролись — молча и тяжело хрипя. Фриц давил, я держал. Его слюна капала мне на лицо, но отереть её не было никакой возможности.

Я чувствовал, как немец дрожит от напряжения, как лезвие ножа миллиметр за миллиметром приближается к моему лицу. Силы таяли. В предплечьях горело, мышцы сводило, и я понимал — ещё секунда, две, и я его не удержу — фриц наваливался всем телом.

Перед глазами поплыло сильнее, красные круги сменились чёрными точками, и где-то на задворках сознания мелькнула мысль: вот и всё, Коля, не сумел ты дотянуться до легенды…

И вдруг тело фрица надо мной дёрнулось и обмякло, и я сумел отвести нож в сторону — и тот с силой воткнулся в землю. А вот тяжёлая туша нависавшего надо мной гада рухнула мне на грудь, вышибая остатки воздуха из лёгких. Я захрипел, закашлялся, одновременно скашивая глаза, желая увидеть своего спасителя.

Над поверженным немцем стоял Серёга Петренко. Лицо — перекошенное, в крови и грязи, глаза — бешеные, шальные. В руках он сжимал вражеский карабин, штыком от которого и проткнул чуть не убившего меня немца.

— Жив, командир? — просипел он, выдергивая остро заточенную сталь из тела мертвяка.

Я попытался ответить, но из горла вырвался только хрип. Серёга не стал ждать, резко разворачиваясь и встречая штыком очередного фрица, лезущего через край нашего окопа — им тут как мёдом намазано. Удар пришёлся немцу в грудь, под рёбра. Фриц взвыл, замахал руками и вывалился наружу.

— Ты чего так долго, Серый? — наконец прохрипел я, не имея сил столкнуть с себя мёртвую тушу.

— Да я гляжу, командир, что ты и один неплохо справлялся, — произнёс Серёга, указывая на кучу вражеских тел в окопе. — И снаряды почти все извёл… Ты бы хоть мне немного врагов оставил, — обвиняющим тоном произнёс он, столкнув с меня пинком дохлого немца, и мы вместе громко заржали.

Смех был, если честно признаться, немного истерическим, но это был именно смех. Он оборвался звуком, которому я сперва не поверил — гул тяжёлой техники, идущей с тыла. Не тот рваный рёв немецких моторов, что въелся мне в уши за эти дни, а другой — родной, наш.

— Серёга, — прохрипел я, вцепившись Петренко в плечо и поднимаясь с земли. — Слышишь?

Серёга поднял голову, прислушался, и лицо его преобразилось:

— Наши! Коль, наши идут!

А затем из рощи за второй линией окопов действительно вышли наши танки.

Сначала я увидел лёгкие — Т-26 и БТ. Маленькие и угловатые, они выстраивались в линию, рыча моторами и плюясь сизым дымом, и сразу, с ходу, начали набирать скорость. А позади них, натужно гудя, полз КВ — «Климент Ворошилов» — его первая, базовая версия, с 76-мм пушкой. Для этого времени настоящая передвижная крепость.

— Ура-а-а! — Следом за танками в бой вступали свежие бойцы пехоты, которые шли вперёд, сливаясь с остатками нашего батальона. И немцы побежали, ведь никакой поддержки техникой у них не осталось. Т-26 били на ходу из своих орудий, БТ хлестали бегущих из курсовых пулемётов, а потом мимо нас прошёл «Клим Ворошилов», обдав волной горячего воздуха и соляровым выхлопом.

— Сдохните, твари! — орал Серёга, стреляя вслед фрицам из трофейного карабина.

Бой откатывался на запад, «ура» звучало уже где-то вдали, стихал рёв моторов. Я же сразу кинулся к Зайцеву, первым делом проверив пульс.

— Жив, курилка! — с облегчением выдохнул я, нащупав на шее биение сердца.

Я вытащил его из груды немецких тел, которых намолотил сапёрной лопаткой, и устроил поудобнее. Осмотр показал, что серьёзных ран на теле у него нет, а вот из ушей — явные струйки крови. Похоже, барабанные перепонки разорвались от близкого взрыва.

Комбат вынырнул в нашем окопе откуда-то сбоку. Наспех перевязанная свежая рана стала совсем бурой, но батяня ещё крепко стоял на ногах, хотя вид у него был — краше в гроб кладут.

— Ну, что, ребятки, — произнёс он осипшим голосом, — уцелели?

— Так точно, товарищ капитан, уцелели! — ответил я.

— До подмоги дотянули… — присоединился ко мне Серёга. Не знаете, случайно, чьи это ребята? — И он указал на танкистов, продолжающих утюжить немецкие позиции.

— Да вот кабы знать? — развёл руками комбат. — Связи со штабом до сих пор нет. Да и какая разница-то? Наши ребятки! Но если бы подмога не поспела… — Он не договорил, но я без этого понял, что он хотел сказать.

Фрицы же бежали без оглядки, а за ними катилась наша пехота — свежая, злая, не вымотанная многодневным сидением под обстрелом. Новые бойцы вливались в наши ряды, преследуя отступающих. Лёгкие танки утюжили нейтралку, а «Клим Ворошилов» полз позади, и его 76-мм пушка время от времени бухала, посылая снаряды вслед убегающим.

— Ура-а-а! — кричали вокруг. — Бей гадов!

Я стоял на дне окопа, тяжело опираясь на броневой лист сорокопятки. Ноги тряслись и подгибались. Пальцы, сведённые судорогой, так и не разжались до конца, и я пытался их хоть как-то реанимировать, разминая другой рукой. Вскоре напряжение отпустило, и рука заработала.

Комбат тем временем обходил наш окоп, переступая через лежащие мёртвые тела немцев. Время от времени он останавливался, наклонялся, внимательно разглядывая трупы. Затем выпрямлялся и шёл дальше. Лицо его менялось — отражая сначала недоумение, потом недоверие, а потом что-то похожее на шок.

— Сиротинин… — произнёс он наконец сдавленным голосом. — Это… это ты их всех что ли?

— Нет, не всех, товарищ капитан, — мотнул я головой. — Вон того красноармеец Петренко штыком заколол, иначе тот бы меня кончил…

Серёга широко улыбнулся, прямо до ушей, и произнёс с такой гордостью, будто сам завалил всех фрицев:

— А остальных, товарищ капитан, старший сержант Сиротинин одной сапёрной лопаткой нарубил!

Ким перевёл взгляд на меня. Потом на лопатку. Потом снова на лежащие тела. Потом снова на лопатку, на лезвии которой уже застыла тёмно-бурая кровь.

— Лопаткой? — переспросил комбат.

— Лопаткой, — подтвердил я. — У меня снаряды закончились, товарищ капитан. А фрицы полезли, словно им тут мёдом намазано. А кроме лопатки под руку ничего не попало. Вот и пришлось объяснить им политику партии с помощью малого шанцевого инструмента.

Ким покачал головой, а потом хрипло хохотнул.

— Затейник ты, Коля! Я боюсь представить, что бы случилось, если бы тебе под руку попалась большая сапёрная лопата. — Что с красноармейцем Зайцевым? — поинтересовался он. — Живой?

— Живой, товарищ комбат, — ответил Серёга. — Но вот что-то очухаться никак не может… — виновато добавил он.

Я посмотрел на ездового. Зайцев лежал на боку, лицо бледное, дыхание ровное, глаза закрыты. Из ушей — засохшие тёмные струйки. Контузия. Сам не очнётся.

— Тогда чего сидим? — рыкнул командир. — Тащите его срочно в медсанбат!

Ну, хоть у батяни голова пока ещё работала — мы с Серёгой подхватили Зайцева под руки и под ноги и понесли его в лазарет. Передав ездового санитарам, мы двинулись обратно. А возле нашей пушки вновь столкнулись с капитаном Кимом.

— Связь наконец-то восстановили! — выпалил комбат.

— Так это же отлично, товарищ капитан! — произнёс я.

— Просто замечательно! — Ким криво усмехнулся. — Штаб армии на проводе… — Он сделал паузу. — Бригадный комиссар Колесников требует тебя к себе, Коля. Немедленно!

— И зачем я ему сдался?

— А вот этого мне Член Военного совета не сообщил, — мотнул головой Ким. — Машина сейчас за тобой придёт. Ты это… вот что… пока ждёшь… — Он окинул меня взглядом. — Приведи себя в хоть какой-то порядок… что ли… Всё-таки в штаб армии… — Он замолчал, а я, наоборот, громко рассмеялся.

Привести себя в порядок? Гимнастёрка после боя превратилась в настоящие лохмотья — вся в засохшей крови, чужой и своей. Разорвана на плече, на боку и на локте. Сапоги в комьях грязи. А пилотку я вообще где-то посеял.

— Товарищ капитан, — произнёс я, разводя руками, — боюсь, что «привести себя в порядок» в данных условиях — задача несколько проблематичная. Я нагнулся, подбирая сапёрную лопатку, спасшую мне жизнь.

Серёга хмыкнул. Ким тоже устало усмехнулся.

— Ну, тогда хотя бы умойся… И лопатку эту… — Он покосился на окровавленное лезвие. — Лопатку лучше оставь здесь — она тебе в штабе не понадобится.

— А вдруг пригодится? — не удержался я от тупой шутки.

Ким рассмеялся. Хрипло, надсадно, но от души.

— Иди уже готовься, герой. Машина скоро будет.

Я видел у забора дома, в котором мы ночевали, колодец — старый, с потемневшим от времени срубом и воротом — но вода в нём имелась. Вот к нему я и отправился. Подойдя к колодцу, я крутанул ворот. Цепь звякнула, бадья глухо булькнула внизу и потяжелела. Вода оказалась ледяной и кристально чистой.

Я скинул гимнастёрку с нательной рубахой и зачерпнул воду в пригоршню, плеснул в лицо. Холод обжёг кожу, основательно меня взбодрив. Я смыл засохшую кровь, провёл мокрыми ладонями по шее. Голова постепенно прояснялась, и даже звон в ушах стал тише.

После этого я напился и вылил на себя остатки воды из ведра. Серёга тем временем отыскал мою пилотку — грязную, залитую кровью, но вполне себе целую и со звездой.

— Держи, командир, нельзя с непокрытой головой в штаб…

— Спасибо, друг! — поблагодарил я Серёгу, пытаясь хоть немного очистить пилотку, только у меня ничего не вышло. Ладно, я же прямо с корабля на бал, так сказать…

— И ещё — держи! — Петренко протянул мне носовой платок, обвязанный суровой ниткой. — Ремнабор, — пояснил он. — Пока машина из штаба приедет, хоть на живую нитку дырки заштопай.

Я развернул платок. Внутри — толстая цыганская игла, катушка суровых ниток цвета хаки и пара запасных пуговиц, аккуратно пришитых к ткани. Я хмыкнул, поблагодарил друга и принялся за работу. Первым делом — плечо. Прореха была серьёзная, сантиметров десять, с рваными краями.

Я стянул края ткани пальцами, прижал и начал прошивать крупными стежками, прямо поверху, не заморачиваясь красотой. После этого заштопал дырку в боку и на локте. Откусив остаток ниток зубами, я затянул узел и разгладил пальцами сморщенную после штопки ткань. После чего надел гимнастёрку на себя.

— Ну как? — спросил я Петренко.

Серёга отступил на шаг, критически оглядывая меня. Гимнастёрка была в бурых разводах, швы топорщились, нитки торчали. Но дыр больше не было.

— Ну… как-то так… — неопределённо ответил друг, покрутив ладонью.

— Для штаба армии сойдёт, — хмыкнул я. — Там, говорят, генералы в телогрейках ходят. А я почти в парадном.

— Значит, сойдёт, — кивнул я сам себе.

Мы не успели даже толком присесть, как со стороны дороги послышался рокот мотора. Из-за пригорка, подпрыгивая на колдобинах, выскочила чёрная «эмка», затормозив у колодца и взметнув облако пыли.

— А вот и штабная карета, — произнёс Серёга, усмехнувшись. — Удачи, командир!

— К чёрту! — Я одёрнул гимнастёрку и шагнул навстречу «эмке».

Дверца авто распахнулась, из машины выбрался Егор Фомич. Полковой комиссар, особист, тот самый, что отправил меня в логово диверсантов. Егор Фомич окинул меня взглядом — с ног до головы, уголок его рта непроизвольно дёрнулся.

— Вольно, Сиротинин. Вижу, что несладко вашему батальону сегодня пришлось. Главное, что живой! Садись в машину, по дороге поговорим.

Я нырнул на заднее сиденье. Егор Фомич устроился рядом, захлопнув дверцу. Шофёр газанул, и «эмка» рванула с места.

— Ну, герой, — произнёс Егор Фомич, — поздравляю! Ты, сам того не зная, такую кашу заварил, что теперь её расхлёбывает весь Генштаб.

— Какую кашу, товарищ полковой комиссар? — решил я уточнить.

Егор Фомич достал из кармана папиросы, протянул мне. Я взял, и мы прикурили от одной спички. Комиссар затянулся, выпустил дым в открытое окно и продолжил:

— Помнишь радиста, которого ты взял живым на базе диверсантов?

— Фичу? Конечно, помню, — кивнул я.

— Так вот, радист этот оказался для нас настоящей находкой…

Я подался вперёд, надеясь услышать хорошие новости:

— И? Не томите, товарищ полковой комиссар!

— Колесников получил прямое железобетонное подтверждение твоих слов о планах Гудериана по окружению двадцать восьмой армии! — выпалил он, а я облегчённо выдохнул — значит, мои усилия не прошли даром. — После этого эти данные были срочно переданы в Ставку.

— И что Ставка? — хрипло спросил я, потому что я не представлял, как на это отреагируют там. Мог только надеяться.

— А вот тут, Коля, начинается самое интересное, — произнёс он негромко. — Качалов, получив от Колесникова эту информацию, не стал ждать приказа сверху. Вместе с передачей данных в Ставку он срочно свернул наступление и начал отход с занимаемых позиций.

— И что Москва?

— Москва ответила, — Егор Фомич усмехнулся, — сам Главковерх распорядился: наступление на Смоленск — прекратить. Двадцать восьмой армии — организовать отход за Десну по плану Качалова. Точка! Ты понимаешь, Коля, что это значит?

Я замер на мгновение — это просто не укладывалось в голове. В той истории, которую я знал, Качалова объявили предателем. Посмертно. А тут… Неужели я всё-таки сумел изменить историю в лучшую сторону?

— И это ещё не всё, — продолжил Егор Фомич, словно читая мои мысли. — Из Москвы самолётом прислали группу из Четвёртого управления НКВД. Судоплатов лично курирует продолжение нашей радиоигры с Абвером. Разработка на контроле Берии! А ещё фрицам через этот же канал слили дезу!

— Ну, так-то логично, — кивнул я. — И что слили?

Егор Фомич усмехнулся широко, почти хищно.

— В Абвер ушла радиограмма, в которой сообщалось, что двадцать восьмая армия «намертво застряла на рубеже, несёт тяжелейшие потери, но по приказу Ставки упорно продолжает бессмысленное наступление на Смоленск». Дословно так и написали: «наступление продолжается, несмотря на катастрофические потери».

— И немцы поверили?

— А почему бы им не поверить? Почерк радиста тот же. Коды те же. Формат радиограммы стандартный. Для Абвера это выглядело обычной сводкой агента внедрения. Они ведь не знают, что их человек перевербован. И пока не узнают, мы будем кормить их подобной туфтой.