Ударившись, осколок отрикошетил от каски с противным металлическим «дзынь», а в моей голове словно лопнула туго натянутая струна. Звон — тонкий и мерзкий, натурально сверлящий мозг, заглушил на мгновение всё вокруг: и треск пулемётов, и рёв моторов, и крики.

Мир качнулся и поплыл перед глазами, покрывшись мутной плёнкой. Я мотнул головой, покрепче сжав зубы и проглатывая подступившую к горлу тошноту. А ведь каска меня сейчас реально спасла — не будь её, снесло бы череп ко всем чертям! Голова гудела, но я нашел в себе силы продолжить бой, хотя пальцы на прицеле слушались хуже и весьма ощутимо подрагивали.

— Все целы⁈ — заорал я, отплёвываясь от земли.

— Жив! — Серёга.

— Жив! — Фомин.

— Жив, товарищ старший сержант! — Зайцев.

Танки продолжали надвигаться на наши позиции, а за ними двигались короткими перебежками серые цепочки пехоты. Надо бы и по ним вмазать осколочным, но пока наша главная задача — танки.

Наконец слева и справа застрочили пулемёты — тяжёлые станковые «Максимы» мгновенно нашпиговали воздух смертоносным свинцом. Цепочки немцев дрогнули и легли, а некоторые остались лежать там навсегда, уткнувшись лицами в перепаханную взрывами землю.

Чуть позже в дело вступили ручные ДП-27, прореживая фрицев короткими злыми очередями. Звон в ушах постепенно отступал, уступая место привычному грохоту боя. Я снова прильнул к прицелу. Голова ещё гудела, в висках тупо пульсировало, но дрожь в руках прекратилась. Времени на раскачку не было.

Серёга, улучив секунду между подачей снарядов, метнулся к винтовке, прислонённой к стенке окопа. Припал, выстрелил. Ещё раз. Третий. Я успел заметить краем глаза, как один из фрицев свалился на землю.

— Готов! — удовлетворённо произнёс мой друг, откладывая винтовку и опять метнувшись к казённику.

— Заряжай! — рявкнул он подающему, а я уже наводил прицел на следующую цель.

— Бронебойный готов! — доложил заряжающий.

Я повёл стволом дальше. «Четвёрка». Короткоствольная пушка, толстая броня в лоб такую не пробить. А эта зараза шла прямо на нас — лоб в лоб. Бум! — раздался выстрел откуда-то сбоку, и танк закрутился на месте, «разувшись» и потеряв гусеницу.

Корпус пошёл вправо, открывая борт. Выстрел. Бронебойный вошёл точно в борт. «Четвёрка» дёрнулась и замерла. Из люков повалил дым.

— Получи! — заорал Серёга.

— Серёга! Давай осколочный! — крикнул я.

— Чего⁈ — не понял он, не расслышав в грохоте боя.

— Осколочный! Долбанём по пехоте за танками!

Серёга понял и, не дожидаясь Фомина, выхватил осколочный из ящика, а я взял на прицел вражескую пехоту, бегущую за бронёй. Выстрел. Разрыв. Земля взметнулась чёрным фонтаном прямо в середине цепи. Серые фигурки разлетелись в стороны, словно их скосило гигантской косой.

Четыре подбитых танка дымились на нейтральной полосе, как четыре погребальных костра. Чёрный жирный дым поднимался к небу, смешиваясь с пылью и гарью. Пехота залегла — не понравился им наш подарочек. А как вы хотели? Так, что там у нас на очереди?

Всё вокруг рвалось и грохотало, и голос Кима в этой какофонии громких звуков до нас уже не долетал.

— Фомин! Давай осколочный! Врежем еще разок по пехоте!

— Есть осколочный!

Выстрел. Разрыв. Ещё цепочка серых фигурок легла в землю, некоторые из которых — навечно. Но на их месте появились новые фрицы. И они стремительно приближались. Двести метров… Сто пятьдесят… Пехота была уже близко. Очень близко. Сто метров…

— Картечь! — заорал я.

Фомин метнулся к ящику и выхватил нужный снаряд, начиненный картечью, и пушка саданула по фрицам, как из гигантского дробовика. Цепочку пехоты, бежавшую прямо на нас, скосило.

— Еще заряжай! Картечь! И следом тоже!

Каждый выстрел выкашивал десятки штурмующих. Пехота залегла, не дойдя до наших окопов те самые сто метров. А потом серые цепочки дрогнули и потекли назад, к своим. Немцы откатывались, возвращаясь на свои позиции — пехота, танки — все. Эту атаку мы отбили.

Я отлип от прицела и почувствовал, что меня трясёт от напряжения. В ушах опять раздался звон — тонкий, противный, как надоедливый комар над ухом. Во рту — привкус пороха и крови. Я даже не заметил, откуда появилась кровь, только почувствовал на губах солоноватую металлическую горечь.

— Кажись, выстояли? — хрипло произнес я. В горле першило от пороховой гари, даже голос был чужой, скрипучий.

— Выстояли, товарищ старший сержант! — чуть не хором отозвались бойцы.

— Сиротинин! Обернулся на голос — к нам бежал комбат. — Срочно на запасную! Живо! Сейчас фрицы накроют!

Едва он это прокричал, как немцы действительно вновь начали обстрел наших позиций из минометов. Видно, хорошо мы им встали поперёк горла. Да и пристрелялись, сволочи! Мины рвались всё ближе и ближе. Ещё немного — и нас действительно накроют.

— Расчёт! Снять орудие! — заорал я. — На запасную! Живо!

Мы схватились за станины. Четыреста килограммов стали — на лямках, на руках, под миномётным огнём противника. Серёга упёрся плечом, Фомин тянул за колесо, Зайцев навалился всем телом. Но пушка пошла — благо, что не такая тяжелая.

Задыхаясь, мы наконец-то вкатили нашу сорокопятку в заранее приготовленный еще вчера запасной окоп. Поставили, как положено, затем притащили ящики со снарядами и рухнули на дно окопа, хватая ртом воздух. Рядом тяжело дышал Серёга, вытирая потное лицо рукавом. Фомин лежал на спине, глядя в небо.

Зайцев сидел, привалившись спиной к станине, и его огромные ладони мелко дрожали. Не от страха — от перенапряжения. Четыреста с лишним килограммов стали, перетащенные на руках под миномётным огнём, даром не проходят.

Но расслабляться было рано. Мины продолжали рваться — всё ближе, всё злее. Немцы пристрелялись и теперь методично утюжили наши позиции.

— Головы не поднимать! — рявкнул я, вжимаясь в земляной пол.

Следующая мина рванула метрах в пятнадцати правее. Осколки просвистели над бруствером с мерзким звуком, и один из них с противным лязгом ударил в станину орудия. Фомин вжался в землю, обхватив голову руками. Каска съехала ему на затылок, но он, похоже, этого даже не заметил.

Свист и очередной разрыв. Миномётный обстрел — это самое мерзкое, что может быть на передке. Ты не видишь врага и не можешь ему ответить. Не можешь ничего, только лежать и молиться, чтобы следующий взрыв прозвучал чуть дальше.

Свист. Удар. Но на этот раз — дальше — уже метрах в тридцати от нашего окопа. Потом ещё дальше. Разрывы действительно стали удаляться — немцы сместили обстрел. Значит, у нас появилась небольшая передышка. Но я не спешил подниматься: после такой «пристрелки» всегда следует пауза. Короткая. Обманчивая. А потом — вполне может случиться вторая волна. А то и третья.

— Не вставать, — скомандовал я. — Ещё лежим. Мало ли, что у фрицев на уме.

Мины рвались всё дальше и дальше, пока наконец не стихли совсем. Первым не выдержал Фомин: он перевернулся на спину, раскинув руки, и уставился в небо. Каска окончательно съехала на затылок, открывая лоб, перечёркнутый тёмной полосой пороховой копоти.

— Товарищ старший сержант… — хрипло произнёс он. — А они ещё полезут?

— Полезут, — коротко ответил я, наконец позволяя себе сесть.

— А мы… ещё раз отобьём?

— Отобьём, — сказал я твёрдо. — Куда мы денемся?

Зайцев, всё так же привалившись к станине, продолжал разминать пальцы. Серёга, вытерев лицо рукавом, полез к ящикам со снарядами. Пересчитал, а затем повернулся ко мне, и я по его лицу понял, что новости неважные.

— Бронебойных — одиннадцать, — тихо произнёс он. — Осколочных — шесть. Картечи — четыре. Итого двадцать один.

— Когда ожидается пополнение боезапаса? — уточнил я.

— Ким сказал — к вечеру должны подвезти. Если дорога «жива».

— Значит, экономим, — произнёс я. — Каждый бронебойный будем класть в цель. По пехоте — пока только осколочным. Картечь — совсем уж на крайний случай — если совсем уж близко подойду. Понятно всем?

— Понятно, — кивнул Серёга.

— Есть, товарищ старший сержант, — отозвался Фомин, поднимаясь и отряхивая гимнастёрку.

Зайцев молча кивнул, продолжая разминать пальцы. Я прильнул к прицелу. Голова ещё гудела — контузия не прошла бесследно. Голова от разрывов мин разболелась еще сильнее. Перед правым глазом иногда вспыхивали мелкие искры, и картинка в окуляре на мгновение двоилась. Но руки не дрожали.

Нейтральная полоса была перепахана до неузнаваемости. Четыре подбитых танка дымились, два из них уже горели открытым пламенем, чёрные столбы жирного дыма поднимались к небу.

Между воронками лежали тела — серые, в форме фельдграу. Некоторые шевелились — раненые, но уже не опасные. А дальше, за дымом, за перепаханным полем, в серой мгле угадывалось неясное пока движение. Первая атака была разведкой боем — они щупали, где у нас что стоит, сколько огневых точек, куда бить.

— Серёга, — произнёс я. — Проверь орудие, пока есть время.

— Уже смотрю, — отозвался друг, склонившись над казёнником, проверяя затвор. — В норме пока.

Я достал флягу, отвинтил крышку и сделал глоток. Вода была тёплая, с привкусом алюминия, но горло смочить было необходимо, там сейчас как в пустыне Сахара.

И в этот момент сверху, со стороны одного из ходов, раздался топот. Я обернулся — к нам спешил капитан Ким.

— Живы, артиллерия? — бросил он, заглядывая в окоп.

— Живы, товарищ капитан! — отозвался Фомин.

— Молодцы. Четыре танка за нами. Плюс пехоту основательно проредили. Неплохо для первого раза.

— А потери? — тихо спросил я.

Ким помолчал. Снял фуражку, провёл ладонью по мокрым волосам, надел обратно.

— Григорян ранен осколком в ногу, но держится молодцом. Но половину расчета потерял…

— Земля им пухом, — тихо произнёс Серёга.

— Земля пухом, — повторил Ким. — Третий расчет орудие потерял — прямое попадание… Но все живы, так, царапины…

А теперь слушайте сюда, ребятки: фрицы сейчас перегруппируются. Думаю, что будет вторая волна. Минут через сорок, может, через час-полтора. Ваша задача — бить по танкам. Пехоту пусть пулемётчики и пехота встречают. Берегите бронебойные, братцы…

Я прекрасно его понимал — с такими силами невозможно сдержать новую атаку врага. Но окружающие меня бойцы делали невозможное. А у нас осталось всего лишь две пушки! А ведь была когда-то полноценная батарея — и это всё, что от неё осталось на сегодняшний момент.

— Так точно, товарищ капитан — бронебойные бережем! — ответил я.

— И ещё, — Ким замялся. — Связь со штабом дивизии хреновая. Телефон перебит, рация молчит… Но не дрейфить — связисты уже ушли выяснять причину. Держим позицию до приказа. Ясно?

— Ясно, товарищ капитан.

Ким кивнул, развернулся и ушел. Я смотрел ему вслед и думал: «До приказа… Которого вообще может и не быть». Но вслух я этого не сказал — не мог. Да и права не имел.

Тишина после обстрела была обманчивой — и я это прекрасно знал. Но всё равно ловил себя на том, что прислушиваюсь к каждому шороху, к каждому далёкому звуку, долетавшему со стороны немецких позиций.

Серёга чистил затвор, Фомин сидел и перебирал в ящиках снаряды, словно ждал, что новые появятся в них сами собой, Зайцев возился с колесом, что-то подкручивая и подгоняя.

Я опять прильнул к прицелу.

— Серёга, — произнёс я, не отрываясь от окуляра. — Что-то не нравится мне эта тишина.

— А мне всё не нравится, — отозвался друг, не прекращая чистить затвор. — С того самого дня, как фриц на нас попёр.

Я хмыкнул — справедливое замечание — кому может нравиться война?

— Товарищ старший сержант… — тихо произнёс Фомин. — Глядите: дым!

Я тоже его уже увидел. С немецкой стороны поднимались клубы — белые и густые. Они ползли по земле, расползались, накрывая нейтральную полосу плотной пеленой.

— Дымовая завеса, — произнёс я. — Расчёт, к бою!

Это было не похоже на первую атаку. Там они шли нагло, в лоб, совершенно не прячась. Сейчас — совсем другая история. Дымовая завеса означала, что фрицы не хотят, чтобы мы видели, откуда и как они пойдут. Они сменили тактику, и это мне категорически не нравилось.

Дым полз, медленно и неотвратимо закрывая нейтральную полосу белой стеной.

Видимость падала — я видел в прицел только белёсую мглу. А потом я услышал рёв моторов и лязг траков тяжёлой техники. Но не прямо перед нами, а чуть справа. Там, где была позиция Григоряна.

— Справа идут! — заорал я. — Григорян, внимание!

Но Григорян и сам уже увидел — его орудие развернулось, ствол дёрнулся вправо, наводя на невидимую пока еще цель в дыму. И в этот момент дым прорвался. Из белой мглы вынырнули серые фигурки, бежавшие небольшими разрозненными группами, скрываясь за танковой бронёй. В этот раз не было никаких цепей.

Первый танк, вынырнувший из дыма метрах в двухстах от позиции Григоряна, выстрелил. Снаряд угодил прямо в бруствер его окопа — земля взметнулась чёрным фонтаном. Следом выстрелил второй танк. За ним третий и четвертый. Они целенаправленно и методично били по позиции Григоряна.

— Григорян! Ответь! — откуда-то заорал Ким.

Но ответа не последовало.

Я сжал зубы. Значит, в строю осталось только наше орудие. Ничего, мы еще повоюем!

— Серёга! Бронебойный!

— Готов!

— Огонь! — заорал я.

Выстрел. Ствол дёрнулся. Гильза вылетела, звякнула. Бронебойный вошёл в борт головного танка чуть ниже башни. Танк дёрнулся, но не остановился.

— Ещё! — заорал Серёга, сунув следующий снаряд в казённик.

Выстрел. На этот раз в корму. Танк замер, от него повалил черный дым, а затем сдетонировал боекомплект. Рвануло так, что ему натурально снесло башню.

— Один есть! Заряжай!

Пока мы разбирались с танками, часть пехоты фрицев добежала до левого фланга окопов, с гнёздами пулемётчиков. Я видел, как в воздух взметнулись гранаты и пулемёт замолчал навсегда. Я услышал крики, заполошный треск выстрелов. Увидел, как поднялся в атаку стрелковый взвод, идя на врага в рукопашную.

Но, что там дальше, я уже не видел — второй танк уже спешно разворачивался, стараясь взять нас на прицел. Но Серёга уже зарядил нашу малышку. Выстрел. Бронебойный точно вошёл в борт разворачивающегося танка.

— Два! — заорал Фомин от избытка чувств. — Давай, командир, жги эту заразу!

А вот третий танк успел прицелиться — когда я обратил на него внимание, дуло его пушки смотрело мне прямо в лицо.

— Ложись! — заорал я, бросаясь на дно окопа.

Танк выстрелил. Снаряд прошел буквально в каком-то десятке сантиметров над бруствером. Площадка за спиной взорвалась фонтаном земли. Осколки камней и комья глины обрушились на нас. Нам повезло, снаряды остались целыми. А вот Фомин громко вскрикнул. Я обернулся — паренёк сидел на дне окопа, зажимая ладонью плечо, а между пальцев сочилась кровь.

— Жив⁈ — рявкнул я.

— Жив! — прохрипел Фомин, не убирая руку от плеча. — Ерунда, товарищ командир! Царапина!

К нему тут же подскочил Зайцев и принялся сноровисто обрабатывать рану.

— Серёга! По этому уроду! Товсь!

Серёга уже дослал снаряд, затвор закрылся — выстрел. Бронебойный угодил в ведущее колесо танка. Тот дёрнулся и встал, представляя собой отличную неподвижную мишень. Мы добили его следующим выстрелом.

Оставшийся целым танк, видя, что дело швах, резко сдал назад, вновь скрываясь в дыму. Я повёл стволом, пытаясь его поймать, но белая мгла сожрала его силуэт. Ушёл, зараза!

Я огляделся — рукопашная на левом фланге закончилась — фрицы не смогли закрепиться у пулемётных гнёзд. Но и наши несли большие потери.

— Фомин, как сам? — произнёс я, подходя к парню.

— Ерунда, товарищ старший сержант, — попытался улыбнуться он, но губы у него дрожали. — Царапина… — повторил он. — И Зайцев, её уже перевязал.

— Сам идти можешь? — поинтересовался я.

— Могу…

— Тогда срочно топай в медсанбат! — распорядился я, осмотрев повязку, наложенную ездовым. И она не вызвала у меня особого доверия.

— Я с вами остану… — попытался возразить паренёк, но я резко его перебил:

— Это приказ, красноармеец Фомин! Исполнять!