Глава 4

Оксана «Ксюша» Терехова

Ученица 8-го «А» класса средней школы № 3 г. Колокамска

— Весь покрытый зеленью, абсолютно весь, Остров Невезения в океане есть… — поет голос в радиоприемнике. Ксюша подпевает Миронову про невезение и про то, что несчастных дикарей видно в понедельники мама родила, вот потому-то у них дела и не идут, крокодил не ловится и не растет кокос. Она пританцовывает на кухне, повязывая вокруг талии красные тесемки от клеенчатого фартука, повязывает на голову красный платок, убирая непослушные волосы. Бросает быстрый взгляд на себя в зеркало что висит рядом с холодильником. Улыбается своему отражению — ну вылитая первая страница журнала «Работница», молодая девушка в фартуке и повязке.

— Стахановским трудом отличилась бригадир отдельной кухонной бригады, Оксана Терехова! — сказала она вслух, скрестив руки на груди. — Эта умная и обаятельная девушка взяла обязательство приготовить завтрак самой себе в это воскресное утро и это несмотря на агрессивные, захватнические планы Вашингтона и вызывающий империализм стран НАТО. Эта скромная и в то же время трудолюбивая девушка приготовит яичницу с помидорами, тем самым поставив крест на попытке капиталистического мира испортить завтрак пионерам и комсомольцам всего Колокамска! — она выкинула руку со сжатым кулаком вверх. — Рот Фронт!

Некоторое время полюбовалась сама собой в зеркале. В последнее время она начала сама себе нравиться в отражении, если раньше из зеркала на нее смотрела худощавая и неказистая девчонка с острыми углами плеч, локтей и ключиц, то теперь при взгляде на себя она замечала, что начала приобретать совсем другие формы, чем-то неясно волнующие и чуть-чуть даже похожие на те, что были скажем у Яны Бариновой или у Лизы Нарышкиной. Вот как Янка по улице идет, так все оборачиваются, а все, потому что она уже как взрослая совсем.

— Ну и ладно. — говорит она сама себе в зеркало. — Терехова не из тех, кто легко сдаются! Тереховы не сдаются, вот! Сейчас, только яйца из холодильника достану… — она открывает дверцу холодильника и придирчиво изучает продукты на полках.

— Нет, все-таки хорошо быть суперзвездой волейбола… — бормочет она себе под нос. — Спецзакуп, особое снабжение, все дела… все-то у нас есть. Таак, яйца, помидоры… чего еще? Лук под сиденьем в ларе, масло… где я видела растительное масло? — она достает из холодильника два яйца и одну помидорку, ставит их на стол, одно яйцо тут же пытается куда-то укатиться, но она ловко ставит перед ним деревянную доску для нарезки, останавливая беглеца.

— Куда покатился… никто никуда не бежит у меня. — говорит она. — Это есть нарушение режима, шаг в сторону — попытка к побегу, прыжок на месте — провокация. Если есть приказ, значит надо исполнять. Завтрак надо готовить, это основа здорового питания, куда деваться. Так что твоя судьба сегодня — стать яичницей, прими это как мужчина. Хотя… откуда я знаю, кто ты. — она ставит стул рядом со столом и смотрит на яйцо, которое пыталось убежать. — Может ты — девочка, а? Жила-была девочка и звали все ее… нет, не Красная Шапочка… а скажем — Костяная Скорлупа. Да, уж с таким именем неудивительно что из тебя хотят яичницу сделать… надо тебя переименовать! Скажем… — в этот момент в прихожей звучит мелодия входного звонка.

— Иду-иду! — спохватывается Ксюша, вскакивая со стула и торопясь в прихожую. — Иду! — она заглядывает в глазок, видит там сложившую руки на груди Лизу Нарышкину и торопливо бренчит ключами, открывая дверь.

— Боярыня! — говорит она, наконец справившись с замком и распахнув входную дверь. — Исполать вам гой-еси, красна девица, да дочь боярского рода Нарышкиных! С чем пожаловать решили в наши скромные хоромы?

— Кончай юродствовать, Терехова. — Лиза Нарышкина проходит в прихожую, она в джинсах и белой футболке с портретом Томаса Андреса и Дитера Болена, на ногах у нее домашние тапочки.

— Как удобно что мы теперь через лестничную клетку напротив друг друга живем. — кивает Ксюша. — ты уже завтракала? Яичницу будешь?

— Не буду. Я ела уже. — отказывается девушка. — А ты чего делаешь с утра?

— Завтрак. — пожимает плечами Ксюша. — Пошли на кухню, я тебе кофе сделаю, настоящий, бразильский, у Лильки все настоящее.

— Конечно. — закатывает глаза Лиза. — Лилька то, Лилька сё… терпеть ее не могу порой! И чего она такая классная во всем? Не может нормальный человек быть таким классным во всем. Должна быть у нее слабость. Или кнопка, как у Электроника. Чтобы раз, нажал и она выключилась, перестала быть такой… какая она.

— Ну так она ж инопланетянка. — пожимает плечами Ксюша и идет на кухню, зная, что Лиза последует за ней.

— И как ты с ней живешь? — любопытствует Лиза, после того как она уселась за стол, а Ксюша поставила чайник и открыла банку с бразильским кофе. — Вот уже почти два месяца как… не скучаешь… ну по дому? По маме?

— Ни капельки. — твердо отвечает Ксюша, открыв холодильник и еще раз заглянув в него. — Вот ни капелюшечки. Ты же знаешь про моего отчима… не, я туда не вернусь. А мама пусть сама с ним живет. Мне и тут нравится. Альбина Николаевна сказала, что я могу тут оставаться до конца учебного года, они с Виктором Борисовичем через РОНО все оформили как спортивный лагерь, так что я теперь — юная волейболистка из олимпийского резерва! Правда на сборы придется кататься с командой, но я этому только рада, я у «Стальных Птиц» как дочь полка! Жду когда мне доверят пулемет… — она достает из холодильника еще парочку яиц и помидорку. Лиза всегда говорит, что она есть не хочет, а потом все равно ест.

— Лилька меня все равно бесит. — говорит Лиза, закинув ногу на ногу. — Можно же не быть такой… такой, вот! И фотка с ее голой жопой на стене висит и что самое главное — красивая же фотка! Я себя со спины в зеркале видела — ничего подобного… а она и ростом меня не выше! И…

— Ты же говорила, что больше ее не ревнуешь?

— Кто? Я? Да ради бога! Пфф… — фыркает Лиза. — … и вообще я не об этом пришла поговорить! Ты! Ты вот чего делаешь прямо сейчас?

— Я? — Ксюша опускает взгляд, берет в руки яйцо что пыталось убежать. — Как ты думаешь, какое имя придумать для девочки? Чтобы не «Костяная Скорлупа»?

— Костяная Скорлупа? Что за ужасное имя для девочки… — моргает Лиза. — А имя надо выбирать с умом. Вон как капитан Врангель говорил — как вы яхту назовете, так она и поплывет. А ты «Костяная Скорлупа». Назови ее «Ниспровергающая Драконов»! И… для кого ты имя придумываешь?

— Для яйца. — Ксюша достает жестяную банку с растительным маслом. — Вот этого, которое пыталось бежать. Я подумала, что эта отчаянная попытка заслуживает имени.

— Дура ты, Терехова. Нельзя тому, кого ты ешь имена давать. И представляться нельзя. Ты чего, «Алису» не читала? «Алиса — это пудинг, Пудинг — это Алиса» и все. Теперь съесть пудинг ты не сможешь, потому что это невежливо. А если ему еще и имя дать… это же как выделить его из череды пудингов, Терехова.

— Да ладно тебе, Лизка. — Ксюша хмурится, глядя на яйцо. — это ж просто яйцо, таких миллионы.

— А людей миллиарды. Но вот ты дала имя и теперь это — единственное в своем роде яйцо для тебя, понимаешь? — Лиза делает серьезное лицо. — Мы в ответе за тех, кого приручили, Терехова, вот был просто один мальчик и один лис, но они стали встречаться и стали единственными друг для друга, это как Роза и Маленький Принц. Теперь это яйцо и ты — связаны невидимой нитью! Ты и яйцо, Терехова! Ты же не предашь доверие этого маленького существа, Терехова, я знаю!

— Похоже ты плохо меня знаешь, Нарышкина. Я — та, кто крушит судьбы и разбивает сердца. — Ксюша наливает масло на сковороду. — В темных переулках нашего города меня называют «Терехова Крушительница Надежд». Или «Та, Кто Разбивает Сердца»!

— По-моему тебе не надо имена помогать придумывать. — хмыкает Лиза. — Ты и сама отлично справляешься.

— Это индейский метод — описательный. — делится с ней Ксюша, выключая огонь под засвистевшим чайником. — Тебе с молоком и сахаром? Две ложечки?

— Угу. Описательный? — Лиза смотрит как ее подруга насыпает растворимый кофе в белую фарфоровую кружку с надписью Karlovy Vary и фотографией какой-то древней башни.

— Ну, типа там «Быстрый Глаз» или «Крепкая Рука». — поясняет Ксюша.

— Глаз не бывает быстрым. Наверное «Острый Глаз» или там «Верный Глаз». Как это глаз может быть быстрым, он что — бегает?

— Может! Говорят же, что глаза — бегают! «Он вошел в бар и быстро пробежал глазами по окружающим», вот.

— Если бы мы были индейцами, то тебя бы назвали «Та, Что Дает Имена Яйцам», маленькая скво. — говорит Лиза, пододвигая к себе кружку с кофе. — А где Лилька?

— Ну так у них же победа в матче была. — пожимает плечами Ксюша. — Очередная. Я думала что опять толпой к нам завалятся, но они вроде к Железновой поехали, помнишь, она нас однажды на машине подвозила?

— Арина Железнова, звезда. Как же помню. — морщится Лиза. — Еще одна… но она меня меньше раздражает почему-то.

— Но раздражает? — уточняет Ксюша, нарезая помидоры на деревянной доске ровными ломтиками.

— Раздражает. — признает Лиза.

— Так ты просто к успеху ревнуешь, а не к Виктору Борисовичу! — округляет глаза Ксюша, прекратив нарезать помидоры. — Вот оно что!

— Прекрати чушь молоть, Терехова! Ничего я не ревную! Ни к успеху, ни к… к этому. И вообще… — Лиза вздыхает и отводит взгляд в сторону. — Вы когда ушли, а мы… ну с Паштетом остались…

— Это когда Инна пыталась тебя проводить, а ты отказалась?

— Да! Неважно, не перебивай меня! В общем… ну мы с Паштетом поцеловались! — Лиза слегка краснеет. Ксюша откладывает нож в сторону и упирает руки в бока. Смотрит на Лизу.

— Ну дела. — говорит она. — То ли поздравить, то ли обругать тебя, Нарышкина. Это ж Паштет! Он же с Негритянки!

— Ничего он не с Негритянки! Он слободской! Из старой слободы, из поселка заводского!

— Он же даже разговаривать как человек не умеет, сплошные междометия с матами.

— Неправда. Умеет он говорить!

— Не, ну я еще понимаю Апельсин, рыжий хоть классику знает, но Паштет… и как он целуется? Ну в смысле — понравилось?

— Да я не про это! — краснеет Лиза.

— А мне показалось что про это. Что ты с утра в воскресенье вскочила и ко мне в гости приперлась чтобы похвастаться что с Пашкой-Паштетом целовалась и что он целуется как Ален Делон и у тебя аж пальцы на ногах скрутило и на седьмое небо унесло! Давай, хвастайся! Хотя выбор партнера по-прежнему вызывает у меня сомнения, Нарышкина, нашла кого целовать. Вон Лермоновича бы поцеловала, парень по тебе с ума сходит.

— Отстаньте вы от меня со своим Лермонтовичем! После того раза как он в лагерь гранату приволок я на него вообще смотреть не могу! Дурак такой!

— Ну… с гранатой он, конечно, переборщил. И вообще дурак, согласна. Но по крайней мере не Негритянский.

— Да сколько раз я повторять должна — Паштет слободской!

— Вот ты знаешь, Нарышкина, что Негритянка, что Слобода — одним миром мазаны. И потом, Паштету сколько уже? Он же в этом году в армию уходит?

— Да не в этом дело, Терехова! Ты меня слушать будешь, нет⁈

— Да я только и делаю что тебя слушаю! Ой, у меня масло горит! — Ксюша вскакивает и убирает сковородку с огня. — Фу, сколько дыма! Мы сейчас все пропахнем, погоди, я форточку открою…

Через некоторое время катастрофа была предотвращена и через открытую форточку в кухню валили клубы свежего, морозного, ноябрьского воздуха, сковорода была помыта и убрана, а яйца — оставлены в покое до следующего раза, потому что Ксюша достала коробку шоколадных конфет со словами «тетя Лиля не будет ругаться, она добрая» — и открыла ее.

Девочки сидели на кухне и молча пили кофе. Потом Ксюша встала и со словами «замерзнем же» — закрыла форточку. Села на место. Отпила из кружки. Покосилась на Лизу. Та вздохнула.

— Я… — сказала она и снова замолчала. Опустила голову и повозила кончиком домашнего тапочка по линолеуму. — В общем мы с Паштетом у спорткомплекса целовались, у служебного входа. И там как раз Виктор Борисович выходил… вот.

— Так вот в чем дело… — протянула Ксюша. — Бедненькая ты моя… он все видел?

— Конечно он все видел! Этот Паштет своим языком мне едва не до гланд достал!

— Тпру, подруга. — вытягивает руку вперед Ксюша. — Осади. Я сперва тоже их компашку недолюбливала, но потом… они ж нормальные пацаны все трое. Паштет, Апельсин и этот… Малой. Апельсин даже за малых голландцев знает, он по усиленной гуманитарке обучался. И… ни в тот раз, ни в этот Пашка ж не лез силой целоваться, это ты на него прыгнула, так что нечего на парней волочь…

— Да что ты знаешь вообще! Знаешь как мне стыдно сейчас⁈ — Лиза закрывает лицо руками, и Ксюша вздыхает. Встает со своего табурета, обходит стол и обнимает свою подругу.

— Ну все, все. — говорит она мягко. — Что за глупости. Я Виктора Борисовича знаю, он тебя осуждать не будет, он и сам бабник, донжуан и все такое… что он сказал-то?

— Сказал, что «поздравляю Нарышкина» и «надеюсь все добровольно», а я ему ничего не сказалаааа!

— Ну так и нормально же все, чего ты ревешь?

— Я думала, что ему достанусь чистой! Ааааа!

— Господи ты боже мой. Да успокойся ты уже, хватит мне тут сырость на кухне разводить, обои отклеятся. Лиза! Ну что за глупости… Лизка!

— Никтооо меня не любииииит!

— Нарышкина!

— Останусь я совсем однаааааа!

— Ну все, Нарышкина, ты напросилась! На вот, сопли вытри и хватит реветь! Слушай сюда, Боярыня, что ты себе там напридумывала! Ты в равенство полов вообще веришь или нет?

— А? — слабым голосом спросила Лиза, вытирая покрасневшие глаза.

— В равенство полов веришь? Задача диалектики — стереть границы между городом и деревней, между мужчиной и женщиной, а ты тут ревешь как старорежимная крестьянская дочь при царизме! Женщина тоже имеет свободы и права, так?

— Н-ну… так.

— Хорошо! Допустим ты и Виктор Борисович и правда друг другу предназначены, несмотря на то, что ты сопливая восьмиклассница…

— Эй!

— … а ему двадцать пять и у него целая команда потрясающих девушек по нему сохнет. И не только команда, ты видела, как Альбина Николаевна на него смотрит?

— Вот стерва!

— То-то же. Но ладно… допустим. Гипотетически, Нарышкина, чисто гипотетически — что вы вот прямо друг другу предназначены. Хронологически ваша любовь не может начаться раньше выпускного, как минимум. Иначе его посадят, а ты будешь самой молодой беременной школьницей нашего района!

— Но…

— А до того момента вам… ну четыре года еще. И что эти четыре года наш Попович будет делать? Целибат хранить? Да я в тот раз слышала, как он целибат хранит, тетя Лиля ночью домой пришла с ним и с этой… казашкой у них в команде, высокая такая и с косичками… так они такое в спальне устроили! И ему вот можно, а тебе что? У тебя четыре года до твоей высокой любови есть, целуйся с Паштетом, с Лермонтовичем за гаражами, делай что хочешь, господи прости. Конечно, постарайся не залететь и венерического ничего не словить, но и только. Подумаешь, поцеловалась она…

— Это… как-то неожиданно. — признается Лиза. — я с такой стороны это не рассматривала…

— Ну вот. Эх, шоколадными конфетами весь аппетит себе сбила. — с сожалением говорит Ксюша. — Так чего делать будем, Боярыня? Воскресенье же! Может с Паштетом и Апельсином встретимся? Янку и Инку возьмем, в кино сходим?

— Тебе Апельсин понравился?

— Ну… так-то он интересный. Смешной такой. И рыжий. Так что?

— Ладно. Схожу только переоденусь…