— Почему он до сих пор в таком затрапезном виде? Он сейчас лицо нашей армии! А ты мне приводишь героя в… — он махнул рукой в мою сторону, не найдя подходящего слова. — В этом.

— Василий Тимофеевич, — спокойно ответил Егор Фомич, — я его забрал прямо с операции по уничтожению мощной группы диверсантов, окопавшейся в Рославле. Переодеться старший сержант не успевал просто физически. Спешил выполнить ваше приказание — доставить Сиротинина как можно скорее.

Колесников повернулся к Егору Фомичу:

— Похвально, Егор Фомич, что спешил. Но теперь это твоя забота: срочно найди ему форму! И чтобы помылся-побрился и через час стоял передо мной в полном параде. Ясно?

— Ясно, — ответил полковой комиссар. — Через час всё будет! Только, Василий Тимофеевич, прежде чем я его уведу, вам нужно его выслушать. Прямо сейчас…

Колесников нахмурился. Его тяжёлый подбородок дёрнулся, глубоко посаженные глаза опасно сузились.

— Егор Фомич, ты мне указывать надумал? Ты же меня не первый год знаешь…

— Вот именно, Василий Тимофеевич, — продолжал стоять на своём полковой комиссар, — что не первый год! И именно поэтому и говорю: этот разговор не терпит отлагательств. Ни часа. Ни даже минуты! Очень важная информация добыта во время внедрения в группу диверсантов.

В блиндаже повисла тишина. Колесников медленно перевёл взгляд с Егора Фомича на меня. Потом обратно.

— Информацию тоже он добывал? — произнёс тихо Колесников. — Прямо и швец, и жнец… Что там у вас? Только быстро — и так времени нет!

Егор Фомич ободряюще мне кивнул, а я набрал воздуха в грудь и начал… По мере моего рассказа глаза бригадного комиссара, которые он поначалу щурил, начали расширяться. Такого, похоже, он никак не предполагал услышать от обычного старшего сержанта — артиллериста, пусть и героя.

Его реакция на мои сведения, в общем-то, не сильно отличалась от реакции Егора Фомича, когда я ему об этом поведал в машине. Так что задуманная мной проверка, вышла на редкость действенной, хотя психолог и стратег из меня еще тот — я, так-то, больше по силовым методам, а для убалтывания начальства у нас другие люди в подразделении имелись.

— Откуда? — тихо спросил бригадный комиссар. Его голос разительно изменился, как у человека, который неожиданно для себя услышал что-то невероятное, но ещё не решил — верить или нет.

— Агент Абвера — гауптманн Вебер озвучил всё это при постановке задач своей диверсионной группе, уничтоженной несколько часов назад, товарищ бригадный комиссар, — повторил я. — За точность сведений ручаюсь головой!

Тишина стала абсолютной, когда Колесников замолчал. Молчал и Егор Фомич. Я же незаметно выдохнул — часть дела сделана! Так или иначе, а мне удалось донести имеющуюся у меня информацию до высокого начальства. А вот поверит он мне или нет — вот этого я пока не знал. Но был готов отстаивать своё заявление до последней капли крови, ведь это могло сохранить тысячи жизней наших солдат и саму 28-ю армию.

— А если это дезинформация? — наконец хрипло произнёс Василий Тимофеевич. — Какой из артиллериста резидент-разведчик? Его раскрыли, специально слили эту дезу, чтобы мы остановили наступление и дали немцам время собрать разгромленные части… — Колесников произнес это всё на одном дыхании, и когда он остановился, чтобы перевести дух, ответил Егор Фомич:

— Я готов поручиться, что Сиротинина не раскрыли. Иначе бы нам не удалось успешно ликвидировать эту весьма разветвленную диверсионную сеть в Рославле. Я тоже готов ответить по всей строгости…

— Ответят они! — фыркнул бригадный комиссар.

Он медленно обошёл стол. Подошёл к карте, висевшей на бревенчатой стене блиндажа и застыл перед ней. Я видел, как он смотрит на карту, пытаясь соотнести текущую ситуацию с моими сведениями. И если я прав, то ситуация складывалась весьма плачевно для всей армии. И он это прекрасно представлял.

— Егор Фомич, — глухо произнёс он, не оборачиваясь. — Ты действительно подтверждаешь?

— Подтверждаю, Василий Тимофеевич, — не дрогнув, ответил полковой комиссар. — У меня нет никаких оснований не доверять старшему сержанту Сиротинину.

Колесников развернулся и впился в меня взглядом, в котором сквозило неприкрытое сомнение. Сомнение человека, который понимает, что если поверит — и ошибётся, то погубит армию. А если не поверит — и я всё-таки окажусь прав, то погубит её тоже.

— Но у вас ведь ничего, кроме слов старшего сержанта, — тяжело произнёс он. — Какие еще есть доказательства вашей правоты? Хотя бы косвенные?

— Изъята вся документация диверсионной группы, — ответил Полковой комиссар, — сейчас с ней разбираются люди подполковника Иванова. Если что-то попадется…

— Рация! — произнёс я.

— Что? — резко переспросил бригадный комиссар.

— У нас есть рация диверсантов, — повторил я. — Целая, рабочая. Есть шифры, есть радист, которому я сохранил жизнь. Он готов работать на нас, если его не поставят к стенке. А рация — это прямая связь с Абвером…

— Так что же ты молчал, сукин ты сын! — рявкнул Колесников. — Всё, что изъяли у диверсантов — срочно сюда! И радиста тоже!

— Сделаем, Василий Тимофеевич, — ответил Егор Фомич.

— А мы пока обмозгуем, как нам так извернуться с радиограммой, чтобы подтвердить твою информацию, товарищ старший сержант. А сейчас — выполнять! Ты, — он указал на меня пальцем, — срочно мыться-бриться-одеваться, чтобы выглядеть как настоящий героический старший сержант Красной армии, а то там корреспонденты уже копытом бьют. А на тебе, Егор Фомич, рация и все, что к ней прилагается! Баевский! — рявкнул Колесников во всю глотку.

Дверь в блиндаж распахнулась, и на пороге возник младший политрук, похоже, ординарец Колесникова.

— Вызывали, товарищ бригадный комиссар?

— Возьми вот этого оборванца, — Василий Тимофеевич вновь ткнул в меня пальцем, — и через час… Нет, — он взглянул на часы, — через два, чтобы он у меня как будто с обложки журнала «Красноармеец»[1] сошел!

Егор Фомич козырнул и, не говоря больше ни слова, развернулся на каблуках. Его серо-стальные глаза на мгновение встретились с моими — и в них я прочитал короткое, но явное: «Держись, Коля. Дальше без меня». После этого полковой комиссар исчез за дверью блиндажа.

— Следуйте за мной, товарищ старший сержант! — бодро скомандовал Баевский. — Будем приводить вас в порядок, чтобы как на обложке «Красноармейца», — повторил он слова Колесникова.

Я вышел за ним на улицу, успев заметить, как отъезжает автомобиль полкового комиссара. Младший политрук шагал уверенно, по-хозяйски, видно, что все тропинки на этом полевом КП знал, как свои пять пальцев. Мы обогнули блиндаж, прошли мимо связистов, растянувших антенны между соснами, миновали полевую кухню, от которой тянуло дразнящим запахом каши, и углубились в лес.

Тропинка петляла между стволами, ныряла под низко нависшие колючие еловые лапы. За ёлками обнаружилась полянка, на которой стоял небольшой бревенчатый сруб. Рядом — навес, под которым на верёвке сушились полотенца и простыни. У входа стояла скамья, а на ней сидел довольно возрастной красноармеец, лет под шестьдесят, в закатанных по локоть рукавах гимнастёрки и сосредоточенно точил бритву о кожаный ремень.

— Полевая баня, — пояснил Баевский с гордостью в голосе, словно это лично он её срубил. — Для командования. Для остального личного состава всё немного проще, — немного стесняясь, пояснил он. — А это — красноармеец Матвеев, — он кивнул на мужика с бритвой. — Он и до войны в бане служил, таких товарищей парил, что и сказать страшно.

— Неужто самого товарища Сталина парил? — не удержавшись, подначил я политрука.

«Генеральский банщик» поднял на меня глаза — цепкие и оценивающие, словно у старого доктора.

— Ну, товарища Сталина не доводилось, — серьёзно произнёс он, однако глаза его смеялись — подначку политрука он оценил. — А вот товарища Ворошилова и Буденного — приходилось неоднократно. Ладно, не стой столбом — заходи, и тряпьё свое в предбаннике скидай.

Я скрылся в предбаннике, пахнущем берёзовым веником, мылом и дымком. Сбросил с себя пропахшие потом и порохом шмотки, потом потянул на себя дверь парной и шагнул в густой, обжигающий, пахнущий смолой и берёзовым листом жар.

— На верхнюю полку залазь! — крикнул Матвеев с улицы. — Там пар самый правильный!

Я залез. Полка была горячей, но лежать было можно.

Пар окутал меня плотным облаком со всех сторон, проникая в каждую пору на коже. Уставшее тело мгновенно откликнулось на банный жар. Я блаженно расслабился, расплывшись на полке бесформенной медузой. Матвеев появился в парной через несколько минут, неся в руках шайку с водой и замоченный в ней веник.

Устроившись рядом со мной на полке, он деловито произнёс:

— Слушай, а ведь мы с тобой толком и не познакомились. Я — Матвеев. Степан. Для своих — просто дядя Стёпа. А ты?

— Коля, — ответил я.

— Вот и славно, Коля. В бане, брат, ни сержантов нет, ни генералов. Тут все голые и все равные. Сам товарищ Качалов, когда ко мне заходит, просит: «Стёпа, давай без званий, я тут просто попариться пришёл».

Он плеснул на каменку ковш воды, и парная мгновенно наполнилась густым, обжигающим облаком. Я невольно охнул — пар ударил в лицо, в грудь, стало горячо до предела.

— Терпи, солдат, терпи! — приговаривал Матвеев, размахивая веником. — Сейчас я тебя как следует пропарю для начала…

И тут же веник обрушился мне на спину — горячий, хлёсткий, пахнущий берёзовым листом. Матвеев работал уверенно и сноровисто — сначала прошёлся по спине, потом по плечам, по рукам, по ногам. Веник шёл то мягко поглаживая, то вдруг хлестал коротко и жёстко, выбивая из мышц скопившуюся там усталость.

Матвеев гнал пар, поддавал воду на каменку, хлестал веником, потом отправлял меня окунуться в шайку с прохладной водой, и снова на полку, и снова веник. Тело гудело, кожа горела, но это была хорошая, правильная боль — та, после которой словно заново родишься.

Наконец, после четвёртого или пятого захода, Матвеев скомандовал:

— Всё, хватит. Отдохни немного, а затем я тебя побрею.

Пока я отсыхал на полке, чувствуя, как лицо горит от жара, Матвеев принёс шайку с мыльной пеной и кожаный ремень с бритвой.

— Ну-с, начнём с лица. Голову запрокинь, подбородок вверх. И не дёргайся, бритва острая…

Он провёл горячим влажным полотенцем по моему подбородку и щекам, а затем основательно их намылил. После чего, не торопясь, принялся за работу. Еще не зажившую до конца разбитую губу он обошёл аккуратно, а ссадину на скуле обработал особо бережно.

— А стричь тоже ты будешь? — спросил я, когда он закончил меня брить.

— А то! У тебя, Коля, на голове такое, чего настоящему красноармейцу допускать никак нельзя. Сейчас мы эту беду поправим.

Он достал откуда-то ножницы — обычные, парикмахерские — и принялся за работу. Стриг Стёпа быстро, уверенно, коротко — по-армейски. Виски, затылок, чёлка.

— Ну вот, — произнёс он наконец, отступая на шаг и критически оглядывая результат. — Совсем другое дело. Красавѐц! Хоть сейчас на обложку «Красноармейца»!

— Это тебе младший политрук рассказал? Про корреспондентов?

— Он, — кивнул Матвеев.

— Спасибо, дядя Стёпа! — поблагодарил я его.

— Не за что! Носи на здоровье! Теперь — в парилку ещё на пять минут, потом под холодную воду — на улице. И будешь как новенький.

Выскочив из парилки, я подбежал к кадке с холодной водой. Зачерпнул ведром, которое стояло рядом, и вылил на себя. Кожа мгновенно покрылась пупырышками, дыхание перехватило, а потом — по телу разлилась такая волна бодрости и энергии, что захотелось бежать, прыгать и махать руками. Словно и не было никакой усталости.

Я вытерся грубым полотенцем, растёрся докрасна и почувствовал себя живым. По-настоящему живым. На улице я встретился с Баевским, сидевшим на лавочке, а рядом с ним на лавке лежали: новенькая гимнастёрка защитного цвета с чёрными петлицами артиллерии и тремя треугольниками старшего сержанта, галифе, свежее исподнее — кальсоны и нательная рубаха, чистые портянки и пара сапог, блестящих, хоть используй вместо зеркала. Рядом — пилотка со звездой и брезентовый ремень.

— Вот, товарищ старший сержант, — с довольной улыбкой произнёс ординарец бригадного комиссара. — Форма, исподнее, сапоги. Всё новое, со склада. Правда, размер подбирал на глаз, но вроде должно сесть нормально.

Я натянул нательную рубаху, кальсоны, потом галифе и гимнастёрку. Форма села, как влитая — не иначе глаз у Баевского — алмаз. Сапоги оказались моего размера, но это он мог посмотреть и у моих старых сапог. Пилотка со звездой завершила превращение.

Матвеев показал мне оттопыренный большой палец:

— Прямо отличник строевой и политической подготовки!

— Согласен, — произнёс младший политрук, внимательно оглядывая меня с ног до головы и одобрительно кивая, — вот теперь совсем другое дело! Можно и корреспондентов звать. Товарищ бригадный комиссар будет доволен.

Я попрощался с Матвеевым, оказавшимся отличным дядькой, и мы двинулись обратно по той же тропинке, по которой пришли. Лес вокруг гудел от далёкой канонады, где-то на севере ухала тяжёлая артиллерия, и этот звук напоминал грозу — глухую, размеренную, бесконечную.

В блиндаже так же, как и двумя часами ранее, было шумно. Телефонисты кричали в трубки, курьеры сновали с пакетами, кто-то громко ругался.

— Товарищ бригадный комиссар, старший сержант Сиротинин доставлен! — доложил Баевский, приоткрыв дверь в «закуток» Колесникова.

— Заходи! — раздался голос Колесникова.

Я вошел. За столом, напротив Колесникова, сидели двое. Первый — мужчина лет тридцати пяти, худощавый, с острым подбородком и живыми, быстрыми глазами. На нём была гимнастёрка с суконными петлицами защитного цвета, в углу которых поблёскивали металлические эмблемы военно-хозяйственного состава: круглый щит, наложенный на скрещённые топоры.

Сами петлицы украшали продолговатые «шпалы» интендантского типа, покрытые зелёной эмалью, по одной штуке на каждой — интендант 3-го ранга, аналог армейского капитана. В руке он держал кружку с чаем, а на столе лежал раскрытый блокнот, уже исписанный наполовину.

Второй — коренастый, широкоплечий, лет сорока, с красным обветренным лицом и густыми рыжеватыми усами. На нём была такая же гимнастёрка, только петлицы с двумя зелёными кубами. На шее у него висела камера — оригинальная немецкая «Лейка». В руках он тоже держал кружку с чаем.

— А это, наверное, и есть наш герой? — воскликнул худощавый, вскакивая со стула и расплёскивая чай на стол. — Разрешите представиться — военный корреспондент газеты «Правда» Илья Ветров! — Он протянул мне руку. — А это мой коллега, фотокорреспондент, интендант третьего ранга Семён Круглов.

— Старший сержант Сиротинин Николай, — ответил я, пожимая руку. Ладонь у корреспондента была крепкой, мозолистой — видно, не только карандашом умел работать.

— Садись, Коля, садись! — махнул рукой Колесников, указывая на свободный табурет. — Чай будешь?

— Не откажусь, товарищ бригадный комиссар, — ответил я, усаживаясь.

Колесников сам налил мне кружку крепкого и тёмного, как дёготь, чая и пододвинул блюдце с колотым сахаром.

— Пей, ешь. А потом расскажешь товарищам из «Правды», как ты там, под Сокольничами, фрицев щёлкал.

[1]Основан в апреле 1919 года. Журнал назывался «Красноармеец» 1919–1928, 1938–1947. С 1938 г журнал назывался «Красноармеец (и) краснофлотец» 1929–1938, с 1947 и по 1992 год журнал выходил под названием «Советский воин».