Я никак не мог уснуть, хотя вымотался сегодня за день неимоверно. Я лежал на полу в избе, которую нам отвели под постой, и смотрел в тёмный потолок. Рядом похрапывал Серёга Петренко, завернувшись в шинель. Фомин тоже лежал рядом, подложив под голову скатку.

А Зайцев остался ночевать рядом с лошадьми, размещёнными в уцелевшем сарае во дворе — сена там хватало, вот на нём он и устроился. Ночи стояли тёплые, так что ему так было привычно. До рассвета оставалось часа три, может, четыре. А мне отчего-то казалось, что я лежу в избе уже целую вечность.

Я перевернулся на бок, половица подо мной громко скрипнула.

— Не спишь? — сонно пробормотал Серёга, не открывая глаз.

— Не спится.

— И мне, не особо… — Петренко перевернулся на спину и уставился в потолок. — Так, одним глазом кемарю…

Серёга замолчал. Мы лежали рядом в темноте, два друга, один из которых был не тем, кем казался, и слушали, как за окном стрекочут сверчки. Летняя ночь. Тёплая, мягкая, пахнущая зрелой травой и дымком костра. Даже не верилось, что через несколько часов многих из нас, возможно, уже не будет в живых.

Наконец я поднялся. Тихо, стараясь не скрипеть досками — лежать больше без сна я не мог.

— Ты куда? — шёпотом спросил Серёга.

— Пройдусь к орудию… Проверить хочу кой-чего.

— Я с тобой.

— Спи. Утром надо быть свежим.

— Хрена там, — Серёга тоже сел. — Я тоже не усну. Пойдём вместе.

Мы осторожно выскользнули из избы, и летняя ночь обняла нас благословенной прохладой — после душного дома, пропахшего крепким мужским духом и портянками, воздух казался свежим и благоухающим.

Мы шли по тропинке к позициям по мокрой от росы траве. Я остановился у нашей сорокапятки и провёл ладонью по стволу. Но на холодном металле выступили капли влаги, сбегающие по стволу мелкими струйками.

— Всё в порядке? — спросил Серёга, подходя ближе.

— В порядке.

Мы сели у бруствера, привалившись спинами к мешкам с землёй. Серёга достал из кармана папиросы, протянул мне. Я взял, прикурили мы от одной спички, прикрывая огонёк ладонями от свежего ветра. Посидели молча, попыхивая цигарками и пуская дым в ночное звёздное небо.

— Коль, — произнёс Серёга после долгого молчания, — а ты правда веришь, что мы завтра выстоим?

— Верю, — ответил я. — А ты?

— А я не знаю, — честно сказал Серёга.

— Иди спать, Серёга, — произнёс я наконец. — Правда, подремли хоть немного.

— А ты?

— А я тут посидеть хочу. Подумать…

Серёга посмотрел на меня долгим взглядом. Потом кивнул, поднялся и пошёл обратно к избе. Я остался один. Я докурил папиросу, бросил окурок, раздавил его каблуком и снова провёл ладонью по стволу пушки.

— Ну что, красавица, — прошептал я, — поработаем завтра?

Пушка молчала, говорить она будет завтра. Я откинулся на мешки, уставившись в ночное небо, постепенно светлеющее на востоке. Звёзды гасли одна за другой, словно их кто-то задувал, как свечи.

Рассвет пришёл незаметно и притащил с собой туман. Густой, белый и плотный. Он лениво полз, словно пушистым одеялом накрывая собой всё вокруг. С его приходом на позициях стало ещё тише. Тишина даже начала давить на барабанные перепонки хуже любого шума.

Я прислушался — даже птицы не пели, словно понимали, что сегодня здесь будет не до песен. Я поднялся на ноги и осмотрелся — ничего. Только густой туман со всех сторон стоял белой непроглядной стеной. Только ветер изредка таскал клочья тумана с места на место, и мне казалось, что там, в белой мгле, кто-то движется. Но это была только игра тумана.

— Коль? — тихо произнёс Серёга, неожиданно возникший рядом. Похоже, он так и не уснул. Я видел это по его глазам — тёмным, ввалившимся, с красными прожилками. — Как думаешь, сегодня попрут?

— Могут, — ответил я.

Серёга кивнул и снова уставился в туман. Так мы и стояли молча, вглядываясь в белую мглу, когда со стороны деревни послышался негромкий топот и приглушённое позвякивание. Я обернулся — по тропинке к позиции шли двое моих новых бойцов. Фомин, чуть сгорбившись, нёс два котелка, прижимая их к груди, а Зайцев шагал следом, держа в каждой руке ещё по котелку, а под мышкой — завёрнутый в чистую тряпицу хлеб.

— Товарищ старший сержант, завтрак! — негромко произнёс Фомин, поравнявшись с нами. Лицо у пацана было сонное, глаза красные — видно, тоже толком не спал. Но держался бодро, старался.

— Молодцы, ребятки! — Серёга оживился, потёр ладони друг о друга, затем забирая лишние котелки из рук бойцов. — Раньше всех к кухне прорвались?

— Старшина Ваня-повар распорядился накормить первыми расчёт героического командира, — с гордостью ответил паренёк. — Так что «кушать подано», товарищ командир!

Я присел на ящик из-под снарядов и взял котелок. Крышка была горячая, обжигала пальцы. Под ней дымилась густая пшённая каша с маслом, которое блестело на поверхности. Рядом Зайцев положил на бруствер хлеб.

— Садитесь, братцы, — произнёс я. — Пока тихо — ешьте. Потом будет некогда.

Мы расселись кто где. Серёга пристроился рядом со мной на ящике, Фомин сел на мешок с песком, а Зайцев устроился рядом с ним, положив котелок на колено. Ели молча, неторопливо, никто не разговаривал за едой. Слышалось только мерное позвякивание ложек о стенки котелков.

Каша была горячей, густой и сытной. Фомин доел первым, выскреб ложкой стенки котелка дочиста и вытер рот рукавом. Вскоре доели и все остальные. После завтрака мы принялись за работу. Я проверил прицел — всё в норме. Серёга осмотрел затвор, открыл и закрыл его несколько раз, проверяя ход.

Механизм работал как часы — плавно, без заеданий. Фомин пересчитал снаряды в ящиках — и разложил их так, чтобы в бою не путаться — отдельно бронебойные, осколочные и дымовые.

Зайцев проверил станины, затем осмотрел колёса, проверяя, не заедают ли. Колёса крутились свободно, резина была целая. Я прильнул к прицелу, наводя его на нейтральную полосу. Туман всё ещё висел густой и плотный, но кое-где уже начал редеть — солнце поднималось, и его лучи пробивались сквозь белую пелену, окрашивая её в бледно-розовый цвет. Видимость была паршивая — метров двести, не больше.

— Орудие готово к бою, товарищ старший сержант, — доложил Серёга, вытирая руки о промасленную ветошь. — Можно работать.

— Молодцы, — кивнул я. — Теперь ждём.

Мы снова расселись у бруствера. Зайцев достал из кармана самокрутку и закурил, прикрывая огонёк ладонью. Фомин сидел, обхватив колени руками, и смотрел в туман широко раскрытыми глазами. Серёга крутил в пальцах незажжённую папиросу, но не курил.

Прошло минут двадцать. Может, полчаса. Туман постепенно редел, клочья его поднимались к небу, таяли, растворялись в утреннем свете. Нейтральная полоса начала проступать из белой мглы — перепаханная взрывами земля, воронки, остатки подбитой техники.

А потом мне послышался какой-то гул. Сначала я подумал, что показалось. Но нет, гул действительно слышался, и он приближался. Зайцев на бруствере перестал курить. Вытащил цигарку изо рта и посмотрел на меня.

— Слышишь, командир? — хрипло спросил он.

Я кивнул. Похоже, начинается.

— Слышу, — коротко ответил я. — Всем в укрытие! Сейчас вдарят!

Первый снаряд разорвался метрах в трёхстах правее нашей позиции. Я не увидел вспышки — только чёрный фонтан земли, взметнувшийся над бруствером соседнего окопа. А через долю секунды докатился звук — тяжёлый, раскатистый, от которого заложило уши, сжалось всё внутри и дрогнула земля.

Затем грянул второй, третий, четвёртый. Снаряды падали и падали. Небо над нами наполнилось нарастающим свистом, от которого хотелось ввинтиться поглубже в окоп. Земля тряслась непрерывно, как в лихорадке.

— Лежать! Не высовываться! — крикнул я, увидев, что Фомин неожиданно метнулся куда-то. — И каску надень, дурень!

Нет, парень не паниковал и не трясся. Двигался быстро, чётко, как человек, который уже знает, что делать. После моего окрика Фомин нырнул в какую-то щель и прижался спиной к стенке окопа, обхватив голову руками. Через мгновение он напялил каску на голову. А снаряды всё падали, падали и падали.

БУМ! БУМ! БУМ! — Тяжёлые разрывы. Сто пятьдесят миллиметров, гаубицы, — подсказывала память Коли. Снаряды рвались где-то позади, за второй линией окопов, и до нас долетало лишь раскатистое эхо. Но земля основательно содрогалась — каждый разрыв, как удар кулаком в живот.

Бах-бах-бах — а вот это пошли в ход миномёты. Восемьдесят один миллиметр. Характерный хлопок — негромкий, почти «мягкий», и свист мины короткий, визгливый. Но мин, сука, много. Просто дохренища! И вдруг — свист. Совершенно другой. Не похожий ни на гаубичный, ни на миномётный. Протяжный, нарастающий, многоголосый. Я знал этот звук — память Коли знала: «Небельверферы» — реактивные миномёты.

Залп противника сплошной стеной обрушился на передний край. Земля задрожала и буквально вскипела разрывами. Воздух, наполненный дымом и визгом осколков, буквально рвался от обилия падающих с неба мин. Фомин нервно дёрнулся от близкого разрыва, окатившего нас землёй и камнями, и рухнул плашмя на дно окопа. Через секунду он уже лежал неподвижно, вжавшись во влажную землю.

Молодец, не запаниковал. Просто лежал и ждал, когда это кончится. Залп «Небельверферов» повторился. И ещё раз. Каждый раз — как удар молота по наковальне. Земля стонала. Бруствер нашего окопа содрогался с каждым близким разрывом, комья земли сыпались за шиворот, в глаза, в рот. Я плевался и тёр лицо рукавом.

Рядом прямым попаданием подбили орудие. Снаряд угодил прямо в пушку — покорёжил её и раскидал расчёт. Я на мгновение высунулся из окопа, чтобы оценить, могу ли я помочь нашим соседям. Но по виду изувеченных тел сразу понял — здесь без вариантов. Простите, ребятки, земля вам пухом!

Серёга с немым вопросом в глазах приподнял голову. Я мрачно ответил:

— Лежи — там некому помогать! Лучше не высовывайся!

Он послушался, упал обратно и прижался к земле.

Обстрел продолжался. Десять минут. Пятнадцать. Двадцать. Мины сыпались, снаряды рвались, земля тряслась. Казалось, что это никогда не кончится, и что мы будем лежать здесь вечно, вжимаясь в дно окопа.

А затем огонь ушёл вглубь — за нашу линию обороны. Тяжёлые гаубицы перенесли огонь в тыл — по дорогам, по резервам, по путям отхода. Но тут опять подключились вражеские миномёты, восьмисантиметровые, которые принялись утюжить наши позиции по навесной траектории, вообще не давая нам поднять головы. А это могло означать, что вражеская пехота уже пошла.

Одна из мин разорвалась совсем близко. Бруствер содрогнулся, а один из мешков с землёй лопнул, и его содержимое высыпалось мне на спину. Обстрел прекратился так же внезапно, как начался. Последний снаряд рванул где-то далеко, на левом фланге. Эхо прокатилось по полю, и всё затихло.

Земля вокруг нашей позиции была перепахана в буквальном смысле этого слова. Воронка на воронке и воронкой погоняет. Чёрные дымящиеся ямы, а между ними вывороченные комья земли, камни, куски брёвен, обрывки маскировочных сетей.

Наш бруствер снесло наполовину: мешки с землёй раскидало, часть лопнула, три или четыре лежали в окопе.

Но самое главное — наше орудие уцелело! Я облегчённо выдохнул.

— Расчёт! Привести позицию в порядок и приготовиться к бою! — крикнул я.

Мы быстро поправили бруствер, сложив разбросанные уцелевшие мешки, а я прильнул к прицелу. Аккуратно протёр окуляр — стекло было в пыли — и прильнул к прицелу ещё раз. Дым, густой и плотный, накрывал нейтральную полосу. Но он постепенно рассеивался. Ветер тянул его на запад, разрывал клочьями, открывая куски лежащего перед нами поля.

И, наконец, за дымом я увидел какое-то движение — тени в дыму. Неясные силуэты, коричнево-серые, приземистые, движущиеся к нам. Пехота. И рядом с ними просматривалось что-то крупное и угловатое. Не иначе — танки. Я оторвался от прицела и посмотрел на свой расчёт.

На Серёгу — на вид спокойного и собранного, нервничающего где-то глубоко внутри, но готового к бою. На Фомина — бледного, но тоже решительно настроенного на смертельную схватку. На Зайцева — широкого, крепкого мужика, на которого можно положиться.

— Вижу танки, — ровно произнёс я. — Фомин, готовь бронебойный.

— Есть! — отозвался подающий, метнувшись к ящику со снарядами.

— Зайцев, осколочные держи наготове. По пехоте тоже надо будет отработать со всем прилежанием.

— Понял, товарищ старший сержант! Дадим фрицам прикурить!

Я снова приник к прицелу. Дым таял. Силуэты становились чётче и ближе.

Сражение начиналось.

— Один… два… пять… восемь… двенадцать! — громко отсчитывал Фомин, когда вражеская техника становилась видна.

Танки шли клином, прижимаясь к изгибу просёлочной дороги. За ними тянулись цепочки пехоты. Капитан Ким стоял в тридцати метрах позади, за нашей позицией. Отсюда он мог наблюдать в бинокль всю картину боя целиком.

— Старший сержант Сиротинин! — Его голос долетел до нашей позиции сквозь нарастающий гул бронетехники. — Огонь по моей команде! Подпустить на четыреста! Не раньше! Понял⁈

— Понял, товарищ капитан!

Ким метнулся к окопу Григоряна, потом к третьему орудию у рощи, раздавая бойцам подразделения короткие рубленые команды. Ещё до моего появления в части капитан лично обошёл все огневые позиции и расставил орудия на обратном скате небольшого холма, у изгиба дороги, за которым немцам пришлось бы сбросить скорость.

Пушки стояли так, чтобы ловить танки в перекрёстный огонь: моя сорокапятка била в левый борт, орудие Григоряна — в правый, а третья пушка, замаскированная на опушке рощи, — в корму тем, кто попытается развернуться. Профиль сорокапятки — всего метр двадцать. В траве она становилась невидимкой. Я, вернее, Коля, это отлично знал. Ведь немцы практически до самого конца боя так и не смогли её обнаружить.

А в двухстах метрах левее, на абсолютно открытом месте бойцы ещё раньше сколотили из брёвен несколько макетов пушек. Грубые, топорные, но издалека их вполне можно было принять за настоящие. Ким надеялся, что именно по ним немцы и откроют огонь в первую очередь.

— Расчёт! — крикнул я, не отрывая взгляда от приближающихся силуэтов. — Бронебойные товь! Держать до команды!

Серёга уже стоял у казённика, обе ладони на затворе. Фомин прижимал к груди бронебойный снаряд, глядя на меня широко раскрытыми глазами. Зайцев присел у ящика, готовый подавать.

— Пятьсот! — выкрикнул я дистанцию. — Не стреляем, ждём!

Танки медленно и уверенно приближались. Как хищники, которые знают, что добыча от них никуда не денется. Головная «тройка» покачивала коротким стволом, водя им из стороны в сторону. Её пулемётчик уже безостановочно строчил, прочёсывая кусты трассирующими пулями.

Четыреста пятьдесят. Четыреста двадцать. Краем глаза я увидел комбата. Он поднялся над бруствером в полный рост, рискуя схватить пулю, и вскинул руку.

— Сиротинин! По головному! Григорян — по правому за ним! Третье орудие — левого второго! Бронебойным! Дистанция четыреста! Огонь! — Рука Кима резко опустилась.

Я и так уже держал головной танк в прицеле. Выстрел. Ствол дёрнулся назад, казённик лязгнул, гильза вылетела и покатилась по земле. Головная «тройка» дёрнулась и встала. Из-под башни повалил серый дым — тонкий, сизый. Значит, пробил. В борт, чуть ниже погона башни, туда, где броня тоньше.

— Есть! — заорал Серёга.

— Заряжай! — рявкнул я, уже наводя прицел на следующую цель.

Фомин со снарядом в руках мухой метнулся к казённику. Бронебойный скользнул в ствол как по маслу, щёлкнул затвор. И в этот момент справа грохнула пушка Григоряна, а за ним отстрелялся и третий расчёт.

Правофланговый танк вильнул, из-под крышки моторного отсека повалил чёрный дым — прямо в топливный бак попали. Третья пушка ударила в корму второй «тройки». Та дёрнулась, но не остановилась.

— Второе орудие по левому! — продолжал контролировать ситуацию капитан. — Третье — по центру! Бронебойным! Огонь!

Я повёл стволом. Следующая цель — «тройка», идущая левее головной. Борт открыт. Триста восемьдесят метров — для выстрела идеальная дистанция. Выстрел. Танк дёрнулся, вильнул и встал. Ещё один готов!

— Заряжай!

Но и по нашим позициям уже били фрицы. Снаряд разорвался в трёх метрах правее нашего бруствера. Земля, камни, осколки — колючий град обрушился на нас. Я почувствовал, как что-то ударило в каску — в ушах тоненько зазвенело.