Конечно, паломничество представляет собой риск. Вы можете решить, что вызов слишком велик для вас. Однако избегать риска иногда еще больший риск.

Забег с быками в Памплоне, прозванный энсьерро, имеет давнюю традицию. Это обязательная составляющая фестиваля Сан-Фермин в честь святого Фермина. Фестиваль проводится с 1324 года и длится несколько дней. Изначально его устраивали в октябре.

В 1591 году Католическая церковь перенесла фестиваль и забег с быками на начало июля. Потому что в результате 267-летних погодных наблюдений было установлено, что летом, как правило, бывает теплее, чем осенью.

В те времена люди еще не торопились с выводами по поводу климата.

Святой Фермин, сын Памплоны, был миссионером во Франции и добился там некоторой известности, которая, как и в случае со святым Иаковом, распространилась и на его кости.

Кости святого Иакова притягивали и продолжают притягивать людей со всего мира в Сантьяго-де-Компостела. При этом паломники надеются исцелить свою душу за счет того, что во время пешего похода укрепляют собственные кости.

Мощи святого Фермина притягивали и продолжают притягивать людей со всего мира в Памплону, чтобы там на протяжении семи дней они могли исцелить свою душу за счет того, что подвергают опасности собственные кости.

А самое классное – и то и то работает. Что бы там ни думали другие люди о подобном обращении с костями, участники фестиваля счастливы.

Счастливые посетители энсьерро в Памплоне, начиная со второго дня фестиваля, собираются на улицах Старого города ровно в восемь часов утра. Там устроена огороженная гоночная трасса длиной 875 метров. По ней каждое утро шесть боевых быков бегут из своих стойл на арену Памплоны. Сопровождают быков несколько волов, которые, предполагается, должны действовать на них успокаивающе. И десятки тысяч людей, которые воздействуют на них противоположным образом.

Трасса для забега отлично подготовлена. Входы во все дома, все магазины по пути закрыты, все боковые улицы перегорожены. Бегущие люди и быки ведают только одно направление и одну цель: арену.

На участниках забега белая одежда с красным поясом и красным шейным платком. Они стараются бежать как можно дольше перед одним из быков и как можно ближе к нему. В надежде, что после этого на их одежде прибавится как можно меньше красного цвета.

Первые шесть столетий существования Сан-Фермина энсьерро было уютной домашней традицией, и никто за пределами Испании о ней не знал. Потом в 20-е годы прошлого века господин по имени Эрнест Хемингуэй за одну ночь сделал ее всемирно известной благодаря своему роману. С тех пор сотни тысяч гостей посещают ежегодный фестиваль, сопровождаемый забегом быков.

Бег с быками не так уж безопасен.

С 1900 года десятки его участников погибли.

Сотни были тяжело ранены. Тысячи – легко.

И в этом тоже заключается притягательность забега.

То, что с начала забега лишь меньшинство быков переживают фестиваль, – прискорбный факт, значение которого пропорционально растет по мере удаления от Памплоны.

* * *

Город переполняли люди со всего мира. Я знал в нем, кроме себя самого, единственного человека – Кладди. Для меня это было первое посещение Памплоны, он же чувствовал себя здесь как дома. Я попросил таксиста высадить меня возле отеля.

Фестиваль официально начинался на следующий день ровно в двенадцать часов.

В принципе, испанцев я тоже видел. Но больше всего было американцев, очень много австралийцев и какое-то количество азиатов. Китайцев я не обнаружил. Во всяком случае, те азиаты, которых я видел, в основном бежали группами за бело-красными флагами, которые хоть тематически и соответствовали цветам Сан-Фермина, но, вообще-то, были государственными символами Японии.

Я заперся в своем номере и провел остаток дня в постели. Марш-бросок предыдущего дня меня почти доконал. Дорога все время шла под гору, и это стало тяжелым испытанием для моих коленей.

На следующее утро я все-таки отправился прогуляться по городу. Люди веселились, пили и танцевали на улицах. Во время семидневного фестиваля десятки разных пеньяс[34] организовывают празднования, шествия и танцевальные представления. С точки зрения хореографии Сан-Фермин мало чем отличался от немецких карнавалов.

В первый день фестиваля забега с быками не было. Вместо этого около полудня перед ратушей собралась толпа, и все ожидали выстрела красной осветительной ракеты ровно в двенадцать часов. Это был сигнал к официальному началу фестиваля. Только когда ракета поднималась в воздух, истинные санферминцы по традиции надевали красные шейные платки. И не снимали их целую неделю, до окончания празднества.

Те, кто считал, что забег с быками – это слишком большой риск, могли уже в первый день поучаствовать в прыжках с фонтана.

На площади Наваррерия находится фонтан Наваррерия.

Храбрецы всех степеней опьянения залезали на стоящий в центре фонтана цоколь примерно четырехметровой высоты и прыгали оттуда вниз головой в толпу.

Если толпа хотела, то прыгуна ловили.

Если толпа не хотела, то не ловили.

Потом дома прыгун всю жизнь мог рассказывать, что его хромота – это следствие травмы при забеге быков в Памплоне.

Но я не хотел ни бегать, ни прыгать, ни хромать. Все, что я хотел сделать в Памплоне, – найти Кладди. Или, если быть точным, мобильник Кладди.

И я хотел выяснить, был ли Кладди убийцей Роланда.

Мои скудные сведения о Кладди ограничивались тем, что в первый вечер Сан-Фермина он будет сидеть в баре кафе «Ирунья». Это заведение являлось средоточием общественной жизни города. Прежде всего во время проведения Сан-Фермина, но не только. Кафе открыло свои двери в 1888 году в день электрификации Памплоны. С тех пор оно притягивало и продолжает притягивать со всего мира каждую светлую и не очень светлую голову. Хемингуэй стоял прямо там, у барной стойки, пока ему не отлили бронзовую статую, которая и теперь все еще там стоит, хотя Хемингуэй уже чертовски давно сюда не заглядывал.

В предвечерний час во время своей второй прогулки по городу я зашел в кафе и увидел, что Хемингуэй там уже не один. Рядом с ним сидел Кладди. В белых брюках, белой рубашке с красным поясом и с красным платком на шее. Он походил на пародию немецкого актера, который играл испанского участника забега быков.

И пил, как и было заявлено, дайкири.

Я протиснулся к переполненной стойке и занял место в поле зрения Кладди. Я решил, что с тактической точки зрения будет умнее, если он якобы первым заметит меня, а не наоборот.

Прошло всего несколько минут, и Кладди подошел ко мне:

– Привет, паломник-сотрапезник. Бьорн, не так ли?

– Кладди! Да этого не может быть!

Кладди демонстративно огляделся вокруг:

– Твой друг-прокурор одолел переход через горы?

Пусть Кладди думает, что его вопрос застал меня врасплох.

– Ну, – объяснил он мне, – для человека с терминальной стадией рака перевал Ибаньета наверняка физическое испытание.

Это объяснение было не менее двусмысленным, чем вопрос.

– Я не видел Роланда после «Ориссона», – ответил я, зная, что обратное может быть известно только стрелку.

– Что ж, а я-то думал, вы двое всегда вместе.

Это замечание тоже не уменьшило моих подозрений насчет того, что Кладди мог иметь какое-то отношение к смерти Роланда.

– Очевидно, нет, – нейтрально отозвался я.

– Ну да, что прокурору делать в Памплоне? Чтобы убежать от смерти, ему необязательно бегать быстрее, чем бык. Достаточно, чтобы он какое-то время бегал быстрее, чем рак.

В эту секунду мне стало совершенно все равно, убил Кладди Роланда или нет. Так или иначе, это была несправедливость судьбы, что Кладди еще жив, в то время как останки Роланда покоятся в одном из пиренейских ущелий.

Но здесь и сейчас мне нужна была не ссора с Кладди, а его мобильный телефон. Кладди выглядел так, как будто он уже выпил не один дайкири. Может, будет совсем легко взять у него мобильник и столь же легко не возвращать его. Я подавил свой гнев и по-дружески приобнял Кладди за плечи.

– Как прекрасно, что я встретил тебя здесь. Пойдем, сделаем фото на память.

– Я только «за». – Кладди тоже приобнял меня за плечи и ухмыльнулся в воображаемую камеру.

То, что никакой камеры не было и в помине, он не заметил. Мне пришлось сначала обратить его внимание на этот факт.

– На мой телефон селфи не сделать.

Кладди в недоумении воззрился на меня, что делало эту сцену еще более комичной – два человека стоят в баре, положив руки друг другу на плечи, и ждут, пока кто-нибудь их сфотографирует.

Свободной рукой я порылся в кармане брюк и показал Кладди свою старую «Нокиа».

– Здесь нет камеры. Селфи не сделать. Придется взять твой мобильный.

И вот Кладди тоже снял руку с моего плеча и похлопал по карманам брюк. Только после третьего хлопка к нему пришло осознание.

– Черт. Он в отеле. Аккумулятор сел. Завтра к бегу быков должен быть полностью заряжен.

Из этого высказывания я почерпнул негативную информацию: его мобильник сегодня вечером будет вне моей досягаемости. И позитивную: завтра ситуация может измениться.

– Ты участвуешь в забеге? – спросил я.

– Само собой! Это так щекочет нервы. Невероятно!

– Но безумно опасно, нет?

– Не «но», а «потому что».

– Ты побежишь ради опасности?

– Бой быков – единственный вид искусства, в котором художник рискует жизнью.

Это изречение не мог придумать Кладди.

– Кто это сказал? – поинтересовался я.

– Вон тот парень. – Кладди указал на статую Хемингуэя.

– Я не знаю, но, может, эта цитата относится скорее к классическому бою быков? Когда мужчина в одиночку сражается с быком? А не когда десять тысяч пьяных туристов убегают от шести быков?

– Ой, да ладно! – Кладди попытался повернуть все в свою пользу. – Быки ведь бегут к арене. Путь художника к работе тоже часть искусства, разве нет?

– Тогда, значит, бык – художник, который рискует жизнью?

– Не будь таким узколобым. Бык. Борьба. Бег. Жизнь. Все это искусство.

Если жизнь была искусством, то в случае Кладди – очень абстрактным.

Да без разницы. Я не хотел спорить с ним об искусстве или литературе, я хотел его мобильник.

– Не покажешь мне, как это происходит? Забег как вид искусства? – спросил я.

– И как ты себе это представляешь?

– Давай… завтра побежим вместе, – сказал я, ни на секунду не задумавшись о последствиях своих слов.

Кладди тоже размышлял недолго. Он был художником и нуждался в публике.

– Идет. Завтра в восемь утра я хочу быть на Курва-де-Эстафета. Там гоночная трасса делает поворот на девяносто градусов. Быки прибегают на всех парах с небольшого прямого участка трассы, притормаживают на повороте и дальше снова мчатся на всех парах до самой арены. Если мы стартуем оттуда, то сможем бежать с ними довольно долго.

Я никогда в жизни не собирался доказывать свою мужественность подобными безбашенными выходками, но у меня созрел очень смутный план, как разлучить Кладди с его телефоном и оставить последний себе, а от Кладди, наоборот, отделаться.

* * *

Кладди воспринимал бег быков всерьез. По меньшей мере настолько, что он решил больше не напиваться. Ему нельзя сегодня быть на рогах, потому что завтра он должен быть на ногах. Мы выпили вместе еще по одному дайкири и договорились встретиться на следующий день в полвосьмого утра около его отеля.