Некоторые вещи таковы, что обретают смысл только на расстоянии.

Я стоял в море осколков посреди развалин на Пути Святого Иакова. Хруст под ногами заглушался только мелодией в моей голове, которая становилось все громче. Это был припев из одной назойливой песни Андреа Берг:

Моя дочка обожает эту песню.

Я вдруг увидел внутренним взором многочисленные осколки мыслей, кружащиеся в моей голове.

На одном из осколков было написано Veritas тем же шрифтом, что в эсэмэс.

На другом – VERITAS, как на домашней странице одной фирмы.

Оба осколка были частью одного целого.

Я увидел осколок с Катариной в охотничьих угодьях.

И увидел осколок с взорвавшейся головой Роланда.

Эти осколки тоже совпадали и были частью VERITAS.

Я увидел осколок с двумя отравленными кроликами.

И осколок с умирающей Эви.

Я увидел осколки со мной: в кабачке в финансовом квартале, с Эмили в зоопарке, с Катариной, моющей посуду.

Три других осколка – телефонные звонки Катарине, в которых я рассказывал, когда и в какой точке Пути Святого Иакова будут находиться.

Я увидел осколок с длинной дорожкой кокаина.

Я увидел три осколка со словами «маркировать, блокировать, удалить».

И все осколки сложились в мозаику, которая приняла облик человека.

Этим человеком был Хайко.

VERITAS – так называлась компания Хайко. Он умел обращаться с оружием. Первое покушение он мог бы даже совершить сам. В тот момент он якобы был на какой-то конференции. После этого он мог бы нанять киллера. Хайко имел возможность отравить кроликов Эмили тем же ядом, которым его киллер потом по неосторожности отравил Эви…

Но какой у него мог быть мотив убивать меня?

Ревность?

Любой хотя бы наполовину разумный человек заметил бы, что после развода мы с Катариной остались хорошими друзьями.

Боялся, что я проболтаюсь о его прошлом?

Любой хотя бы наполовину разумный человек заметил бы, что для этого уже давно нет шансов, потому что Хайко своими полуправдами перед Катариной лишил меня всякой возможности навредить ему.

То есть, с учетом всех обстоятельств, уличать меня в том, что я якобы сознательно предоставил двум обвиняемым ложные алиби – это больше дискредитировало меня, чем Хайко.

Для хотя бы наполовину разумного человека сами по себе ревность и страх не стали бы достаточным мотивом для убийства. Но возможно, они могли стать мотивом для того, чтобы снова начать употреблять кокс. В результате чего эмоции, которые надлежит контролировать, получили бы негативное подкрепление даже у наполовину разумного человека.

С моей стороны было роковой ошибкой держать Хайко за разумного хотя бы наполовину.

Если считается хоть наполовину разумным то, что человек исправляет надписи на дверях туалета, переносит магию первого знакомства в приложение, подстегивает работу мозга коксом и травит кроликов из страха аллергии, – что ж, тогда мне однозначно милее другая половина.

Я не скрывал от Хайко, что нахожу его показную серьезность – дурацкой, его лингвистические изыскания – бессмысленными, а притязания на солидарность с другими – изрядно несолидарными. Если бы мы общались в интернете, ему бы определенно хватило всего этого, чтобы меня заблокировать. Но ведь это не могло стать мотивом убийства. Или могло?

Мотив для убийства должен быть невероятно сильным, чтобы человек взялся переступить моральный порог. Но похоже, у Хайко этот порог был таким низким, что мотив для убийства мог и не быть таким уж сильным.

Однако сейчас я находился не в той ситуации, чтобы ломать голову насчет Хайко. Я стоял рядом с обескровленным трупом неизвестного киллера в развалинах дома, где-то в заброшенной паломнической деревне.

Мне нужно было упорядочить мысли.

Я снял рюкзак, который все еще был у меня на спине, и встал посередине комнаты: ноги на ширине плеч, руки свободно свисают вдоль туловища, плечи отведены назад, грудь расправлена. Я сконцентрировался на мудрости от Йошки Брайтнера из путеводителя паломника:

В паломничестве никогда не думайте обо всех шагах сразу. Думайте только об одном шаге – следующем.

Через пару минут я уже точно понимал, что делать.

Хоть я еще и не знал всего пути целиком, но свои ближайшие шаги видел очень ясно.

Я взял мобильник китайца и ответил на эсэмэс от Veritas:

Работа сделана.

Пусть Хайко думает, что я мертв. Это даст мне время. Как минимум до следующего созвона с Катариной через три дня.

Затем я сменил в настройках безопасности отпечаток пальца на ПИН-код.

После этого еще раз позвонил Саше и попросил его установить наблюдение за Хайко. Я обосновал свою просьбу вполне откровенно: мол, на Камино я достиг просветления и понял, что хорошо бы мне точно знать, чем занимается подсевший на кокс бывший будущий муж моей бывшей жены, прежде чем по возвращении я позабочусь о том, чтобы он исчез из жизни моей семьи.

Саша наверняка догадался, что это не та причина, по которой я звоню ему в половине пятого утра. Но не задал никаких вопросов, а я ничего больше не сказал. Он обещал позвонить мне по номеру мертвого китайца – о котором он, естественно, ничего не знал, – как только Хайко что-нибудь выкинет.

На въезде в деревню я поискал ручную тележку, на которой недавно зашнуровывал свой ботинок. Притащил ее в развалины, стараясь как можно меньше шуметь. Все еще стояла непроглядная тьма. Немногочисленные жители этой деревеньки, казалось, спали.

Я отстегнул рюкзак с азиата, раздел его, положил нагое тело на тележку и вывез из дома.

Затем я уложил в кучу над лужей крови обломки деревянной двери и пару досок из тех, что валялись вокруг, высыпал сверху содержимое рюкзака китайца и его одежду и поджег всю эту кучу.

Наверное, все ночные паломники здесь уже прошли, а местные жители еще нежатся в постелях. Дневные паломники появятся в Фонсебадоне лишь через несколько часов. Если же вдруг какой-то паломник забредет в деревню этой ночью, то, скорее всего, застрянет здесь, чтобы поглазеть на горящие развалины, а я тем временем уже достигну своей следующей цели – Крус-де-Ферро.

Пока развалины позади меня пылали огнем, я продолжал идти по Пути Святого Иакова в кромешной тьме и с обнаженным трупом китайца в тележке.