Колесников тяжело поднялся из-за стола, размял затёкшую шею и посмотрел на меня долгим, усталым взглядом.

— Ладно, Николай, — произнёс он глухо, — ступай пока. Баевский тебя проводит до столовой — поешь, как следует. А потом вместе с корреспондентами отправляйся в часть, на прежнее место. До моего особого распоряжения.

— Есть, товарищ бригадный комиссар!

— И вот ещё что, — Колесников немного помедлил, глядя на меня, а затем поднялся и протянул мне руку. — Спасибо тебе, Коля. За всё! От души! И за мост, и за диверсантов, и за то, что ты сейчас мне рассказал. Не побоялся… Не знаю, что будет дальше, и поверят ли нам в Ставке. Но если у нас есть хоть один шанс сохранить армию, мы его с товарищем командармом его обязательно используем на полную катушку. Понял?

— Понял, товарищ бригадный комиссар.

— Вот и молодец. Иди ешь, отдыхай. Завтра у нас всех будет тяжёлый день.

Я отдал честь, прикоснувшись пальцами к пилотке, и вышел из блиндажа. Младший политрук Баевский уже ждал снаружи, переминаясь с ноги на ногу.

— Идёмте, товарищ старший сержант, — бодро произнёс он. — Тут недалеко — метров двести. А наша полевая кухня, я вам скажу — предмет настоящей гордости! Повар у нас, дядя Гриша, ещё с Халхин-Гола бойцов кормит. Говорят, сам Жуков его щи хлебал, да нахваливал.

Я усмехнулся. Ну, конечно, повар самого Жукова кормил, а банщик самого Будённого, да Ворошилова парил. Рыбак рыбака, как говорится… Мы двинулись по тропинке, петлявшей между деревьев, и вскоре вышли к полевой кухне.

Столовая — это, конечно, было громко сказано — просто большая брезентовка, натянутая между соснами вместо крыши, под которой стояли длинные сколоченные из необструганных досок столы и такие же лавки.

В углу дымилась полевая кухня на колёсах, из трубы которой валил сизый дым, и вокруг которой хлопотал огромный, как медведь, красноармеец в белоснежном фартуке поверх гимнастёрки. А запах… Запах просто сводил с ума. У меня желудок заурчал так громко, что мне даже неловко стало. Когда я последний раз нормально ел?

— Садитесь, товарищ старший сержант, — произнес повар, заметивший наше с Баевским появление и указал на свободный стол. — Сейчас всё принесу.

За дальним концом стола я заметил корреспондентов — Ветрова и Круглова, уже доедающих свои пайки.

— А, вот и наш герой! — воскликнул Ветров, завидев меня, и помахал рукой. — Идите сюда, Николай! Присоединяйтесь!

Я подошёл, уселся, а повар поставил передо мной дымящуюся миску с кашей, кусок чёрного хлеба и кружку с чаем. Каша была гречневая — густая, рассыпчатая, с крупными кусками тушёнки.

— Каша здесь превосходная! — произнёс Ветров.

— Сейчас и оценим, — улыбнулся я, зачерпывая кашу ложкой.

Гречка была бесподобной — просто таяла во рту, мясо было мягким, хлеб — грубоватым, но свежим, с хрустящей корочкой. Я ел и просто наслаждался этой нехитрой пищей.

— Ну что, товарищи, — произнёс Баевский, когда я доел и выпил две кружки чая, — пора выдвигаться. Капитан Ким уже предупреждён, вас ждут в батальоне.

Он проводил нас до лесной дороги, где стояла полуторка — видавшая виды, с облупившейся краской и заплатками на тенте. Шофёр, молодой парнишка с веснушчатым носом, курил, прислонившись к капоту, и при виде нас мгновенно затушил папиросу.

— Ну, дальше сами, товарищи, — Баевский козырнул и хлопнул меня по плечу. — Счастливого пути!

— Спасибо, товарищ младший политрук, — кивнул я.

Баевский развернулся и зашагал обратно по тропинке. Мы же втроём забрались в кузов. Круглов устроился на боковой скамье, бережно прижимая к себе футляр с камерой. Ветров сел напротив, прижав блокнот к груди. Я примостился рядом, прислонившись спиной к борту.

Мотор чихнул, закашлялся, но всё-таки завёлся. Полуторка дёрнулась, заскрежетала и покатила по лесной дороге, подпрыгивая на колдобинах и ныряя в ямы. Ветви хлестали по тенту, пахло лесом, выхлопом и дорожной пылью. Ехали мы недолго — минут сорок.

Сначала по лесу, затем он начал редеть, и в просветах между стволами я увидел поле — огромное, сплошь перепаханное воронками.

— Вот тут пару дней назад фрицы пытались прорваться! — крикнул шофёр из кабины, высунувшись в окошко и кивнув в сторону поля. — Три атаки отбили, а потом вообще их отбросили.

Я смотрел на проплывающую мимо истерзанную землю и молчал. Поле было усеяно подбитой техникой и мертвыми телами оккупантов. У обочины дороги, наполовину утонув в канаве, лежала перевёрнутая полуторка с развороченным кузовом, залитым чем-то темным, и над этим пятном кружили мухи. Фотокорреспондент расчехлил свою камеру и сделал несколько снимков прямо на ходу.

Впереди показалась деревня — вернее, то, что от неё осталось. Половина изб была разрушена, крыши провалились, стены зияли чёрными провалами выбитых окон. Из уцелевших труб вился дымок — значит, кто-то там ещё умудрился выжить.

Полуторка проскочила деревню и затормозила у самого её края. Перед нами, за околицей, начиналась линия обороны. Позиции родного батальона Коли располагались на пологом склоне, обращённом к западу. Слева, метрах в трёхстах, под укрытием хилой рощи, стояли пушки.

— Приехали! — крикнул шофёр, остановив полуторку.

Мы выбрались из кузова. Круглов спрыгнул первым, бережно придерживая «Лейку», висевшую у него на груди. Мы с Ветровым спрыгнули одновременно.

Первым, что бросалось в глаза, были окопы. Они тянулись вдоль всего склона — изломанной линией, с выступами и впадинами, с пулемётными гнёздами и ходами сообщения, укреплённые брёвнами и досками. Земля была свежей, тёмной и еще влажной — копали совсем недавно.

Заметив наше прибытие, из окопов и блиндажей — отовсюду потянулись бойцы. Все хотели посмотреть, кто там приехал. Все хотели со мной поздороваться, пожать руку. Меня обнимали, хлопали по плечам, ведь я, вернее Коля, превратился в настоящую легенду. Все хотели убедиться, что я вернулся, что я опять с ними. Они, похоже, верили, что со мною вместе они разнесут в пух и прах любого врага.

— Товарищ старший сержант, а кто это с вами? — Григорян указал на прибывших со мной корреспондентов.

— А это, Арам, товарищи из Москвы. Корреспонденты из «Правды».

— Прямо из «Правды»? — ахнул Григорян. — Той самой «Правды»?

— А вы, молодой человек, другую «Правду» знаете? — улыбнулся Ветров.

— А к нам вы какими судьбами? — не унимался Арам.

— Да вот про вашего товарища статью будем писать, — ответил корреспондент, указав на меня.

— Про нашего Кольку?

— Про вашего Кольку? — подтвердил, усмехнувшись, Ветров.

— Братцы! — заорал Григорян во всю глотку. — Тут про старшего сержанта Сиротинина из «Правды» писать приехали!

Народ одобрительно загудел, что, мол, давно пора! Пусть все знают, какой герой в их батальоне служит. Капитан Ким появился последним. Он вышел из блиндажа на шум, и когда он увидел меня, расплылся в широкой улыбке.

— Ну, здравствуй, герой, — произнёс он, подходя и пожимая мне руку. — Опять живой?

— Опять живой, товарищ капитан! Нашего брата артиллериста так просто не убить!

— Молодец. — Ким хлопнул меня по плечу и повернулся к корреспондентам, о приезде которых его предупредили заранее. — Товарищи корреспонденты, добро пожаловать! Проходите в мой блиндаж, я вас чаем напою.

— Нам бы сначала пушку посмотреть, — произнёс фотокорреспондент, — пока солнце не село.

— Пушку? — переспросил Ким. — Какую пушку?

— Точно такую же, как та, что под Сокольничами была. Есть у вас точно такая же?

— Есть, — ответил комбат.

— Тогда ведите скорее, товарищ капитан, — произнёс Круглов, поправляя «Лейку» на груди. — Времени совсем в обрез осталось.

Пушка стояла на огневой позиции, врытая в землю по самые станины и закрытая сверху маскировочной сетью. Бруствер, увеличенный за счет мешков с землёй, был обложен дёрном и прикрыт срубленными ветками.

В окопе, приготовленная к бою, стояла 45-мм противотанковая пушка образца 1937 года. Это была легендарная «сорокапятка» времен Великой Отечественной. Выглядела пушка маленькой и несерьёзной, даже игрушечной по сравнению с более солидными орудиями, например, с 76-мм стволом. Но такой вот малышкой было подбито немало вражеской техники в первые дни войны. Именно из неё Коля Сиротинин подбил одиннадцать танков.

— Вот она, красавица! — произнёс Ким, похлопывая по стволу пушки.

Я тоже подошёл к пушке и провёл ладонью по казённику. Металл был холодным, гладким, пахнущим оружейным маслом и сгоревшим порохом. Я чувствовал, как тело Коли реагирует на прикосновение к оружию — пальцы сами нашли замок, пробежались по затвору, погладили прицел. Я отлично представлял, как с ней обращаться — мышечная память Николая работала.

— Товарищ старший сержант, — произнёс Круглов, подходя ближе и прикидывая ракурс, — встаньте-ка рядом с орудием. Вот так. Положите руку на ствол. А теперь посмотрите туда, — он махнул в сторону нейтральной полосы. — На запад.

Я встал, как он просил. Положил ладонь на ствол и посмотрел на запад, туда, где за полосой мёртвой земли находились позиции врага. Солнце било в глаза, и я прищурился.

— Отлично! — Круглов прижал «Лейку» к глазу. — Не шевелитесь!

Щёлк. Щёлк. Щёлк. Три кадра подряд. Потом он обошёл меня, присел на корточки, снял снизу, с земли, чтобы пушка и я были на фоне неба. Щёлк. Потом забрался на бруствер и снял сверху. Щёлк. Щёлк.

— Всё, — произнёс он наконец, удовлетворённо кивая. — Отличные кадры будут.

Ветров тем временем раскрыл блокнот на чистой странице, взял карандаш на изготовку и повернулся к Киму:

— Товарищ капитан, а можно мне пару слов с вами? Для статьи. Вы ведь были рядом с Николаем в том бою?

Ким усмехнулся, поправил повязку на раненой руке и присел на ящик из-под снарядов.

— Был, — кивнул он. — Первые две машины мы подбили вместе. Коля — наводчик, я — подавал. А потом фрицы начали утюжить позицию из миномётов. Меня зацепило осколком — лоб рассекло, плечо распотрошило. Коля меня перевязал, как мог, и я ушёл. А он остался… Остался несмотря на то, что мог уйти вместе со мной — поставленная задача была выполнена. Немцы застряли.

— Почему не ушёл? — спросил Ветров, строча в блокнот.

Ким посмотрел на меня, и в его глазах мелькнула гордость.

— Потому что в ящиках оставались снаряды, а немцы могли освободить дорогу. Коля мне сказал: «Товарищ капитан, рана серьёзная — вы идите. А я ещё пару снарядиков воткну фрицам и вас догоню». А он… два с половиной часа. Один. Против целой колонны.

Ветров замер, не отрывая карандаша от блокнота.

— Товарищ капитан, — произнёс Ветров, — а что вы почувствовали, когда узнали, что Николай жив?

Ким помолчал. Посмотрел на меня. Потом на пушку. Потом снова на меня.

— Не поверил, — честно ответил он. — Мы его уже похоронили. А потом — вот он. Стоит передо мной. Живой. Чёрт возьми, живой… — Голос капитана дрогнул, и он отвернулся, делая вид, что поправляет повязку.

Ветров закрыл блокнот.

— Спасибо, товарищ капитан, — тихо произнёс он. — Этого достаточно.

Солнце уже почти село, когда корреспонденты засобирались в обратную дорогу. Ветров сунул блокнот в нагрудный карман. Круглов бережно уложил «Лейку» в потёртый кожаный футляр, и мы пошли обратно, к ожидающей корреспондентов полуторке.

Провожали москвичей всей частью: бойцы-артиллеристы выстроились вдоль обочины — кто стоял, кто сидел на бруствере окопа, кто прислонился к стволу пушки. Они махали руками, кричали что-то вслед, некоторые даже свистели.

— Передавайте товарищам в Москве, что мы тут держимся! — крикнул кто-то из бойцов.

— И что фрица бьём! — добавил другой.

— Напишете про нас, товарищи корреспонденты! — донёсся чей-то молодой голос. — Про всех нас напишете!

Ветров повернулся к солдатам, прижал руку к груди и крикнул в ответ:

— Напишу! Про всех напишу, товарищи! Каждый ваш подвиг страна узнает!

Круглов вскинул фотоаппарат и запечатлел всю роту, стоящую вдоль дороги, машущую им вслед поднятыми руками на фоне закатного неба. Корреспонденты забрались в кузов. Ветров помахал рукой, Круглов козырнул.

Грузовик чихнул и, постепенно разгоняясь, покатил по разбитой фронтовой дороге. Бойцы ещё долго стояли, глядя ей вслед, а затем неохотно потянулись к своим позициям — никаких «развлечений» на сегодня больше не планировалось.

— Коля! — окликнул меня Серёга Петренко, подойдя ближе. — Пойдём, покажу, где сейчас ночуем. Правда, из нашего расчёта остался только я…

— Пусть земля им пухом, — произнес я, — стащив с головы пилотку. — Отличные парни были. Но мы еще за них отмстим, Серёг!

Петренко повёл меня к деревне, вернее, к тому, что от неё осталось. Деревушка была небольшой, домов на пятнадцать-двадцать. Половина изб стояла целой, хоть и с выбитыми стёклами, и просевшими крышами.

— Тут мы и квартируем, — пояснил Серёга, указав на одно из уцелевших строений.

Мы подошли к избе. Серёга толкнул дверь — та скрипнула и распахнулась. Внутри пахло старым деревом и портянками — неизменным армейским ароматом. Ну, куда без него? Бойцы, те, кто не был задействован вечером в нарядах, расположились прямо на полу — вповалку, бок о бок, используя любую возможность выспаться.

— Вот здесь и ложись, — произнёс Серёга, — у окна. Есть хочешь?

Я покачал головой.

— Не, Серёга, спасибо! Я на генеральской кухне сегодня от пуза наелся.

— Генеральская кухня, говоришь? — усмехнулся Серёга. — Ну, тогда понятно…

Не успел я оглядеться, как в дверь просунулась голова Григоряна.

— Товарищ старший сержант! — произнёс он запыхавшись. — Комбат вызывает!

Ким ждал меня в своем блиндаже, разложив перед собой карту.

— Проходи, Коля, — произнёс он, жестом приглашая меня садиться. — До утра ждать не стоит — там фриц опять попрёт — будет не до того.

Я уселся, чувствуя, как после долгого дня гудят ноги. Ким ткнул пальцем в карту.

— Смотри, — начал он без предисловий. — Мы сейчас вот здесь, у деревни… Передний край проходит по вот этой высотке, — палец скользнул к западу. — За ней — нейтральная полоса, а дальше — немцы. Сидят тихо, сволочи, не высовываются уже вторые сутки! Добром это не кончится!

— Логично, — коротко произнёс я.

— Так что завтра могут навалиться.

Я молча кивнул, переваривая услышанное.

— Теперь про твой расчёт… — Батяня запнулся, и я увидел, как на его лице мелькнула тень. — Из него остался только один человек.

— Серёга, — тихо произнёс я. — Я знаю…

— Да, выжил один Петренко, — подтвердил Ким. — Ранение лёгкое — в строй вернулся почти сразу… А вот остальные…

Повисла тяжёлая пауза. Чувства Коли захлестнули меня в очередной раз, я, как мог, постарался с ними справиться.

— Я назначил тебе новый расчёт, — произнёс Ким, нарушая молчание. — Из других расчетов — потери у нас большие. А пока запомни: командиром орудия и наводчиком будешь сам. Заряжающим — Петренко. Подносчиком — красноармеец Фомин, совсем пацан, но толковый. Ездовым[1] — Зайцев, мужик крепкий, бывший колхозник. Я уже всех предупредил, что сегодня прибудет командир расчёта. Не подведи, Коля. Дай фрицам прикурить, как под Сокольничами!

— Не подведу, товарищ капитан! Сейчас же всё проверю.

— Убедись, что все в порядке. Ну, и с новыми подчинёнными познакомься.

— Есть, товарищ капитан.

— Тогда свободен, товарищ старший сержант!

Я поднялся и вышел. Ночь предстояла короткая, а завтра, возможно, снова в бой.

[1]Ездовой (или подносчик-ездовой) в расчете «сорокопятки» — это боец, который отвечал за лошадей, передок (колесную тележку со снарядами) и маневренность пушки на марше.

В 1941 году, когда грузовиков не хватало, именно лошади были главной тягловой силой противотанковой артиллерии. Роль ездового была незаменимой и крайне опасной.

Обязанности ездового:

На марше: Он управлял запряжкой лошадей (для «сорокопятки» требовалась пара или четверка коней). Кони тянули за собой передок со снарядами, к которому цеплялась сама пушка. Ездовой должен был умело вести коней по бездорожью, грязи и укрывать колонну при налетах авиации.

При выходе на позицию: Ездовой подвозил пушку максимально близко к полю боя (насколько позволял рельеф и обстрел). По команде «К бою!» он быстро отцеплял пушку от передка и уводил коней в ближайшее укрытие (овраг, перелесок, за дома), чтобы их не скосило осколками.

В ходе боя: Оставив коней в безопасном месте под присмотром, ездовой часто бежал на огневую позицию и работал подносчиком снарядов или помогал разворачивать и перекатывать пушку за станины.

При отступлении или смене позиции: Это был самый критический момент. По сигналу командира ездовой на бешеной скорости вылетал из укрытия прямо под огонь, разворачивал коней, расчет цеплял пушку, и они уносились на новый рубеж. Если ездового или коней убивали, пушка становилась неподвижной мишенью и расчету приходилось бросать ее или тащить на себе.

Лошади панически боялись взрывов, свиста мин и вида танков. Удержать испуганную упряжку под артиллерийским обстрелом требовало от ездового невероятного мужества и физической силы. Кроме того, крупные животные были отличной мишенью. В первые месяцы войны из-за гибели лошадей и ездовых Красная армия потеряла огромное количество «сорокопяток» просто потому, что их некому и не на чем было увезти при отступлении.