Ветров раскрыл блокнот на чистой странице и взял карандаш на изготовку. Круглов отставил кружку и принялся разглядывать меня, прикидывая, с какого ракурса лучше меня снять.
— Николай, — начал Ветров, — давайте начнём с самого начала. Расскажите, как вы оказались у того моста? Почему вышли один против целой танковой колонны немцев?
Я отпил чай — горячий, крепкий, с лёгкой горчинкой, а после поставил кружку на стол. Собрался с мыслями.
— Не совсем один, товарищ корреспондент, — возразил я. Командованием была поставлена задача — задержать противника на мосту через реку Добрость, чтобы дать основным силам полка время на организованный отход. Я вызвался добровольцем, как и мой комбат — капитан Ким. Именно с ним вдвоём мы установили наше орудие — пушку-сорокапятку на небольшом холме и замаскировали её во ржи. Именно с капитаном Кимом мы начали этот бой. Так что я был не один…
— Но в итоге вы всё же остались в одиночестве? — ввернул корреспондент.
— После того, как мы подбили головную машину, немцы начали обстреливать нашу позицию. Где точно она находилась, они узнать не смогли — пушка небольшая, рожь высокая — крыли по площадям. Но во время обстрела комбата серьёзно ранило осколком мины. Я его перевязал, как мог… Продолжать бой он был не в состоянии — я переживал, сможет ли он вообще добраться до своих…
— Добрался? — уточнил Ветров.
— Да, ему повезло, — кивнул я, — встретил отставшую полуторку, которая пробила колесо. А сейчас он так же героически командует нашим подразделением, — с гордостью произнёс я, — даже в лазарет не лёг.
— С ним тоже можно будет пообщаться, товарищ бригадный комиссар? — повернувшись к Колесникову, спросил Ветров.
— Конечно, — ответил тот, — как только закончите со старшим сержантом, я дам вам сопровождающего.
— Отлично! — воскликнул корреспондент. — Итак, отправив раненого комбата с поля боя, вы решили остаться один? — вернулся он к предыдущему вопросу, не отрывая карандаша от бумаги.
— Решил, — кивнул я. — Снарядов оставалось штук шестьдесят в ящиках. Да и пушка при вражеском обстреле не пострадала. А немцы — вот они, как на ладони. Уйду — оттянут в сторону подбитый танк, закупоривший мост — колонна пойдёт дальше. А оставшись — ещё хоть на сколько-то, но задержу.
— И насколько задержали? — Ветров что-то чиркнул в блокнот и поднял глаза.
— На два с половиной часа задержал! — громыхнул Круглов, до этого молчавший. — Я бы и подумать не мог, что можно таких дел натворить с обычной сорокопяткой!
— Два с половиной часа. Один. Против танковой колонны. — Ветров изумлённо покачал головой. — Просто в голове не укладывается… Но, продолжим: Николай, расскажите подробно, как вы вели бой, оставшись в одиночестве?
Я снова отпил чай — в горле немного пересохло. В голове лихорадочно крутились воспоминания — не мои, Колины. Те самые обрывки памяти, которые всплывали в самые неожиданные моменты. Я закрыл глаза на секунду, и передо мной возникла картина: ржаное поле, жара, пыль, гул моторов. И первая вспышка выстрела.
— Головной танк мы подбили с комбатом, — произнёс я, открывая глаза. — Он как раз на мост въезжал. Снаряд в борт, чуть выше гусеницы. Танк загорелся и встал поперёк дороги, создав пробку. Потом подбили замыкающий бронетранспортёр в хвосте колонны. Колонна встала — ни вперёд, ни назад. Фрицы начали палить в нашу сторону из пушек и миномётов. Затем рассредоточились, пытаясь съехать с дороги. А там по обеим сторонам — болото. Они в нём и застревали. Я по ним и бил. По тем, кто пытался вылезти. По тем, кто стоял на дороге. Вроде бы у меня получалось…
Круглов снова одобрительно хмыкнул.
— А сколько снарядов вы израсходовали? — спросил фотокорреспондент, впервые подавая голос.
— Пятьдесят семь, — ответил я. — Из шестидесяти. Три осталось — не успел в подарочек немцам отправить — меня «подбили»… Снаряд рядом разорвался… Повезло — осколками почти не зацепило, но контузило знатно. Фрицы меня за мёртвого приняли.
— Пятьдесят семь снарядов… — почесал в затылке корреспондент. — Одиннадцать танков, семь бронемашин… — произнёс Ветров, подсчитывая что-то в уме. — Получается, на каждую подбитую машину — примерно по три снаряда.
— Не на каждую, — поправил я. — Некоторые танки я с одного попадания выводил. А некоторые — нет. Броня у «четвёрок» толстая, не всякий снаряд пробивает. Приходилось бить в уязвимые места — в борт, в корму, в смотровые щели.
Ветров быстро застрочил в блокнот. Круглов тем временем поднялся, отошёл к стене, снял с плеча камеру и принялся разглядывать меня через объектив, прищурив один глаз.
— Николай, повернитесь чуть влево, — попросил он. — Вот так. Хорошо. А теперь посмотрите на карту.
Я повернулся и посмотрел на карту, висевшую на стене. Круглов щёлкнул затвором. Потом ещё раз. И ещё.
— Товарищ бригадный комиссар, — отозвался Круглов, не отрываясь от камеры, — мне бы ещё пару кадров с пушкой сделать. Для первой полосы. Чтобы герой был виден. И чтобы пушка тоже…
— Когда к капитану Киму в батальон поедете — там и сфотографируете, — заверил его Колесников.
— Спасибо, — произнёс Круглов. — Ещё бы фото с орденом сделать…
— А вот орден пока ещё не вручили, — ответил Колесников. — Тут уж, — он виновато развёл руками, — ничем помочь не могу.
— Ладно, придумаем что-нибудь на этот счёт, — Круглов неохотно убрал камеру в футляр и вернулся за стол.
Ветров тем временем не прекращал строчить в блокнот.
— Николай, — продолжил он, — а что вы чувствовали в тот момент? Когда поняли, что остались один? Страшно было?
— Страшно, — честно ответил я. — Ведь не боится только дурак. Но со страхом справиться можно.
— И вы не думали о смерти? — тихо спросил Ветров.
— Думал, — я кивнул. — Только не о своей. О том, что если я сейчас сдохну, то колонна пройдёт. И наши ребята попадут под её удар. А этого допустить нельзя. Но больше всего я думал о том, куда следующий снаряд послать.
— Знаете, Николай, — произнёс корреспондент, — я за эту войну уже повидал героев. Лётчиков, танкистов, пехотинцев. Но то, что сделали вы… — Он покачал головой. — Это что-то немыслимое! Я напишу об этом так, чтобы каждый советский человек понял: мы можем бить фрицев. Что у нас даже один в поле воин, и способен одной пушкой остановить целую танковую колонну.
— Пишите, — кивнул я. — Пусть знают, что мы не сдадимся без боя, и не отдадим нашу родную землю! Наше дело правое! Мы победим!
Фотокорреспондент вновь взял свою камеру, поглядев на меня через видоискатель:
— Ещё один кадр. Крупно. На первую полосу… Улыбнитесь, товарищ старший сержант!
— Улыбнуться? — переспросил я.
— Да-да, улыбнитесь! — настаивал Круглов. — Люди должны видеть, что наш герой никогда не унывает! Что он жив, здоров и готов успешно бить врага и дальше!
И я улыбнулся, а Круглов щёлкнул затвором.
— Отлично! — воскликнул он.
Ветров отложил карандаш и посмотрел на меня. В его глазах читалось профессиональное любопытство, не дающее покоя настоящему журналисту, пока история не рассказана до конца.
— Николай, — осторожно произнёс он, — бой — это одна сторона медали. Но меня не меньше интересует другое: как вам удалось выжить и уйти от немцев?
Я сделал ещё глоток чая. Кружка уже почти опустела, и чай на дне был холодным. В голове всплыли образы моего «появления» в этом времени — ржаное поле и темнота. Затем сырая нетопленая баня, запах прелой берёзы и дымка.
— Последние три снаряда я не успел расстрелять — немецкая мина разорвалась совсем рядом. Осколками почти не зацепило — так, немного подрало, да поцарапало, да ещё грязью с камнями обдало… А вот контузия была серьёзная. Я упал у орудия и, видимо, потерял сознание. Сколько пролежал — не знаю…
Я сделал паузу. Ветров замер, карандаш завис над блокнотом. Круглов перестал протирать объектив и тоже уставился на меня.
— Немцы меня за мёртвого приняли. Пушка разбита, я лежу у станины, весь в копоти и крови, не шевелюсь. Не знаю, может, меня немного и попинали, а затем решили — всё, отмучился артиллерист.
— И что дальше? — Ветров подался вперёд.
— А дальше… — Я усмехнулся, сам не веря, что произношу это вслух. — Дальше их командир — оберст Эбербах, тот самый, чья колонна на два с половиной часа застряла у Сокольничей из-за моей маленькой сорокопятки, — лично подошёл к моему орудию. Посмотрел на пушку. На стреляные гильзы. На три оставшихся снаряда. И снял фуражку…
Ветров перестал писать, с удивлением подняв на меня глаза.
— Снял фуражку? — хрипло переспросил корреспондент.
— Снял, — подтвердил я. — А потом произнёс речь, в которой назвал меня героем и приказал похоронить с почестями. Я, правда, этого не слышал — лежал без сознания. Но мне потом рассказал один из местных жителей.
— Немцы… героем? — Ветров изумлённо покачал головой. — Врага? Солдата противника?
— Так и есть, товарищ Ветров, — подтвердил Колесников. — Разведчики докладывали, что оберст Эбербах лично распорядился похоронить нашего старшего сержанта с воинскими почестями. Он приказал местным жителям подготовить тело к погребению: вырыть могилу и обмыть тело.
— И как вы очнулись? — тихо спросил Ветров.
— Местный старик… дед Трофим. Из Сокольничей. Немцы ему приказали: обмыть тело — вот он меня в свою баню и отнёс. Начал обмывать, а я… взял и глаза открыл. Представляете его лицо?
Ветров хмыкнул, но карандаш не отложил. Строчил, строчил.
— Дальше — больше. Приходит немецкий унтер — проверить, как дела. А я в бане, живой, и деваться некуда. Пришлось его… обезвредить. Оглушил ковшом по голове. Тихо, без выстрела.
Забрал у него автомат, пистолет, гранаты, карту. Местные жители принесли одежду. Переоделся я в гражданское и ушёл. Через огороды, в лес. А дальше — вдоль Добрости, на юг, к своим.
— И долго добирались? — спросил Круглов.
— Пару дней. По лесам, да по оврагам. Карта, что я у того унтера взял, — она и помогла. Вышел на группу окруженцев, вместе к своим пробились. С ними и до наших добрался.
Ветров закрыл блокнот, сунул карандаш за ухо и долго смотрел на меня. Потом покачал головой.
— Знаете, Николай, — произнёс он наконец, — я много чего за эту войну слышал. Но чтобы немцы сами распорядились похоронить нашего бойца с почестями… Чтобы их командир фуражку перед мёртвым врагом снял… — Он помолчал. — Об этом надо обязательно написать.
Что наши бойцы воюют как настоящие герои, что даже враг это признает! А если это так, правда на нашей стороне! — Ветров закрыл блокнот и сунул карандаш в нагрудный карман.
— Николай, — произнёс он, — спасибо вам огромное! С такими героями, как вы, мы обязательно победим!
— Победим, — повторил я. — Обязательно победим!
Колесников поднялся из-за стола.
— Ну что, товарищи корреспонденты, — произнёс он, — надеюсь, материала у вас достаточно?
— Хватает, Василий Тимофеевич, — кивнул Ветров, поднимаясь и одёргивая гимнастёрку. — Ещё хочу переговорить с комбатом…
— Капитаном Кимом? — спросил комиссар.
— Да с ним, — кивнул Ветров.
— И фото с пушкой! — резво напомнил фотокорреспондент.
— Вы сейчас перекусите, товарищи, — произнёс Колесников. — А после мы вас отвезём прямо в батальон капитана Кима! Баевский! — крикнул бригадный комиссар.
Ординарец появился и увёл корреспондентов с собой. Дверь за ними закрылась. В блиндаже стало тихо. Колесников сел обратно за стол, налил себе ещё чаю и посмотрел на меня тяжёлым, усталым взглядом.
— Ну что, товарищ старший сержант, — глухо произнёс он, — давай вернёмся к нашему разговору…
— Давайте, товарищ бригадный комиссар, — произнёс я.
Колесников молча кивнул. Потом взял со стола карандаш и повернулся к карте.
— Тогда давай, показывай, где, по-твоему, немцы нанесут удар?
Я поднялся и подошёл к карте, висевшей на бревенчатой стене блиндажа. Мой взгляд скользнул по знакомым линиям дорог, рек и населённых пунктов. В голове чётко всплыли совсем другие карты — те, что я изучал в учебниках истории в своём будущем. Карты Смоленского сражения и Рославльского котла, трагедию которого я знал наизусть.
— Сейчас наша армия наступает на запад, к Смоленску, — начал я, ткнув пальцем в точку, где шли тяжелейшие бои. — Командование ставит задачу деблокировать наши окружённые части. Армия бьёт широким фронтом, коммуникации растянуты. У нас три дивизии? Так?
Колесников нахмурился, подавшись вперёд и вонзившись взглядом в карту:
— Так. Но мы проломим…
— Нет, — жёстко ответил я. — Мы уже увязли. Признайте, товарищ бригадный комиссар: наступление ведётся широким фронтом, связь между дивизиями слабая, тылы растянуты. А Гудериан просто дал нам выдохнуться.
Я провёл пальцем по карте, стараясь как можно точнее показать направление ударов.
— Вебер ставил задачи своей группе, опираясь на конкретный план командования вермахта. Первое августа — начало генерального наступления. Пока мы рвёмся на запад, Гудериан скрытно стягивает против нашей армии мощный кулак из девяти дивизий, товарищ бригадный комиссар!
— Девять дивизий против наших трёх… — выдохнул бригадный комиссар, медленно откидываясь на спинку стула. Его лицо окаменело.
— Именно. Первое августа — они переходят в наступление, нанося удары по нашим флангам. Двадцать четвёртый мотокорпус ударит с запада, из района Кричева — танками Моделя и Лангермана. Девятый армейский корпус пехоты пойдёт с севера, вдоль шоссе Смоленск — Рославль. Фронт будет прорван мгновенно. А связь штаба с дивизиями и с соседней тринадцатой армией окажется парализована немецкой авиацией и силами радиоподавления.
Я сделал паузу, наблюдая перед внутренним взором горящую технику и тысячи обречённых бойцов, которые никогда не вернутся домой.
— Затем танки четвёртой танковой дивизии устремятся к Рославлю, обходя нашу армию с юга. А наши части будут продолжать вести тяжёлые бои на передовой, не зная, что в их глубоком тылу уже хозяйничают немецкие танки. Попытки развернуть войска для обороны провалятся.
Лицо Колесникова совершенно окаменело. Он тяжело сглотнул, не сводя глаз с карты, но перебивать меня не стал.
— Кольцо окружения должно сомкнуться севернее и восточнее города. Наша армия окажется в котле. Без снабжения. Без путей отхода. Без управления.
— А дальше? — хрипло спросил бригадный комиссар.
— А дальше… — Я тоже помолчал, переводя дыхание. — Дальше наши окружённые дивизии распадутся на отдельные группы. Будут пытаться прорваться на восток, в направлении Десны и Кирова. Без единого управления, без боеприпасов, без горючего… Да что я вам рассказываю, товарищ бригадный комиссар, вы это можете представить не хуже моего…
Колесников закрыл глаза. Его руки лежали на столе, пальцы были сжаты в кулаки так, что побелели костяшки.
— Откуда у тебя такие подробности? — тихо произнёс он. — Разведка фронта об этом молчит. Ставка верит в наше наступление…
— Я сопоставил разрозненные сведения, полученные во время внедрения в диверсионную сеть гауптмана Вебера. Он ставил задачи своей группе строго под этот план. Перед наступлением — подрыв заправочных пунктов, чтобы наша техника встала. За двенадцать часов до удара — повреждение кабеля правительственной ВЧ-связи, чтобы ваш штаб остался слепым и глухим. А ещё — сохранить мост через Остёр от подрыва нашими войсками. Чтобы немецкие танки хлынули через него без задержки. И ночное целеуказание для бомбардировщиков по уцелевшим узлам обороны.
Я смотрел на комиссара и видел, как до него доходит весь ужас ситуации. Колесников долго молчал. Потом он тяжело провёл ладонью по лицу и повернулся ко мне.
— Если ты прав, Николай… — тихо произнёс он. — То через неделю фронт на этом участке просто перестанет существовать. Это будет катастрофа не армейского, а фронтового масштаба. Путь на Брянск и Москву будет открыт. А Гудериан обеспечит свой правый фланг для поворота на Киев.
— Я прав, товарищ бригадный комиссар, — кивнул я. — Ручаюсь за эти сведения головой. Но время ещё есть…