Инвентаризацию на нефтебазе назначили на двадцатое октября, и назначили её не мне.

Нефтебаза Осташинской МТС — это четыре цистерны на бетонных сёдлах, насос, будка и утоптанная в мазут земля, на которой к октябрю не растёт уже ничего. Мазут этот в холод твердеет и хрустит под сапогом, а стоит солнцу вылезти — отпускает, и тогда сапоги на нём вязнут. Пахнет там дизельным топливом так плотно, что запах этот к концу дня стоит уже во рту, и обедать после базы человек идёт без всякого удовольствия.

Про это я узнал накануне вечером, от Синицына, который подошёл ко мне у мастерской, потоптался и сказал, глядя в сторону:

— Егор Кузьмич. Вы завтра приходите.

— Куда?

— На базу. Замер будут делать. — Он совсем отвернулся. — Я вам ничего не говорил.

Замер делали с восьми утра.

Меряли рейкой по всем трём ёмкостям, потом сводили с приходом по накладным и с расходом по требованиям, и работали три человека до половины второго, и я стоял и смотрел, и ко мне за всё это время никто не обратился.

К двум был готов акт.

Недостача дизельного топлива по второй тракторной с первого апреля по двадцатое октября — две тысячи двести сорок литров.

Это, если совсем грубо, полторы месячных нормы одной машины. Не мешок и не ведро. Такое количество не проливают.

Двадцать первого утром меня вызвал Гречко.

Перед ним лежали три бумаги: акт замера, докладная бригадира третьей тракторной бригады товарища Шумкова и ещё одна, которую я разглядел не сразу.

— Садись.

Я сел.

— Читал акт?

— Читал.

— Тогда читай это.

Докладная была на полторы страницы и написана хорошо — я и в июле отмечал, что Аким Прохорович пишет лучше, чем говорят про него в мастерской.

Смысл её сводился к трём пунктам.

Первое: с десятого сентября бригада перешла к бригадиру Ветлугину, и с этого же числа в ней заведён новый журнал заправок, а прежние журналы отсутствуют.

Второе: отсутствие журналов за апрель — август делает невозможным установление периода образования недостачи.

Третье: за весь период материально ответственным по бригаде числится заправщик Синицын, а распорядителем — бригадир, и в настоящее время бригадиром является Ветлугин.

Ни одного обвинения. Ни одной оценки. Три факта, каждый из которых верен по отдельности.

— Ну? — сказал Гречко.

— Аким Прохорович не написал, что журналы за апрель — август он в июле забрал у Синицына сам.

— А ты это докажешь?

Я промолчал, потому что доказать этого не мог. Синицын говорил мне про это в сентябре, но говорил во дворе, наедине и не под запись, и требовать от него повторить это на комиссии значило подставить человека, у которого на руках эта самая недостача и висит.

— Вот и я про то, — сказал Гречко.

Он взял третью бумагу и подвинул ко мне.

Это было представление на снятие с должности бригадира тракторной бригады № 2 Ветлугина Е. К. Незаполненное. Без даты.

— Написал утром, — сказал он спокойно. — Пока не подписал.

Дальше был разговор, который я пересказываю почти дословно, потому что в тот день я впервые понял, из чего сделан Пал Палыч Гречко.

— Павел Палыч. Вы считаете, что это я?

— Нет.

— Тогда почему представление?

— А ты думаешь, кто-нибудь наверху спрашивает, что я считаю? — Гречко потёр шею. — Слушай сюда. Двадцать четвёртого комиссия. В комиссии участковый механик, парторг и бухгалтер. Комиссия установит недостачу — она уже установлена, акт есть. Дальше комиссия обязана указать виновных. Если она укажет заправщика — с него взыщут, а он получает четыреста рублей и у него трое. Если она никого не укажет, дело уйдёт в район, и в районе укажут за неё, и укажут по должности. По должности виноват бригадир. Действующий.

— То есть я.

— То есть ты. — Он посмотрел мне в глаза. — И вот тебе моё слово, Ветлугин, чтоб ты потом не удивлялся. В июле я тебя прикрыл. В августе я твой акт от уполномоченного положил в папку и никуда не отослал. А тут я тебя прикрыть не могу, и не потому, что не хочу. Тут недостача горючего в две с лишним тысячи литров, и это уже не разбор в красном уголке.

Он придвинул к себе представление и положил на него ладонь.

— Три дня, — сказал он. — Комиссия двадцать четвёртого, в десять. Если ты к десяти покажешь, что при тебе недостачи нет, — я эту бумагу порву при тебе. Если не покажешь — подпишу и отдам, и это будет самое малое, что с тобой случится.

* * *

Три дня я считал.

Считал по ночам, в бригадирской выгородке, где к октябрю уже топили, и топили железной печкой, от которой в двух шагах жарко, а в четырёх стынут ноги. Керосин в лампе был плохой, фитиль коптил, и к утру в носу делалось черно.

Считать пришлось с трёх сторон разом, и объясняю с каких.

Первое — журнал заправок, заведённый мной десятого сентября с чистого листа. В нём стояло, сколько, кому, на какую машину, под чью подпись и с каким остатком в баке. За сорок дней — пятнадцать тысяч двести литров, выданных по бригаде.

Второе — тетрадь бригады, которую с пятнадцатого сентября вела Кораблёва. В ней стоял всякий час: рабочий, переездный, ремонтный и простойный, по каждому человеку и по каждой машине, записанный в тот же день.

Третье — и вот тут мне впервые в жизни пригодилось то, что я делал в августе совсем для другого.

На току колхоза «Путь Ильича» с восьмого августа висела доска учёта, а с восемнадцатого стояли весы, и всякий воз, уходящий с тока, был взвешен и записан, и под каждой строкой стояла закорючка возчика. Осенью к этому прибавились ведомости по вывозке навоза — триста сорок тонн, отвешенных на тех же весах.

То есть в колхозе лежала независимая от МТС запись того, сколько работы моя бригада на самом деле сделала.

Гектары зяби. Тонны вывезенного. Возы.

Сводить это с горючим я сел двадцать второго вечером, и Дуся Кораблёва села со мной, потому что одному человеку такое за ночь не поднять.

— Егор Кузьмич, а мы чего ищем-то?

— Мы ищем, когда оно утекло.

— Дык оно ж утекло, и всё.

— Оно утекло в какие-то дни, — сказал я. — В книге дней нет, а в твоей тетради дни есть. Если сойдётся с десятого сентября — значит, утекло до.

Дуся подумала и сказала своё «ой, да ладно», после которого она обыкновенно говорила серьёзное:

— Тогда я вам не по бригаде считать буду. Я по машинам буду.

И это оказалось лучшей мыслью той ночи. Значения её я тогда не понял; понял через сутки.

Считали мы так.

Дизель Д-54 при номинальной загрузке жрёт двести десять граммов на лошадиную силу в час. Пятьдесят четыре силы, загрузка на пахоте процентов восемьдесят — это девять килограммов в час, то есть литров одиннадцать. Отсюда, зная часы по тетради, получаем ожидаемый расход, и получаем его по паспорту двигателя и по собственным записям, за неимением справочника.

К полуночи сошлось по первой машине. К двум — по четырём.

— Егор Кузьмич.

— Что?

— А ежели не сойдётся?

— Тогда завтра меня снимут.

— Ой, да ладно, — сказала Дуся и придвинула лампу. — Считаем дальше.

В четвёртом часу сошлось всё.

За сорок дней бригада должна была сжечь около пятнадцати тысяч литров. Выдано было пятнадцать тысяч двести.

Расхождение — двести литров на сорок дней и восемь машин. Это, товарищи, погрешность рейки в ёмкости.

Значит, вся недостача образовалась до десятого сентября.

Двадцать четвёртого в десять утра комиссия собралась в конторе МТС.

Председательствовал участковый механик Бухалов, при нём парторг Панкратова и главный бухгалтер Зинаида Павловна Гуськова, женщина, про которую в МТС говорили, что она за девятнадцать лет не ошиблась ни разу и не улыбнулась тоже ни разу.

Читали акт. Читали докладную. Синицын сидел у стены и был серого цвета.

Потом Бухалов посмотрел на меня поверх бумаг и спросил, есть ли у бригадира что сказать.

Говорил я минут семнадцать и говорил только цифрами.

Выложил журнал заправок. Выложил тетрадь бригады. Выложил свой расчёт по удельному расходу, с часами и гектарами, на трёх листах.

— Пятнадцать тысяч двести выдано. Пятнадцать тысяч по расчёту сожжено. Двести литров разницы за сорок дней.

— Ваш расчёт основан на ваших же записях, — сказала Гуськова, не поднимая головы. — Обе книги ведёте вы.

Возразить на это было решительно нечего, и это был лучший вопрос, какой мне задали за весь тот год.

— Обе веду я, — согласился я. — Поэтому я прошу проверить их третьей книгой, которую я не веду.

И тут вошла Клавдия Никитична.

Она пришла со счетами подмышкой и с двумя прошитыми книгами, и никто её не звал, кроме меня, и права быть на комиссии МТС у неё не было никакого.

— Счетовод колхоза «Путь Ильича» Рябова, — сказала она Бухалову. — Прошу приобщить.

— На каком основании?

— На том основании, что работы, за которые списано горючее, выполнены в нашем колхозе и учтены в наших книгах.

Бухалов поглядел на Панкратову. Панкратова сказала, что протокол пишет она и что записывать будет всё.

Клавдия Никитична открыла первую книгу.

Дальше она читала полчаса, и читала точно так же, как читает акт ревизии: без единой интонации и не пропуская ни строки.

Гектары зяби по дням, по участкам, с подписями бригадиров-полеводов. Тонны навоза, отвешенные на весах, с закорючками двадцати шести человек. Возы, взвешенные в августе. Даты, даты, даты.

Ни одной из этих цифр не было в бумагах МТС. Все они лежали в колхозе, и лежали независимо, и совпадали с моими часами до последнего дня.

— Расхождений с расчётом бригадира Ветлугина не имею. — Клавдия Никитична закрыла книгу.

Гуськова первый раз за всё утро подняла глаза.

— Это, — сказала она, — первый случай на моей памяти, когда колхоз что-то подтверждает.

* * *

Постановление комиссии заняло полстраницы.

Недостача признана образовавшейся в период до десятого сентября тысяча девятьсот пятьдесят третьего года. Причиной признано отсутствие учёта отпуска горючего по второй тракторной за апрель — август. Виновным в необеспечении учёта признан бригадир тракторной бригады, действовавший в указанный период, — Шумков Аким Прохорович.

Шумков снят с должности бригадира третьей бригады приказом от того же числа и оставлен трактористом.

Заправщику Синицыну объявлен выговор.

Ветлугин Е. К. — «отметить организацию учёта, рекомендовать распространить по машинно-тракторной станции».

Представление на моё снятие Гречко порвал при мне, как и грозился, и бросил в корзину, а потом достал обратно, порвал ещё раз помельче и сказал, что так надёжнее.

Теперь про то, о чём в постановлении не написано.

Двадцать третьего вечером, за сутки до комиссии, я знал уже всё.

Знал я это не от людей и не от догадки. Я это увидел в тетради.

Когда сводишь часы с расходом по каждой машине отдельно, а не по бригаде в целом, одна машина начинает выпирать. У Прова Данилыча Лыкова на четырнадцатой за сорок дней расход шёл ровно и правильно — а вот в трёх местах цифры вставали такие, каких на пахоте не бывает. И все три раза он в те дни заправлялся из бочки на полевом стане, а не на базе.

Не сильно. Литров по двенадцать-пятнадцать сверх.

Я взял тетрадь и пошёл к нему домой.

Изба у Лыкова стоит на самом краю Кулигов, последняя перед прогоном, и в ней с сорок первого года живут он, жена, тёща и четверо детей, из которых старшему шестнадцать, а младшей четыре. Крыльцо у него подгнило с одного угла и подпёрто сосновым чурбаком, и чурбак этот, я потом сообразил, стоял там ещё в июле, когда я впервые шёл этой улицей и ни на что не смотрел.

Он вышел в накинутом на плечи ватнике, притворил за собой дверь, чтобы не выходило тепло, и стоял на крыльце, не приглашая внутрь и не спрашивая, зачем я пришёл.

— Пров Данилыч. Пятнадцатое, восемнадцатое и двадцать шестое сентября.

Он не спросил, о чём я.

Он посмотрел на тетрадь у меня в руках, потом на меня, и сказал:

— Ну.

— Сколько лет?

— С сорок восьмого.

Мы постояли.

— Себе? — спросил я.

И вот тут Пров Данилыч Лыков в первый и последний раз при мне сказал больше десяти слов подряд.

— Себе — литров пять в месяц, на лампу. — Он говорил ровно, глядя мимо меня, на прогон. — Остальное по людям. До твоей тетради из полевой бочки почти каждый день уходило ведро, иногда два. Больше всего Мокеевым: у них движок на пилораме, без керосину они дров не напилят, а дрова нужны всей улице, и мне в том числе. Фельдшерице в Никольское — у неё лампа, и ей по ночам ходить. Селивёрстовым, когда старуха умирала, я в район возил трижды, и не на своих же я дровах туда ездил.

Он переступил на подгнившей доске, и доска отозвалась.

— Ты меня, Егор Кузьмич, не жалей и в герои не пиши. Я и себе брал, и брал больше, чем говорю, потому что кто ж помнит по литру за пять лет. Я тебе про другое скажу. В страду ко мне почти каждый день приходили и просили. И я ни разу не отказал, и оттого меня в этой деревне держат за человека, а не за то, что я двадцать лет пашу. — Он помолчал. — Аким знал. Он с пятидесятого знал.

— И что?

— А что ему делать? Написать — меня посадят. По той статье, по которой за горсть зерна сажали, а тут не горсть. — Лыков наконец повернулся ко мне. — Он норму бригаде срезал. С шестидесяти до сорока пяти. Всем. И сказал — за перерасход. И пять лет молчал, и все пять лет его бригада на него за это злилась, включая меня.

Мы ещё постояли, и я за это время успел передумать три раза и вернуться к тому, с чего начал.

Сдать его означало вот что. Хищение горючего в таком количестве и за такой срок — это не выговор и не начёт. Это суд, и суд по статье, по которой в сорок седьмом давали годы за меньшее. Сорок один год, четверо, младшей четыре.

Не сдать его означало другое. Значит, кто-то другой ответит вместо него, а кто именно — я к тому вечеру уже понимал.

— Я тебя не сдам, — сказал я.

— Знаю, — ответил Лыков. — Ты потому и пришёл. Спросить-то ты мог и во дворе.

Шумкова я встретил двадцать пятого во дворе.

Он шёл с планшеткой, которую ему теперь носить было незачем и которую он всё равно носил, и остановился сам.

— Поздравляю, Егор Кузьмич. Второй раз за два месяца.

— Аким Прохорович.

— Да ты не мнись. — Он застегнул планшетку. — Всё правильно вышло. Учёта я не вёл, за это и снят. Тут спорить нечего, тут я сам виноват.

Он посмотрел на меня и сказал единственное, что я от него в жизни услышал не по форме.

— Ты ведь знаешь.

Я молчал.

— Знаешь, — повторил Шумков спокойно. — Ты бы иначе на комиссии не остановился на десятом сентября. Ты бы дальше пошёл, у тебя всё было в руках. А ты не пошёл. — Он поправил ремень. — Ну, значит, теперь и ты знаешь, каково это — знать и молчать. Я пять лет знал.

Он пошёл к воротам и от ворот сказал, не оборачиваясь:

— Носи. Оно тяжелее, чем кажется.

Больше мы с Акимом Прохоровичем ни разу за весь тот год не говорили ни о чём, кроме нарядов, и он ещё три с половиной года ходил трактористом в третьей бригаде, и работал хорошо, и не сделал мне ни одной подлости, из чего я заключаю, что он был человек лучше меня.

Через неделю по МТС пошёл разговор.

Разговор был короткий и никем вслух не произнесённый: что Ветлугин на комиссии остановился ровно там, где ему было выгодно, и что своего он покрыл.

Возразить на это, товарищи, было нечего.

Я действительно остановился там, где мне было выгодно. И своего действительно покрыл. А то, что человек этот таскал горючее по большей части не для себя, — обстоятельство, которое в акте не пишется и в разговоре не помогает.

Репутация у меня после того октября сделалась другая, и почувствовал я перемену не сразу, а по мелочам. Первой была самая незначительная: в мастерской при мне перестали замолкать.

До комиссии я был выскочка, которого держит директор, и при таком человеке разговор сворачивают. После комиссии я стал человеком, который умеет считать и своих не сдаёт, и при таком человеке разговор продолжают, а иногда и начинают. Для работы это, если разбираться, много лучше. Для всего остального много хуже, потому что за такую репутацию платят вперёд и наличными, а счёт приносят потом и не тебе.

Тот, кто своих не сдаёт, рано или поздно оказывается должен всем своим сразу.