Глава 10

И чего они так возбудились? Из-за Армении? Да у нас сейчас постоянно где-нибудь то одно полыхнёт, то другое загорится. Ладно, дождусь совещания — может, хоть там объяснят, по какому поводу весь отдел с утра в мыле.

Совещание вышло нервным и бестолковым. Одна говорильня. Мне так вообще слова не дали, хотя сказать было что.

Ну, хоть немного прояснил для себя обстановку. Оказывается, первый секретарь ЦК Компартии Азербайджана Абдуррахман Везиров фактически утратил авторитет, и главным действующим аппаратчиком стал второй секретарь республиканского ЦК — Виктор Поляничко.

А ведь ещё в конце прошлого, 89-го года, Везиров звонил в ЦК и срочно просил помощи. Даже требовал. И второго января, пока я в родном посёлке предавался пьянству (а, возможно, и разврату), в республике проводили экстренное совещание.

На нём прямо заявили, что Народный фронт Азербайджана — в упор не помню, что это вообще за структура, — фактически контролирует Баку, а положение оставшихся в городе армян угрожающее. Люди буквально сидят по домам и боятся выходить на улицу.

Что наш Общий отдел решил вынести на будущее заседание Политбюро? В основном — подготовить войска к возможной переброске в Баку. Хоть там уже и имелось около двенадцати тысяч ВВ-шников, но мы решили подстраховаться.

Вечером приехал Бейбут и пожаловался на строгий надзор со стороны своей сожительницы-прокурорши.

— Зато баба под боком. Живая, тёплая… Я вот уже озверел без женской ласки. Не поверишь, даже к тридцатилетней яйца подкатывал!

Бейбут задумался. Судя по всему, до такого зашквара он себя доводить не собирался.

А десятого января Президиум Верховного Совета СССР подлил масла в огонь, признав постановления Верховного Совета Армянской ССР противоречащими Конституции СССР и нарушающими суверенные права Азербайджанской ССР.

Короче, приятного мало. Я-то знаю, что дальше без крови не обойдётся, но вещать об этом с видом пророка бессмысленно — руководство страны и без меня понимает, к чему всё идёт. К тому же на совещания меня больше не зовут, и Горбачёв моим мнением не интересуется.

Впрочем, информацию я получаю почти полную. От аппарата ЦК её всё равно не спрячешь.

До моего отъезда в США события продолжали набирать обороты. Одиннадцатого января радикалы из Народного фронта фактически захватили власть в Ленкорани. На следующий день Поляничко провёл переговоры с руководством Фронта, закончившиеся созданием так называемого Совета национальной обороны. Четыре места из пяти в нём получили эти самые радикалы.

Вдобавок лидеры Фронта — Неймат Панахов и Рахим Газиев — выступили по местному телевидению. Напирали на то, что, дескать, Баку переполнен азербайджанскими беженцами из Армении, в то время как местные армяне всё ещё «живут в комфорте». По сути, открыто разжигали антиармянские настроения.

Улетаем мы с Аюкасовой в субботу, тринадцатого января. Сначала в Нью-Йорк, а уже оттуда — в Портленд. Вроде бы Горбачёв даже собирался лично проводить племянницу в аэропорт, но утром в Баку начался митинг, и генсеку стало не до Светки.

Ораторы требовали ни много ни мало референдума выхода Азербайджана из СССР! А потом по толпе пополз слух, будто какой-то армянин убил одного азербайджанца и ранил ещё нескольких. Слух оказался ложным, но своё дело сделал: разгорячённые группы разошлись по городу. Начались нападения на армянские квартиры и погромы.

Перед самым отъездом ко мне спустилась Оксана Петровна. Вид у неё был взволнованный — ещё бы, новости из Баку шли одна тревожнее другой.

— Спасибо тебе ещё раз, Толя, — сказала она. — За то, что помог вывезти оттуда мою дочь с мужем.

Короче, сидим мы со Светкой в Шереметьево вдвоём, ждём рейс. Её тётя тоже не приехала — решила остаться с мужем.

Пока есть время, читаю записку, которую подготовили мои подчинённые. Собственно, Оксана и передала её мне перед поездкой в аэропорт.

Касалась она состояния арктического флота США. И, судя по всему, с ледоколами у американцев была полная задница. Насколько я помню, и в будущем положение кардинально не улучшится. Сейчас в строю у них всего два полноценных тяжёлых полярных ледокола — однотипные Polar Star и Polar Sea. Оба государственные, оба принадлежат Береговой охране, оба построены ещё в семидесятых. То есть выбор у американцев небогатый: либо заказывать новый корабль, либо пытаться купить что-то подходящее за границей.

Выходит, шансы у норвежцев есть. И весьма неплохие.

Хотя…

Вот, ниже Оксанка приписала от руки: «Скорее всего, будут строить сами». Видать, основания для такого вывода у неё имелись.

В зале ожидания полно иностранцев, но встречаются и наши. Например, Евгений Иванович Сизенко — первый заместитель председателя Госагропрома СССР. Я с ним даже успел перекинуться парой слов. Летит он в Миннесоту по приглашению американского торгового ведомства.

Наконец объявили наш рейс. Багаж уже в самолёте, так что идём налегке.

— Толь, я так волнуюсь… Неужели и правда увижу Америку? Я ведь давно об этом мечтала, — шепчет Светка.

Сегодня она непривычно тихая. Я бы даже сказал — немного пришибленная.

— Америка как Америка. Чё там смотреть? У нас лучше!

— Ой, Штыба… Ты же не на партсобрании. Угомонись, — Светка наконец ожила и рассмеялась, привлекая внимание остальных пассажиров первого класса.

Да, летим мы не бизнес-классом, а первым. А поскольку борт принадлежит американской Pan Am, классов здесь три: Economy, Clipper Class и First Class.

С экономом всё понятно. Clipper Class — это их бизнес-класс: больше места, отдельное обслуживание, еда получше. Комфортно, солидно, но всё-таки не шик-модерн, как сказал бы товарищ Бендер.

А самый смак — первый класс в носовой части «Боинга-747». Именно там мы со Светкой и сидим. Пассажиров здесь меньше, пространства больше, кресла удобнее, еда и напитки — уровнем выше, а со стороны экипажа — максимум внимания.

Вот и сейчас нам предлагают напитки, в том числе алкогольные.

Наши соседи через проход — американская супружеская пара. Он — седоватый джентльмен с аккуратной причёской, в дорогом модном костюме. Она — элегантная дама в белом жакете и синей водолазке.

Американцы уже пригубили предложенное им шампанское и теперь мило воркуют на своём, изредка поглядывая в нашу сторону. И хоть говорят соседи тихо, я всё равно слышу: обсуждают нас со Светкой…

Думают, мы по-ихнему ни бельмеса не понимаем?

— Девушка слишком хороша для этого парня, — заметил седовласый, мгновенно перестав казаться мне джентльменом.

Обсуждать соседей… Фу таким быть.

— Он не красавец в обычном смысле… Но согласись, в нём есть харизма и какое-то мужское обаяние. То, что французы называют beau laid, — возразила его спутница, моментально став мне симпатичнее.

— Мадемуазель слишком молода для дедушки, не находишь? — спросил я у Светки по-английски и чуть громче, чем нужно.

Решил немного похулиганить. А нечего тут мой фейс обсуждать!

Светка уставилась на меня круглыми глазами. С чего это я вдруг заговорил с ней по-иностранному? Она английский знала так себе — это у меня способности к языкам имелись. Причём в обоих телах.

— Чё сказал? — шёпотом переспросила она по-русски.

— Молодой человек, вслух обсуждать незнакомых людей нетактично. Как, впрочем, и подслушивать, — строго заметил мужчина.

— С языка сняли! — нагло согласился я.

Седой возмущённо посмотрел на меня и отвернулся к окну.

— Толя, ты чего, поругался с ним? Он вон какой недовольный сидит, — снова зашептала Светка. — Кто это вообще?

— Да шут его знает. Сказал, что ты для меня слишком хороша.

— А-а… А я что, не слишком хороша? — Светка украдкой покосилась через проход. — Важный дядя. Сразу видно.

— Господин сенатор, всё в порядке? — наклонилась в этот момент к нашему соседу стюардесса.

Сенатор?!

Чёрт. Неловко получилось. А ведь я даже знаю, кто это! Статью недавно читал в «Правде» про визит американского сенатора в СССР. Не думаю, что они летают в Москву пачками.

Это был Ллойд Бентсен. Демократ от Техаса, председатель финансового комитета Сената США. Приезжал в Союз по приглашению министра внешнеэкономических связей Катушева. В официальной заметке прямо говорилось: обсуждали они советско-американскую торговлю.

С ним летели сотрудники комитета, военный сопровождающий и жена — в качестве официальной спутницы. Эта самая дамочка, похоже, ею и была. Хотя разница в возрасте у них и правда приличная. Со стороны она скорее на дочь похожа.

А повестка визита была более чем серьёзная: режим наибольшего благоприятствования, поправка Джексона — Вэника, эмиграция, GATT, будущий торговый договор между США и СССР. В Москве Бентсен, кроме Катушева, встречался с Шеварднадзе, членами Верховного Совета, американским послом Джеком Мэтлоком и представителями деловых кругов.

И вот этому человеку я только что нахамил. Неудобненько получилось.

— Анатолий Валерьевич, еле до вас добрался из своего салона, — окликнул меня сзади Сизенко.

Евгений Иванович пришёл в носовую часть самолёта откуда-то из глубин «Боинга». Откуда именно — чёрт его знает. Может, даже из эконома.

Я-то билеты покупал за свои — и себе, и Светке. Ну как за свои… Разницу доплатил. И, надо сказать, весьма приличную.

— Да, Евгений Иванович, вы что-то хотели? — спросил я, расстроившись из-за того, что прозвучало моё имя.

А ну как сенатор запомнит? А потом скажет на таможне: «Вот этого хама прошмонать особенно тщательно». А то и вовсе в Штаты не пустят. У них там демократия, конечно, но сенатор всё-таки не последний человек.

Замечаю: седовласый смотрит на меня с потрясением убеждённого расиста, заставшего собственную жену в постели с негром.

— Как удачно, что вы сидите рядом с господином Бентсеном! — обрадовался Сизенко. — Я ещё в зале ожидания сказал ему, что в самолёте будут Анатолий Штыба и Светлана Аюкасова. Господин Ллойд изъявил желание с вами познакомиться… Вернее, в первую очередь со Светланой. Здравствуй ещё раз, Светочка. Отлично выглядишь!

— Слишком хорошо для меня? Именно так считает ваш американский друг, — пробурчал я, прикидывая, как бы теперь половчее сгладить ситуацию.

Я-то ладно — депутатишко, каких в стране тысячи. А вот Светка — единственная племянница лидера СССР. Не хватало ещё, чтобы она пострадала из-за моего хамства.

— Анатолий и Светлана летят в вашу страну по приглашению Береговой охраны и Министерства транспорта, — заливался соловьём Сизенко, теперь уже обращаясь к сенатору.

Вижу на лице Бентсена едва уловимую гримасу — то ли досады, то ли раздражения. Впрочем, он тут же спрятал её за широкой американской улыбкой. Вежливой, но, конечно же, неестественной.

И опытный политик моментально изменил отношение ко мне. Ну или, по крайней мере, создал такую видимость. Уже через пару минут, отделавшись от Сизенко, мы с соседями поменялись местами: я пересел к сенатору, а его супруга заняла моё кресло рядом со Светкой и тут же принялась мучить её вопросами.

Светлана время от времени бросала на меня жалобные взгляды, но спасать её я не спешил. Уж больно интересной оказалась наша с сенатором беседа.

Дело в том, что выделение денег на арктические программы — это как раз по части Конгресса. И сейчас Ллойд рассказывал мне такие подробности, которых я при всём желании не смог бы узнать из служебных записок своих подчинённых.

Выяснил, что в 1989 году группа сенаторов от Аляски, северных штатов и штатов с крупными судостроительными верфями добилась слушаний в сенатском комитете по торговле, науке и транспорту. На них вызывали представителей Береговой охраны, Министерства транспорта, Военно-морских сил и ещё нескольких ведомств, названия которых состояли почти из одних заглавных букв.

Что означала половина этих аббревиатур, я понял лишь приблизительно, но кивал с умным видом.

По итогам слушаний комитет потребовал подготовить отчёт о состоянии полярного ледокольного флота и рекомендовал заложить в бюджет 1991–1992 финансового года деньги на проектирование нового ледокола или научного судна ледового класса.

Сумма выходила… если не миллиард, то близко к нему — около восьмисот пятидесяти миллионов долларов вместе с оборудованием. Сам корабль оценивали в шестьсот-шестьсот пятьдесят миллионов. Плюс могли появиться и другие заказы.

— У нас остались два старых тяжёлых ледокола, а о строительстве новых заранее никто не подумал, — с досадой произнёс Ллойд.

— Боюсь, я не очень понимаю, чем могу помочь. Да и вообще моя роль во всей этой истории пока для меня загадка, — честно признался я.

— Вижу, поначалу я ошибся в своём мнении о вас, — вдруг сказал сенатор. — У вас такое… суровое, хм… брутальное лицо, что заподозрить в вас жениха норвежской принцессы было решительно невозможно.

Он снова улыбнулся — на этот раз вполне искренне, — а потом продолжил уже деловым тоном:

— Скажу откровенно: и я, и сенатор от Аляски Тед Стивенс заинтересованы в том, чтобы заказ получили норвежцы. Их судно почти готово и обойдётся примерно на пятнадцать процентов дешевле нашего. Американский ледокол ещё только предстоит построить, а это минимум четыре года. За это время цена наверняка вырастет. У нас так часто бывает.

Оп-па! А ведь представитель норвежской верфи говорил, что нанял для лоббирования какого-то конгрессмена. Неужели речь шла о моём попутчике? Вот так совпадение!

Теперь я окончательно успокоился: мой дерзкий выпад Бентсен воспринял без обиды. Более того, кажется, после него он стал относиться ко мне с большим уважением. Мол, не беззубый громила-молокосос перед ним, а человек, который себя в обиду не даст.