Отчётно-выборное собрание нашей артели было назначено на двадцать восьмое февраля, на четыре часа дня, в клубе села Кулиги, а открылось в двадцать минут шестого: раньше не было кворума.

Клуб этот стоит и сейчас, хотя стоит уже не клубом. Поставили его в тридцать четвёртом из разобранного дома раскулаченного Пахомова, и обстоятельство это в деревне помнили решительно все, и половина сидевших в тот вечер в зале могла показать, из какого бревна какая была стена.

Мест в клубе сто двадцать. Внесли ещё скамьи из школы, поставили вдоль стен, и всё равно человек тридцать простояли всё собрание у дверей и в проходе, в шапках, — снять шапку в такой толчее было некуда.

Членов артели у нас на двадцать восьмое февраля числилось сто шестьдесят восемь человек. Для выборов требовалось две трети, то есть сто двенадцать.

Явку долго, в два захода, подсчитывала мандатная комиссия из трёх человек. Во второй заход получилось на одного больше, чем в первый, и из-за этого одного вышел спор минут на десять, пока не выяснилось, что Пестрова Матрёна пришла с грудным и её посчитали дважды: один раз за себя и один раз, надо полагать, за сына.

Явился сто сорок один человек.

Я это число помню лучше всех прочих чисел того года, включая те, за которые с меня потом спрашивали.

Сидел я в четвёртом ряду с краю, и рядом сидела мать, которая пришла с фермы прямо в рабочем и не переоделась, и это, как я понял много позже, было сделано ею нарочно.

В первом ряду, у прохода, сидел Тихон Саввич Кобылин.

Он пришёл одним из первых, сел на своё всегдашнее место и просидел на нём весь вечер, и вставал только когда его вызывали. Из артели его не исключали: исключение — это отдельный вопрос и отдельное решение, и на повестке того дня такого вопроса не стояло. Он был член артели, как и все прочие, и имел право голоса, и своим правом впоследствии воспользовался, о чём будет сказано в своём месте.

Стожаров сидел за столом президиума, слева, с портфелем на коленях.

А в самом заднем ряду, у печки, сел первый секретарь райкома Ярцев Пётр Данилович, и за всё собрание ни разу не встал и рта не раскрыл.

Президиум выбрали в семь человек, председательствующим — Пестова Никанора Ильича: конюх в деревне человек нейтральный, а протокол вести посадили учительницу.

Повестка была объявлена такая: отчёт правления за минувший год; отчёт ревизионной комиссии; прения; выборы правления; выборы председателя.

* * *

К шести часам в клубе сделалось тепло, а к семи — душно: сто сорок человек в тулупах и телогрейках натопят любое помещение лучше всякой печи. Пахло махоркой, мокрой овчиной и сохнущими валенками, а от лампы под потолком шёл тот жёлтый неверный свет, при котором лиц в четвёртом ряду уже не разобрать.

Отчёт за минувший год делал Кобылин.

Делал он его по той причине, что весь пятьдесят третий был председателем, и отчитываться за этот год, кроме него, было некому, и Стожаров на этом настоял отдельно и вслух: снятие с должности не отменяет отчёта, форма должна быть соблюдена.

Говорил Тихон Саввич сорок минут.

И вот что я хочу сказать про эти сорок минут, и пусть это будет самым неожиданным местом главы.

Он говорил хорошо.

Он не мямлил, не оправдывался и не жаловался. Он назвал урожайность по каждой культуре, поголовье на начало и на конец года, выполнение плана заготовок, число выработанных трудодней и цену трудодня. Все цифры были верные. Все до одной.

Верные они были по простой причине: неверные уже прочли в январе, и повторять их не имело смысла.

Он говорил, а я сидел и понимал, что вижу человека, который двенадцать лет держал это хозяйство и умеет о нём рассказать так, как никто в зале не умеет, включая меня. Он знал, где какое поле, и сколько с него берут, и почему берут именно столько. Он знал по именам всех, кто в этом зале сидит.

И он же четыре года подряд подписывал требования на фураж, которого не было.

И то и другое уживалось в одном человеке. Противоречия тут никакого; устройство самое обыкновенное, и всякий, кто прожил в деревне хоть год, знает, что так бывает чаще, чем не бывает.

Кончил он так:

— Хозяйство я принял в сорок девятом. Хозяйство сдаю в том виде, в каком сдаю. Оправдываться не буду, потому что не перед кем: тут все всё видели своими глазами.

И сел.

Хлопать никто не стал, но и шума не было.

Дальше по повестке шёл отчёт ревизионной комиссии.

Пётр Афанасьевич Мокеев, председатель ревизионной комиссии и родня Кобылину по жене, поднялся, дошёл до стола президиума, положил на него папку и постоял над ней секунд восемь.

— Не могу, — сказал он.

— Что не можете? — спросил Пестов.

— Читать не могу. Тут за четыре года акты, и все четыре я подписывал не читая. — Он смотрел в стол. — Вы меня, товарищи, снимите, а читать я не буду. Стыдно.

И пошёл на место, и в проходе кто-то сказал негромко: «Раньше не стыдно было», — и это было единственное злое слово за весь вечер, сказанное вслух.

Тогда встала Клавдия Никитична.

Читала она сорок пять минут, и читала все четыре акта подряд, с пятидесятого по пятьдесят третий, каждый целиком, включая пункт третий, который во всех четырёх стоял слово в слово.

А потом сказала:

— Ведомость на стене висит с семнадцатого числа. Кто не смотрел — посмотрите. Там девяносто шесть строк, по числу дворов, и в последней графе стоит то, чего вы за три года не получили. Четыреста граммов на трудодень. Это то, что я могу доказать. Настоящая цифра больше, но я её называть не стану, потому что доказать не могу.

Вот после этого в зале и началось то, ради чего люди на собрания ходят.

* * *

Прения шли час двадцать.

Выступило одиннадцать человек, и я их всех помню. Пересказывать буду троих: тех, кто в тот вечер решил дело.

Первым от района говорил Сомов Виктор Андреевич.

Он вышел к столу без бумажки, поздоровался и говорил минут двенадцать, и говорил он, товарищи мои дорогие, хорошо.

Он сказал, что хозяйство отстающее и что вытащить его можно, и назвал четыре направления, по которым его надо вытаскивать: корма, семена, учёт и дисциплина. Он сказал, что район поможет с семенами. Он сказал, что не будет обещать того, чего не знает, и что первые полгода будет учиться.

Всё это была правда, и всё это было к месту, и любой инструктор райкома поставил бы за такое выступление отлично.

Проиграл он на четвёртой минуте.

Проиграл он вот на чём. Он сказал: «Надо наладить кормовую базу».

И зал, который до этой секунды слушал его совершенно доброжелательно, — зал не зашумел и не засмеялся. Зал просто перестал слушать, весь сразу, как будто кто-то щёлкнул выключателем.

Потому что в этом зале сидели девять доярок, которые три недели сдирали баграми солому с крыши и запаривали её в кормушки, и восемнадцать баб, которые эту солому рубили. Они знали про кормовую базу всё, что о ней можно знать. Они знали её на ощупь и по запаху.

А человек у стола сказал «наладить» — тем голосом, каким говорят о вещах, которых не трогали руками.

Он был ни в чём не виноват. Он сказал всё совершенно верно и сформулировал безупречно. Просто слова эти были не отсюда, и зал услышал это раньше, чем он сам.

Дослушали его вежливо и похлопали, и хлопали, между прочим, искренне.

Потом были вопросы ко мне, и вопросы были злые.

— Ты в МТС четыреста шестьдесят получал. Тут будешь двадцать четыре копейки получать. Долго выдержишь?

— Не знаю. Год выдержу точно.

— Восемнадцать гектаров на Гари ты испортил. Комиссия велела весной перепахать. Перепашешь?

— Нет.

По залу пошло движение.

— Как это нет? Комиссия велела.

— Комиссия велела перепахать. Я собранию скажу, почему этого делать не надо, и если собрание после этого велит перепахать — перепашу. Приказ комиссии я обжалую, а приказ собрания выполню.

— А по три ведомости, которые ты задним числом подписал, — прокуратура-то не отозвала?

— Не отозвала. Лежит.

— И что будет?

— Не знаю. Может, ничего. А может, буду отвечать. Говорю вам это сейчас, до голосования, чтобы потом не вышло, что вы выбрали человека и не знали.

И тогда встал Пров Данилыч Лыков.

Тут я должен остановиться и сказать про Лыкова отдельно, потому что без этого следующая минута не будет понятна.

В октябре на комиссии в МТС я довёл счёт по горючему ровно до десятого сентября и дальше не пошёл, хотя знал, куда он идёт. Он шёл к Лыкову. Лыков шестой год понемногу таскал горючее, брал больше для других, чем для себя, — и я его не назвал, он знал это, и с того дня мы с ним не разговаривали ни разу.

А в сентябре, когда мы подняли Гарь без оборота пласта, тот же Лыков сказал при всех Плахину: «Оно, конечно, наука. Только пахать-то за него будем мы, а срамиться перед соседями — тоже мы».

Так вот, он встал и сказал следующее.

— Я против этой его пахоты был. Я и сейчас против. Поле стоит нечёсаное, глядеть тошно, и что весной с него будет — не знает никто, ни он, ни агроном ваш.

Он помолчал.

— А только человека я знаю. Он в октябре мог одну фамилию написать и не написал. И я тут сижу, а мог бы не сидеть.

И сел.

Больше он в тот вечер не проронил ничего, и я по сей день не решил, чем это было — благодарностью, платой или тем и другим сразу. Я знаю только, что после его слов в зале стало тихо, и что тишина эта была за меня, и что заработал я её не тем, чем хотел бы.

Выступать я вышел последним.

Говорил я шесть минут, и никакой программы не излагал.

— Я не буду говорить, что подниму хозяйство. Я скажу, что будет сделано до сева и чем оно оплачено.

Первое. Крыша на скотном дворе. Солому берём с лесных делянок, лапку хвойную возим с Гари, четыре версты. За возку пишем трудодни по факту, а не по норме на кубометр. Крышу кроем в марте, до распутицы.

Второе. Сбруя. Девять хомутов на проволоке и четыре подшиты голенищем. Кожа есть в райпотребсоюзе по разнарядке, шорника нанимаем в Никольском, платим из фонда.

Третье. Ведомость выработки на стену в правлении, общая, по фамилиям, обновляется каждую субботу. Кто сколько заработал — видят все.

Четвёртое. Расценки. Платить будем за сделанное, а не за выход. Норму и расценку на каждую работу утверждаем правлением до начала работы, и меняем только собранием.

А теперь то, чего я не сделаю.

Я не привезу кормов до нового урожая. Их взять негде.

Я не рассчитаюсь с вами за пятьдесят третий год. Того, что не выдано, в амбаре нет, и взять его неоткуда.

И вот ещё что. На Гари весной полезут сорняки: при такой пахоте семена остаются в верхнем слое и всходят. Резать их надо лущильником, а лущильник в МТС один на одиннадцать колхозов. Значит, первый год Гарь будет грязная, и вы это увидите с дороги, и вам будет за неё стыдно перед соседями, как Пров Данилыч и сказал.

Тут я взял из-под стола два ведра.

— А теперь про то, зачем эта Гарь вообще нужна.

Ведра были обыкновенные, оцинкованные, и в каждом была вода.

— Двадцать четвёртого февраля я вырезал на Гари квадрат в аршин на аршин и выбрал из него весь снег до земли. И то же самое сделал на соседнем поле за оврагом, которое пахано по-старому. Снег растопил, воду слил. Вот эта — с Гари. Вот эта — с соседнего.

В первом ведре воды было по третью заклёпку. Во втором — чуть выше дна.

— Глубина снега на Гари сорок один сантиметр, на соседнем двадцать три. Держит стерня: она осталась стоять, снег в ней и сел. А под глубоким снегом земля меньше промерзает, и весной вода уйдёт в неё, а не в овраг.

Я поставил вёдра на пол.

— Я не говорю, что на Гари будет урожай. Я не знаю. Агроном тоже не знает, и он честно сказал, что не знает, и потребовал, чтобы я всё записывал. Я записываю с сентября: даты, глубину, погоду. В мае он приедет и посмотрит.

— А ведро-то зачем? — спросил кто-то от дверей.

— А затем, что это единственное, что я могу вам сейчас показать на деле, — сказал я. — Всё остальное — слова.

* * *

Голосовали в двадцать минут девятого.

Сперва правление. Семь человек. Списком.

Прошли семеро. Ветлугин. Рябова. Гущина. Пестов. Кузьмин. Мокеева.

Седьмым — Лыков.

Выдвинули с места. Я не возражал.

Потом председателя.

Встал Стожаров.

— Райком рекомендует товарища Сомова.

Прочёл ровно. Сел.

— Другие кандидатуры?

Встала Дарья Гущина. Назвала мою фамилию. Села.

Руки. Двое считают. Каждый свой ряд.

Тихо.

За Сомова — тридцать одна.

За Ветлугина — девяносто шесть.

Воздержались — четырнадцать.

Кобылин голосовал за Сомова. Поднял руку первым. Не опускал, пока считали.

* * *

Торжества не было, и я про это скажу подробно, потому что читал потом в книжках, как оно бывает: человека избирают, зал встаёт, кто-то в третьем ряду плачет, а свежеизбранный стоит у стола и не знает, куда девать руки.

Руки девать я и вправду не знал, тут в книжках не соврали. Всё остальное было устроено иначе, и устроено оно было так: в клубе к половине десятого вечера сделалось нечем дышать от махорки и мокрой овчины, лампа под потолком горела вполнакала, потому что движок на пилораме глушат в девять, сто сорок один человек четыре часа просидел на скамьях без спинок, и все они хотели теперь одного — домой, потому что завтра всем на работу, а девять из них встают в четыре утра доить.

И ещё они хотели, чтобы это поскорее кончилось, потому что за четыре часа при них сняли одного человека, поставили другого, прочли вслух четыре акта ревизии и посчитали, сколько каждому не додали за три года, — а такого рода вечер утомляет сильнее, чем работа, и всякий, кто сидел когда-нибудь в зале, где решается его собственная жизнь, знает, что после этого хочется лечь, а никак не праздновать.

Пестов объявил собрание закрытым, люди поднялись все сразу, и в узких дверях клуба, поставленного из дома раскулаченного Пахомова, немедленно образовалась пробка, в которой мне и предстояло провести следующие семь минут — самые полезные семь минут за всю мою тогдашнюю жизнь.

Кобылин прошёл мимо меня, и мы встретились взглядами, он остановился.

— Ну, Егор Кузьмич. — Он поправил шапку. — Теперь считай ты.

И вышел.

Стожаров сложил протокол и передал его учительнице, а мне сказал:

— Товарищ председатель. Копию протокола в райисполком отвезёте сами и тянуть с этим не будете. Печать принимайте по акту, с описью. Опись составьте сами и подпишите обе стороны. Вы привыкли сначала делать по-своему, а потом вспоминать как заведено. С сегодняшнего дня эта привычка вам обойдётся дороже.

Щёлкнул верхний замок портфеля.

— Поздравлять не буду. Я вас, честно говоря, жалею.

Ярцев ушёл раньше всех, ещё во время подсчёта, и я узнал об этом только на другой день.

У самых дверей меня взяла за рукав Марья Сазонова.

— Егор Кузьмич. Тонька у меня семилетку кончает. В педагогическое хочет, в область. Ей справка нужна.

Тридцать человек, стоявших в пробке, повернули головы.

Я стоял и понимал, что вот сейчас, вот в эту самую секунду, через полторы минуты после того, как за меня подняли девяносто шесть рук, начинается всё то, о чём меня спрашивала сестра.

— Марья Игнатьевна, — сказал я. — Справку выдаёт правление, а не председатель. Правление соберётся третьего числа. Приходите третьего.

— А ты — за?

Тридцать человек ждали ответа.

— Я скажу третьего, — сказал я. — При правлении и при всех.

Она посмотрела на меня и ничего не ответила, и по её лицу мне стало видно: услышала она не сказанное мною, а то, чего я не сказал.

В пробке у дверей стояли тридцать человек, и каждый из них держал в уме своего Тоньку — сына, дочь, племянника, — и каждый прикидывал, с чем к третьему числу пойдёт он сам и что ему за это будет; и я, стоя посреди этой пробки в собственном пальто, с чужой ещё печатью, которую мне даже не успели передать, отчётливо понял, что за четыре часа приобрёл не власть над хозяйством, а обязанность, глядя людям в глаза, отвечать на вопросы, ответов на которые у меня нет и в ближайшие годы не будет.

Последней из клуба выходила Клавдия Никитична. Она несла свои счёты и папку с четырьмя актами.

— Егор Кузьмич. Завтра в девять я вам открою сейф.

— Хорошо.

— Я вас предупреждаю заранее, — сказала она. — Вы там ничего хорошего не найдёте. Совсем ничего. Я четвёртый год туда заглядываю и всякий раз снова закрываю сейф.

Она поправила счёты подмышкой.

— И ещё. Спать вам сегодня надо. Завтра вы уже никому не сможете сказать «я не знал».

Домой мы шли с матерью через всё село, и мать за всю дорогу рта не раскрыла.

Только у калитки она остановилась и сказала:

— В рабочем-то я нарочно пошла. Чтоб видели, чья ты кровь.

И пошла в избу первой.

А я постоял ещё минуту у калитки.

Все они разошлись по домам и легли. Завтра они встанут в хозяйстве, где нет кормов, нет семян, нет сбруи и нет крыши.

Зато теперь у них есть председатель.