Фомин неохотно кивнул, поднялся, держась за плечо, и побрёл по ходу сообщения в тыл. Я проводил его взглядом — паренёк шёл ровно, не шатаясь. Значит, действительно ничего серьёзного. Вернётся. А пока нас осталось трое.

Я повернулся к орудию.

— Боезапас? — коротко бросил я.

Серёга поднял на меня глаза, и я по его лицу сразу понял — новости хреновые.

— Бронебойных — шесть. Осколочных — пять. Картечи — два. Итого тринадцать, — тихо произнёс он.

Я молча кивнул. Тринадцать снарядов на одну пушку. Если фрицы попрут в третий раз — будет полная ж….

— Григоряна больше нет… — тихо произнёс Серёга.

— Третий расчёт… тоже… — вздохнул Зайцев.

— Выходит, братцы, у нас одна пушка на весь батальон осталась, — подытожил я. — И воевать нам с вами надо теперь за себя и за того парня…

— За Арама, за ребят… — эхом произнёс Сергей.

— Ну-ка, не вешать нос, гардемарины! — Я постарался как следует встряхнуть своих подчинённых. — У Григоряна и у третьего расчёта снаряды должны были остаться — надо их срочно собрать… пока не началось.

— Понял, командир, — коротко ответил он, собравшись.

— Зайцев, идешь с нами, — распорядился я. — Берём всё, что найдём.

Мы двинулись окопами к позиции расчёта Григоряна. Я шёл первым, пригибаясь и стараясь не высовываться — мало ли, стрельнёт снайпер, и пиши пропало. Тел погибших на позиции уже не было. Орудие Григоряна основательно искорёжило после прямого попадания. Стрелять из него уже было нельзя. А вот снаряды уцелели.

Рядом, у станины, лежала чья-то каска, пробитая большим острым осколком и залитая кровью. Я скрипнул зубами: земля вам пухом, ребятки. Мы за вас ещё отомстим. Мы загрузились ящиками со снарядами — их тоже было не так уж и много, и отправились обратно.

Оставив их у пушки, мы отправились к бывшей позиции третьего расчёта, которая тоже выглядела удручающе — окоп вообще превратился в одну огромную чёрную воронку. Орудие — вернее, то, что от него осталось, — лежало в пяти метрах от бруствера: погнутый ствол, оторванное колесо, искорёженные станины торчали из земли, как сломанные рёбра какого-то гигантского животного. А вот снарядов здесь не было — похоже, что остатки сдетонировали при попадании.

Когда мы вернулись на свою позицию, Серёга пересчитал добычу:

— Бронебойных теперь тринадцать. Осколочных — девять. Картечи — три. Итого двадцать пять.

— Уже кое-что, — кивнул я, — но всё равно не фонтан… — Я вновь прильнул к прицелу и буквально сразу заметил какое-то нездоровое движение. — Серёга, — произнёс я, не отрываясь от окуляра. — Глянь-ка вправо. Что видишь?

Петренко приподнялся над бруствером, прищурился.

— Не пойму, командир. Вроде как пехота… Но не на нас идут — куда-то вправо уходят. За подбитой техникой не видно. Да и дымовая завеса мешает.

Я повёл прицелом: Серёга был прав — пехота фрицев двигалась абсолютно по-другому, нежели в первые две атаки. Они пытались обойти нас с флангов, просачиваясь малыми группами по пять-семь человек, и накапливались где-то за пределами видимости.

Так, а что с танками? А танки стояли. Я видел сквозь дым три-четыре машины. Они стояли рассредоточенно, метрах в четырёхстах-пятистах от наших позиций и не двигались, что-то выжидали.

— Серёга, — произнёс я. — Давай бронебойный… Посмотрим на реакцию…

— Есть бронебойный!

Один из танков — «тройка» — стоял к нам чуть боком. Можно было попробовать его достать. Вот только дистанция — больше шестисот метров. Многовато, конечно. Для уверенного пробития борта «тройки» — это предельная дистанция. Да и снарядов у нас маловато… Но я решил действовать, пока танк стоял, представляя собой неподвижную мишень.

— Огонь!

Выстрел. Ствол дёрнулся. Гильза со звоном вылетела, запрыгав по дну окопа.

Снаряд угодил точно в борт, но не пробил броню — лишь оставил глубокую вмятину. Дистанция слишком большая, да и угол не очень удачный. Танк дёрнулся, а затем плюнул клубом дыма из выхлопной трубы и пришёл в движение. Экипаж, похоже, прочувствовал на собственной шкуре, что по ним стреляют, и решил сменить позицию.

— Чёрт! Попал, но не пробил! — выдохнул Серёга.

— Знаю. Заряжай.

Недолго думая, я лупанул по фрицам второй раз — этот гад, видимо, не понял, с какой стороны прилетело, и ещё чуть повернулся, открывая борт шире. Я взял чуть ниже башни, туда, где броня тоньше. И опять попал, но на этот раз удачнее — танк задымил, и экипаж из него вылез. Похоже, кабзда уродам!

— Есть! — радостно крикнул Серёга.

— Не радуйся рано. Бронебойный давай!

Танк, стоявший слева от подбитого — «четвёрка», с короткоствольной широкой пушкой — тоже тронулся. И весьма бодро сместился влево. Я повёл стволом, но угол наводки не позволил его достать — ствол сорокопятки упёрся в бруствер.

— Командир! — крикнул Зайцев. — Уходит!

— Вижу! — ответил я. — Но достать не могу!

«Четвёрка» разогналась и, прикрывая накопившуюся на левом фланге пехоту, была готова вот-вот зайти нам в тыл.

— Сиротинин! — Комбат выскочил из бокового хода сообщения в наш окоп. — Другого бери, а левого тебе сейчас не достать!

— Знаю, товарищ капитан…

— Знаю! Пехота возьмёт! Гранатами! Не дай ему завершить обход!

Я видел, как на левом фланге завязалась перестрелка, как несколько наших бойцов, вооружённые гранатами и «коктейлем Молотова», под градом пуль рванули к танку короткими перебежками. Я отвернулся — не мог спокойно на это смотреть.

Мне нужно оставаться хладнокровным, чтобы разобраться с оставшимся танком, который принялся расстреливать из пушки наш правый фланг.

— Серёга! Снаряд!

Выстрел — на этот раз бронебойный вошёл в корму, как в масло. Танк вначале замер, а затем взорвался.

— Спёкся, кондитер! — радостно крикнул Серёга.

Но ответить я не успел — небо над нами раскололось. Свист — протяжный, нарастающий — вонзился в уши, как раскалённый гвоздь. Я даже не понял, что это было: мина, снаряд, бомба. Тело среагировало раньше головы — я дёрнулся, пытаясь вжаться в дно окопа, но было уже поздно — мир вокруг взорвался.

Я успел почувствовать, как меня долбануло «воздушным кулаком», буквально размазав о стенку окопа. В глазах полыхнуло, а потом — темнота. Густая, вязкая, абсолютная. И тишина, ничем не уступающая темноте. Мир сжался в точку и исчез, а вместе с ним исчез и я.

Я не знаю, сколько так пролежал. Секунды. Минуты. Может быть, вечность.

Первым вернулся запах. Кислая вонь пороха и спекшейся земли. Отдающий железом привкус крови во рту, а потом — боль. Тупая, разливающаяся от затылка к вискам, давящая на глазницы.

Я попытался пошевелиться — тело слушаться не хотело, только глаза открылись.

Передо мной развернулось небо — серое, в плывущих клубах чёрного дыма. В ушах — уже привычный звон — тонкий, мерзкий, сверлящий мозг, как допотопная бормашина.

Я попытался сесть — с первой попытки мне это не удалось — руки не слушались. Попробовал ещё раз. Я чуть приподнялся на локтях, но руки внезапно подломились, и я упал, крепко ударившись затылком об утоптанную землю на дне окопа. Перед глазами заплясали чёрные точки.

— Серёга… — прохрипел я. — Серёга…

Ответа не было. Я с трудом повернул голову. Серёга лежал в двух метрах от меня, уткнувшись лицом в землю, и не шевелился. Жив ли, мёртв ли — я не мог этого понять. Зайцева я заметил у станины, ездовой лежал на боку, подогнув под себя ноги. Он выглядел сломанной куклой и тоже не шевелился.

Я снова попытался сесть. На этот раз получилось. Мир качнулся, поплыл, но я удержался, упершись ладонью в землю. В ушах звенело. Перед глазами двоилось, а окружающая меня картинка ещё и крутилась весёлой каруселью. С трудом остановив это движение, я прикрыл один глаз и огляделся: как пушка…

Пушка была цела! Не знаю, каким чудом, но взрыв её не задел, лишь слегка присыпал землёй и пылью.

А потом я услышал сквозь звон в ушах, сквозь гул контузии, сквозь вату, туго набитую в голову, — рёв мотора. Тяжёлый. Нарастающий. И металлический лязг траков по земле. Я приподнялся, цепляясь за бруствер, и выглянул из окопа.

Крупная, уродливая и угловатая «четвёрка» шла прямо на наши позиции — лоб в лоб.

До неё метров двести, а может, и меньше. За ней — пехота. Ноги подкосились, и я сполз на дно окопа, пытаясь на коленях доползти до ящика со снарядами. Помощи ждать было неоткуда, а значит, надо было действовать одному. Бронебойный — я нашарил его чуть на ощупь.

Тяжёлый. Холодный. Непослушные пальцы скользили по гладкому металлу. Но я сумел его ухватить и, прижав к груди, как младенца, доползти обратно до пушки. Мир качнулся, когда я попытался встать, пришлось ухватиться за станину, чтобы не упасть.

Теперь зарядить… Я потянул затвор на себя, казённик открылся с лязгом, который я услышал сквозь вату в ушах. Бронебойный скользнул в ствол. Я толкнул его ладонью и толкал до тех пор, пока снаряд не сел. Затвор, щёлкнув, закрылся.

Я припал к окуляру. Вот она, грёбаная «четвёрка»! Идёт. Прямо на меня. Пятьдесят миллиметров гомогенной стали в лоб для сорокапятки — это… это почти невозможно. Но и расстояние небольшое — двести метров… Можно рискнуть, всё равно другого выхода нет.

Руки тряслись, контузия, похоже, серьёзнее, чем в предыдущий раз. Прицел всё время прыгал перед глазами. Я моргнул, тряхнул головой и снова прильнул к окуляру. «Четвёрка» была уже в ста пятидесяти метрах. Сто двадцать. Сто. Я задержал дыхание и выстрелил.

Ствол дёрнулся назад, казённик лязгнул, гильза вылетела и запрыгала по дну окопа. Пороховой дым — едкий и горячий — ударил в ноздри, забил горло, но я этого даже не заметил — я, не отрываясь, смотрел на фашистский танк.

Снаряд угодил «четвёрке» в лоб — прямо в маску орудия, чуть правее ствола. Вспышка, грохот, но танк не остановился.

Я видел, как снаряд ударил в броню, но так её и не пробил. Пятьдесят миллиметров гомогенной стали против сорока пяти миллиметров бронебойного на дистанции в сто метров — не вышло. Снаружи осталась лишь глубокая вмятина с расходящейся от неё паутинкой трещин.

— Сука… — выругался я. — Не пробил…

«Четвёрка» дёрнулась от удара и замерла на несколько секунд. Я уже хотел заорать от бессилия и уже потянулся за вторым снарядом, понимая, что второго шанса может и не быть — фрицы сейчас очухаются, развернут башню, и от моего окопа останется только воронка.

Но танк не выстрелил. Он дёрнулся ещё раз — судорожно, как раненый зверь. Мотор взревел, затрясся, и из выхлопных труб повалил густой чёрный дым. Танк крутанулся на месте, срывая гусеницей дёрн, и замер. Насовсем. Я не сразу понял, что произошло. А потом до меня дошло — похоже, случился «откол».

Снаряд не пробил броню. Но на дистанции в сто метров его кинетическая энергия была колоссальной, просто чудовищной. Ударная волна прошла сквозь пятьдесят миллиметров стали, и внутри забронированного объёма металл не выдержал. От внутренней поверхности откололись осколки — тяжёлые и острые, как бритва, куски самой брони. Отколовшись от стенок, эти осколки превращали боевое отделение в настоящую мясорубку.

Конечно, я этого не видел. Но я мог представить себе результат. Танк стоял. Мотор ещё работал, но гусеницы не крутились, и башня замерла. Экипаж был мёртв или серьёзно ранен.

— Серёга… — прохрипел я, не оборачиваясь. — Серёга, заряжай… Вдруг очухаются, падлы…

В ответ — тишина. Петренко молчал, всё так же лёжа и не шевелясь. Проверять, жив он или нет, было некогда — хоть танк и остановился, пехота продолжала накатываться волной на наши позиции. А после первых двух атак нас осталось совсем немного.

Я потянулся к ящику. Пальцы не слушались, скользили по металлу. Но я нащупал второй бронебойный. Вытащил. Подтянул к казённику. Затвор — на себя. Снаряд — в ствол. Затвор — закрыть. Сто метров. Стоячий танк, развёрнутый ко мне левым бортом.

— С пламенным приветом, — прошептал я и всадил в борт стоявшего танка бронебойный снаряд.

На этот раз он вошёл, как по маслу. Тридцать миллиметров бортовой брони для бронебойного снаряда сорокапятки на ста метрах — это как пробить лист лопуха — через секунду танк вспыхнул. Жирное, оранжевое пламя лизнуло корму, поползло вверх, обнимая башню. А потом рвануло.

— Спёкся, кондитер, — повторил я присказку Серёги, сползая на землю.

Но разлёживаться было некогда — пехота фрицев напирала. Я заставил себя подняться. Ноги подгибались, но я ухватился за станину и вздёрнул себя на ноги. — Осколочный, — прохрипел я сам себе, зная, что никто мне не ответит — ни Серёга, ни Зайцев.

Я наклонился к ящику, выбирая осколочный. Тяжёлый, зараза, но легче бронебойного. Затвор. Снаряд. Прицел. Выстрел. Разрыв. Чёрный фонтан земли и огонь разметал фрицев во все стороны. Заряжай. Снова. Осколочный. Затвор. Прицел. Правее. Выстрел. Разрыв. Земля. Истошные крики тех, кого не убило, но основательно располосовало осколками.

Фрицы залегли, вжались в перепаханную землю, огрызаясь огнём из карабинов и автоматов. Я знал, что это ненадолго. Ну, ничего, — выдохнул я, — попотчую их картечью, как подойдут ближе. Три снаряда с картечью у меня ещё оставалось. И семь осколочных.

В общем, десять выстрелов — десять шансов задержать эту серую волну, накатывающую на наши изувеченные взрывами окопы. Фрицы поднимались, приближались короткими перебежками, пригибаясь, используя каждую воронку, каждый бугорок на перепаханной земле.

— Осколочный, — прохрипел я, в очередной раз наклоняясь к ящику.

Выстрел. Разрыв прямо в середине цепочки. Трое рухнули, остальные шарахнулись в стороны, залегли. Заряжай. Осколочный. Затвор. Прицел. Правее — ещё группа, человек семь. Выстрел. Разрыв. Земля, комья, крики.

Я стрелял, заряжал, снова стрелял, действуя практически на автомате. Главное, чтобы «завод» не закончился. Посылал фрицам осколочный за осколочным. Прицел прыгал перед глазами, голова гудела, но руки делали своё дело. Пять. Шесть. Семь. Последний осколочный ушёл в сторону врага, разметав ещё одну залёгшую цепочку. Всё. Осколочных больше нет.

— Картечь, — прошептал я, доставая первый из трёх снарядов. — Только надо поближе подпустить…

Так я и сделал: сорок метров, тридцать пять, тридцать. Уже стали видны лица врагов — перекошенные от крика. Фрицы оживились, ведь пушка, наконец, замолчала. Они рванули к моему окопу. Пора! Выстрел.

Картечь ударила страшно — бегущих к окопу фрицев просто смело с линии атаки. Как только выжившие вновь поднялись, я вмазал по ним вторым снарядом, а затем и третьим — последним. Снарядов больше не было, кроме бронебойных. Но стрелять ими по пехоте — только зря воздух сотрясать. Но я этих гадов и без того сегодня знатно проредил.

Я покрутил головой в поисках винтовки, но не нашёл — взрывом куда-то унесло. Зато я увидел сапёрную лопатку, лежавшую у станины. Как говорится, за неимением гербовой, пишем на простой… Я ухватил лопатку — черенок удобно лёг в ладонь.

В той, другой жизни, я неоднократно отрабатывал боевую работу с «малым окопным инструментом». Ведь сапёрной лопаткой, если уметь с ней обращаться, не только копать можно, но и рубить, и колоть, резать. Так что ещё пару-тройку оккупантов я с собой на тот свет всяко захвачу.

А фрицы опять поднимались, ведь пушка замолчала. Я нырнул за броневой лист — пули взвизгнули над головой, впиваясь в мешки с землёй, выбивая фонтанчики грунта и звонко щёлкая по металлу.

Первый фриц выскочил прямо передо мной с натурально безумными глазами. Карабин наперевес, штык блестит. Он замахнулся для укола — длинно, неуклюже, по-уставному, а затем попытался меня достать, насадив на штык…