Жизнь как путешествие. В самом конце решающее значение имеет не то, каким длинным был маршрут, а то, каким красивым был путь.

Я чуть не поскользнулся, и это вернуло меня в настоящее. Я находился не с Хайко в зоопарке, а с Роландом на Камино, под дождем. Мои старые бундесверовские ботинки получили шанс доказать свое качество на крутом, каменистом и скользком участке подъема. До перевала Ибаньета оставалось еще несколько метров. А где-то позади находился – надеюсь, в пределах досягаемости – мобильный телефон Кладди. Как я только что обнаружил, мой мозг проделал весьма короткий эмоциональный путь от Хайко до Кладди. Оба исходили из того, что ковать счастье – это внешняя услуга и никто не способен быть кузнецом своего счастья без их руководства.

Судя по тому, что рассказал мне вчера Кладди, вся его жизнь чеканилась ошибками других. Страхователя, который нагрянул в его филиал. Прокурора, который не потребовал для этого преступника серьезного наказания. Судьи, который поддержал мнение прокурора.

Я вынырнул из своих мыслей и повернулся к Роланду:

– Можно задать тебе вопрос?

– Давай!

– Какое твое профессиональное решение было самой большой ошибкой?

Роланд задумался.

– Кроме выбора профессии?

– Не знаю, было ли это ошибкой.

Роланд снова задумался. Наконец он ответил:

– Трудно выделить какую-то одну.

– Значит, у тебя их было много?

– Ну конечно. Не совершать ошибок – тоже плохо. В конце концов, на ошибках учатся.

– Но ведь из-за твоих ошибок страдают другие. Когда ты слишком жестко обходишься с невинно обвиняемым, страдает он. Когда ты требуешь слишком мягкого наказания для виновного, страдает жертва.

– Но именно терпимость к ошибкам и определяет наше правовое государство. Кто не признает ошибки, тот не нуждается и в том, чтобы ему предоставили возможность их исправить. А заканчивается все тоталитарным притязанием на всемогущество. Ошибки, которые я, несомненно, допускал, всегда можно было исправить в следующей инстанции. И на ошибках, которые я совершил в одном процессе, я мог подчерпнуть полезное для следующего. Как профессионал и человек.

– Ты не сожалеешь ни об одной ошибке?

– Мои ошибки сделали меня таким, какой я есть. Избежать ошибок невозможно. Признать как можно больше ошибок впоследствии – вполне реально. Даже если та или иная ошибка причинила страдание, за большинство из них я благодарен.

Я мысленно сделал пару заметок для своего дневника:

Если смысл ошибок заключается в том, что они нас чему-то учат, то, может быть, смысл жизни в том, чтобы она чему-то научила нас?

Я тоже был благодарен. За эти разговоры с Роландом. Пусть даже я знал его всего лишь сорок восемь часов.

Благодарен. Это было последнее слово Роланда.

Мы молча прошли бок о бок еще три километра. Роланд справа от меня, может, на полшага впереди.

А потом вдруг ни с того ни с сего голова его взорвалась алым облаком.

В мою сторону полетели капли крови и мелкие частички мозговой массы. Осколки черепа Роланда пронеслись мимо моей головы. Повинуясь инстинкту, я резко развернулся влево, так что примерно половина мозгового вещества Роланда растеклась по ярко-желтому чехлу его рюкзака, который я нес на своих плечах.

Звук выстрела я услышал доли секунды спустя.

Прошли еще одна-две, прежде чем я осознал ситуацию, и у меня осталось только одно непреодолимое чувство: голый страх.

Я стоял на высоте почти 1100 метров над уровнем моря в испанских Пиренеях на влажной земле в роще, где все, казалось, излучало умиротворение. И только что в нас с Роландом, уже второй раз за двадцать четыре часа, стрелял снайпер. Сегодня он для разнообразия отказался от глушителя.

Моя удобная теория о том, что вчера вечером воробей взорвал кубик льда, пописав на него, только что рухнула вместе с Роландом.

Однако я не мог узнать ни откуда, ни тем более кто стрелял в Роланда. Из-за моросящего дождя контуры пейзажа расплывались. Стояла абсолютная тишина. Выстрел заглушил все звуки природы. Ни одного животного не было слышно. Ни малейшего шума. Безжизненное тело Роланда неподвижно лежало на земле, уткнувшись лицом – или тем, что от него осталось, – в мокрую лесную почву.

Но что это было?

Я прислушался.

Торопливые шаги удаляющегося человека?

Мы с Роландом вышли из «Ориссона» последними. За все время нашего похода мы не видели ни одного паломника.

Но теперь я услышал шаги на некотором отдалении, как будто кто-то убегал. Справа от меня.

И тут раздался еще один звук. Глухие удары. Они становились все громче. Как будто кто-то барабанил. Очень быстро.

Это было… мое сердце. Оно бешено колотилось.

Что я должен делать в этой ситуации? Погнаться за стрелком?

И что это даст? Только подвергну себя смертельной опасности.

Должен ли я позвать на помощь? Я посмотрел на Роланда. Вернее, на его тело. Тут уже ничем нельзя было помочь. Полголовы снесло.

Справа на лбу виднелось пулевое отверстие примерно с центовую монету. Левая половина головы полностью отсутствовала. Пуля на выходе вынесла с собой все, что до этого было у Роланда в черепушке.

И теперь это «все» отчасти стекало по рюкзаку Роланда, который сегодня нес я. И капало на влажную лесную почву, смешиваясь там с красно-коричневой лужей, которая натекла из раны Роланда.

Это был не первый труп, который я видел в своей жизни. Но первый, в появлении которого я не был виноват.

У меня подкосились колени. Я споткнулся, отшатнулся назад и шлепнулся на землю. Бесформенный рюкзак Роланда не дал мне упасть на спину, и я принял сидячее положение.

Нужно было сначала привести в порядок свою голову, прежде чем заниматься фрагментами головы Роланда. Мне припомнилось упражнение по осознанности от Йошки Брайтнера. Оно называлось «Слепой художник».

«Если ваш дух в смятении, то попробуйте нарисовать картину словами. Представьте, что вы не одна личность, а две. Первая личность может видеть, но у нее нет рук. Вторая личность слепая, но умеет рисовать. Теперь зрячая личность должна описать слепой личности окружающий ландшафт так, чтобы последняя могла изобразить его на бумаге угольным карандашом. Пожалуйста, сознательно отпустите при этом все, что могло бы вас потревожить. Концентрируйтесь на картине до тех пор, пока ваши мысли не успокоятся».

Я ненадолго закрыл глаза, чтобы представить себя зрячей личностью. Вот такой парадоксальной бывает осознанность. Я открыл глаза и начал тихо бормотать себе под нос.

– Я в лесу. Лес очень разреженный. Деревья перемежаются скалами. Передо мной… небольшая группа деревьев. Может быть, дюжины две.

– Что за деревья? – поинтересовалось мое слепое альтер эго, тут же присоединившееся к упражнению.

Я огляделся вокруг. Умею ли я определять деревья по листьям? Нет, не умею.

– Без понятия… я недостаточно четко вижу листья на деревьях.

– Может, на земле перед тобой есть листья?

Я посмотрел на землю.

– На земле передо мной камни, корни, несколько веток, кости черепа, кровь, мозговое вещество…

– Пожалуйста, мысленно убери все, что нас тревожит.

– Вот! Это не кость. Это буковый орешек. Здесь полно буковых орешков.

– Значит, это буковый лес.

Мое слепое альтер эго было гораздо спокойнее меня. Но оно ведь не видело и всей этой крови. Так что я продолжил описание, стараясь не смотреть на труп.

– Вокруг повсюду лежат камни разных размеров. Почва очень неровная. В двадцати метрах слева от меня небольшое ущелье.

– Камни тяжелые?

Я взял в руки один камень.

– Может, килограммов пять.

– Откуда тебе это знать? У тебя нет рук!

Слепой компонент моего расщепленного сознания и в самом деле очень серьезно отнесся к нашему заданию.

– Опиши-ка лучше передний план картины, главный мотив и фон.

Если старательно не смотреть на Роланда, то картину можно было бы описать словом «гармоничная».

– На переднем плане лежит старый армейский рюкзак, упакованный в непромокаемый защитный чехол. На пластике маленькие лужицы от дождя. Позади видна небольшая группа деревьев. Верхушки деревьев смыкаются и словно образуют крышу.

– Еще не успокоился?

Я прислушался к себе. Мое сердце перестало нестись вскачь. Ум прояснился. Упражнение сработало.

Что теперь делать? Кто бы там ни стрелял и почему, в настоящий момент он не представлял для меня опасности. Иначе он бы уже по-тихому прикончил меня, пока я выполнял свое маленькое упражнение.

Итак, я остался один с трупом Роланда.

По собственному опыту я знал, что трупы вызывают вопросы.

Если я, как планировалось, отправлюсь в монастырь Ронсесвальес и там, как не планировалось, уведомлю власти, то мое паломничество закончится уже на второй день. Прежде всего потому, что тогда испанская полиция задастся теми же вопросами, что и я сейчас: кто стрелял в Роланда? И зачем? Почему кто-то застрелил смертельно больного человека?

С каждой минутой, пока я искал и не находил ответа на этот вопрос, у меня появлялось все больше сомнений, что стрелок вообще хотел попасть в Роланда.

В дождливую погоду и Роланд, и я были плохо различимыми мишенями даже для опытного стрелка. Строго говоря, в роще нас можно было отличить только по сигнальным цветам наших водонепроницаемых чехлов для рюкзаков. У Роланда он был ярко-желтый, у меня ярко-красный. Роланда застрелили, когда он нес мой рюкзак. Если неизвестный стрелок намеренно целился в красную мишень и поразил ее, то вполне вероятно, что он рассчитывал попасть в меня. А вчера пуля просвистела так близко от моей головы, что не так уж нелепо предположить: та пуля тоже предназначалась мне и никак не бокалу с вином и воробью.

Я смог припомнить только одного человека, который, отрезав мизинец кое-кому, уже ясно выразил свою заинтересованность в моей кончине: китаец. Но что он мог сделать? Он ведь даже не знал, кто я, а тем более – где.

Изменилось ли что-то с тех пор?

Вчера мимо альберге «Ориссон» проходил какой-то китаец с гитарным футляром. Может, это он только что стрелял?

Сам я его не видел. А если бы даже и видел? Я ведь и господина Куана никогда не лицезрел воочию.

Если полиция заподозрит, что я и есть цель кого-бы-то-ни-было, то я окажусь в фокусе расследования.

И тогда испанская полиция тоже займется одним из моих паломнических вопросов: кто я, собственно, такой?

Как раз из-за этого вопроса я и находился на Камино.

И на этот вопрос я бы предпочел ответить сам, а не предоставлять полномочия полиции. У меня не было желания ввязываться в неприятности именно сейчас, из-за убийства, которого я не совершал.

Но могу ли я не сообщать о смерти Роланда?

Представим, что мы расстались по дороге. Обычное дело среди паломников. Правда, даже мертвый прокурор с половиной головы, отсутствующим мозгом и чужим рюкзаком, обнаруженный с задержкой в день-два другим паломником, вызовет некоторые вопросы.

Пожалуй, лучше, если труп Роланда вообще не найдут.

Мы были на перевале Ибаньета. Паломники здесь, бывало, срываются вниз. Обычное дело, местность скалистая.

Без трупа семья Роланда сообщит о его пропаже только через несколько дней. Связь Роланда со мной была не более тесной, чем с большинством других паломников, которые в тот же день, что и мы, выдвинулись из «Ориссона». Нет трупа, нет проблемы – простое уравнение.

Разве я не говорил только что своему слепому альтер эго про ущелье?

Не вставая, я снял с себя рюкзак Роланда и наконец поднялся на ноги. Я внимательнее осмотрел ущелье, которое мое зрячее Я описывало своему слепому товарищу. В самом деле, в двадцати метрах от трупа Роланда начинался обрыв глубиной метров в пятнадцать. Там внизу тоже была небольшая роща, но через нее не проходила дорога. Похоже, добраться туда сумел бы только альпинист.

А что, если Роланд свалился туда? И проломил себе череп? И его нашли только через несколько месяцев или лет?

За это время мозг, даже если бы и оставался внутри черепной коробки, все равно бы в значительной степени истлел или его сожрали бы дикие звери. Так что его отсутствие не вызвало бы вопросов. Правда, судмедэксперты заинтересовались бы, почему на сохранившихся фрагментах черепа имеется пулевое отверстие.

А если бы череп Роланда при падении так раздробился о камни ущелья, что фрагменты костей стало невозможно реконструировать?

Разве я не держал только что в своих несуществующих руках камень весом в пять килограммов?

Итак, нужно снять с Роланда мой рюкзак, надеть на него его рюкзак, разбить вдребезги его череп, выбросить обломки костей в ущелье.

И тело Роланда следом.

Мне снова вспомнилось последнее слово, произнесенное Роландом: «Благодарен». Если потусторонняя жизнь существует, то, возможно, он будет благодарен, что смерть настигла его таким образом. Она покончила со всеми его проблемами. Быстро и безболезненно. Ему не придется, как он опасался, угасать от страшного недуга. И в ближайшем будущем задыхаться от рака легких в кругу своей семьи.

Роланд был вырван из самой гущи жизни, даже не успев ничего понять. Паломничество изменило его. Вот только проститься с прежним собой он не успел.