Наименования – это пустые слова. Но в показных спорах без пустословия не обойтись.

Мне было очень приятно, что мы с Роландом, как и в прошлый раз, шагали молча. Мои мысли воспользовались тишиной утра и монотонностью ходьбы, чтобы тоже прийти в движение. Я думал о дочке. И о ее матери. И о новом друге ее матери.

Я вспоминал день после первой встречи с Хайко.

Днем я сводил Эмили в детскую танцевальную школу. Катарина после работы зашла за ней ко мне. Эмили рисовала акварельными красками в своей комнате и хотела перед уходом закончить картину, так что у нас с ее мамой образовалось несколько минут наедине.

Я сварганил нам два капсульных эспрессо. Катарина заговорила о вчерашнем вечере:

– Хайко когда-то был твоим клиентом?

– Да, шесть лет назад. Он сказал тебе, в чем было дело?

– Что-то связанное с трудовым правом. Его шеф хотел его выгнать.

Это не было ложью. Но и правдой было всего на десять процентов.

– И это все? – спросил я с такой нарочитой небрежностью, что Катарина тут же насторожилась.

– Отнюдь. Он рассказал, что у него был тогда ужасный период. Разве все мы хоть раз в жизни не перегибали палку? От ошибок прошлого всегда что-нибудь да останется. Хорошо, что Хайко смог с ними разобраться.

Ловко проделано. «Ужасный период» и «перегибать палку» – отличные эвфемизмы для обозначения любого сомнительного прошлого, будь ты хоть Нерон, хоть папа Бенедикт. А детали можно великодушно опустить.

– Хайко говорил что-нибудь о кокаине? – Я не хотел, чтобы это сошло ему с рук.

Это было ошибкой.

– Послушай, Бьорн. Хайко откровенно рассказал мне о неудачах прошлого. Если ты теперь наезжаешь на него, хотя, как его тогдашний адвокат, должен бы быть на его стороне, то это выглядит ревниво и мелочно.

Вот как: ей важнее не сам поступок, а его мотив.

В конце концов, все сводилось к тому, как мне – по возможности без трений – уладить «проблему Хайко». Понятное дело, я не мог искоренить ее совсем. Самое главное – не допустить, чтобы это навредило Эмили. Поэтому я не имел права излишней откровенностью настраивать против себя Катарину. Расскажи я ей, что сознательно представил тогда в прокуратуру фальшивое алиби для Хайко, – это не принесло бы мне дополнительных очков в ее глазах. Ясно как день. Как-никак одной из причин нашего с ней разрыва стало то, что я в то время слишком яро отстаивал права моих клиентов-преступников. Теперь Катарина явно поступала с Хайко великодушнее, и это задевало мое эго. Но, учитывая положение вещей, лучше было не углубляться в этот вопрос.

– А в остальном? Хайко понравился вечер? – спросил я Катарину.

– Вчера вечером Хайко интересовался, не причисляешь ли ты себя к правым, – шутливо заявила она.

– И? – спросил я, протянув ей эспрессо и кивком пригласив за стол. – Ты дала ему короткий ответ или длинный?

– А какой есть какой? – Катарина села за стол. Я устроился напротив нее.

– «Это не твое дело» – короткий. «Это вообще не твое дело» – длинный.

– Он думает, ты не воспринимаешь всерьез его работу. Но меня это не касается.

Как профессионально. Значит, фактчекер уже маркировал меня. Однако я не стал защищаться, потому что не хотел участвовать в обсуждении этого обвинения. Любая попытка вбить аргументативный клин между Катариной и Хайко закончилась бы тем, что Катарина отдалилась бы от меня.

– В любом случае это было очень мило – снова встретить Хайко после столь долгого перерыва, – попытался я разрядить обстановку.

– Правда? Почему же тогда ты с такой завистью высказывался про его «порше»?

Катарина во многих отношениях поступала точно так же, как и я: когда ей казалось, что разговор зашел в тупик, она меняла тему и заговаривала о машинах.

– Я упомянул его машину в совершенно другом контексте. Марка его автомобиля – это факт, на который я не могу повлиять и который не играет для меня никакой роли. Если он считает иначе, то мне жаль.

– Надеюсь, ты не стал шутить насчет того, что его «порше» – это замена пениса?

Я посмотрел на нее как можно более невинно.

– Я даже не пошутил насчет того, что его электрический «порше» – это замена вибратора.

– Он тебе просто не нравится, да?

И зачем я, собственно говоря, все время выдвигал аргументы, если эмоции были гораздо важнее? Ладно, я рассказал ей, что думаю.

– Я не исключаю, что он, может быть, идиот.

– Признайся – ты немного ревнуешь!

Катарина посмотрела на меня почти с любопытством. Казалось, она потешалась надо мной.

– Нет. А даже если и да. Моя ревность – это же не оправдание для него, чтобы быть идиотом. Но, впрочем, мне совершенно все равно…

Я склонился к Катарине, взял ее за руки и посмотрел ей в глаза, чтобы она осознала масштаб моей толерантности:

– Ты имеешь полное право путаться с любым идиотом в мире. Даже с Хайко.

Катарина высвободила руки:

– Прекрати. Мне важно, чтобы из-за Хайко между тобой и мной ничего не изменилось. Ради Эмили.

Я знал, что моя ирония не поможет Эмили принять тот факт, что у ее матери появился новый ухажер. Так что я перешел на серьезный тон:

– Ничего и не изменится. Обещаю. И чтобы Эмили почувствовала, что я совершенно нормально воспринимаю твоего нового друга, нам, возможно, стоит встретиться всем вместе.

Теперь Катарина с облегчением взяла меня за руки:

– Вот он, мой понимающий бывший муж. Давай в следующую субботу в зоопарке, около двух.

В субботу я, вообще-то, собирался совершить длинную прогулку в своих старых ботинках, после того как Катарина заберет Эмили около полудня.

– А может, в воскресенье?

Катарина опять убрала свои руки.

– Лучше в субботу. В воскресенье мы с Хайко приглашены на охоту.

– Хайко охотится?

– Нет, но один заказчик пригласил нас в свои охотничьи угодья.

Я знал, что Катарина была отнюдь не равнодушна к символам статуса. С соответствующим энтузиазмом она рассказала мне, что этому заказчику принадлежат многочисленные онлайн-порталы, каждый из которых подлежал неустанной проверке. Да еще и собственные охотничьи угодья в придачу.

Так что моим ботинкам придется немного подождать.

– Ладно, тогда вы в воскресенье подстерегайте дичь. А в субботу мы с Эмили подстережем вас в зоопарке.

Катарина одобрительно похлопала меня по руке. Я еще не пал настолько низко, чтобы меня это обрадовало.

* * *

Мы договорились встретиться в кафе зоопарка в три часа дня. Мы с Эмили пришли немного раньше и уже совершили первый обход.

Для Эмили зоопарк был целительным миром. Она любила животных. То, что они сидели в клетках, было необходимо, в ее понимании, для их защиты. Эмили, пожалуй, и в самом деле могла бы затискать до смерти парочку тигров, если бы не прутья решетки.

Наши посещения зоопарка всегда проходили одинаково: сразу у входа мы фотографировались, а затем шли прямиком к киоску в центре зоопарка, рядом с кафе.

В детстве я всегда на накопленные карманные деньги покупал себе здесь сок «Капри-Зонне» и матчбротхен – суфле в шоколадной глазури, сплюснутое между двумя половинками булочки.

И ровно то же самое мы с дочерью проделали и сейчас. Через сорок лет. И я снова почувствовал себя ребенком.

Первую булочку мы разделили и съели еще у киоска.

После этого мы, потягивая «Капри-Зонне», пошли к вольеру для сурикатов слева за киоском, а дальше к фламинго.

Пока мы уплетали вторую булочку, Эмили попыталась выпросить у меня какое-нибудь домашнее животное.

– Можно мне завести суриката?

– Нет. Сурикатам нужен собственный вольер, чтобы рыть норки.

– А носорога можно? Они не роют норки.

– Носорог слишком большой.

– А кролика?

– Это нужно обговорить с мамой.

– Сомневаюсь, что мама разрешит мне завести домашнее животное.

Как только Эмили узнает, что маме разрешили завести себе нового друга, трудновато будет отказать ей в кролике. Но моя дочь, вероятно, поймет это и сама.

– Мама тоже скоро придет в зоопарк.

– С кроликом?

– С другом.

– С каким другом?

– С человеком, с которым ей нравится проводить время. У тебя ведь тоже есть друзья.

– У меня есть подруги. С мальчиками я не играю. Я хочу кролика.

Хайко будет с ней не очень-то легко. Я был несколько напряжен.

– Мамин друг, вообще-то, очень славный, я его однажды…

– Посмотри-ка, фламинго. Какие красивые. Все розовые!

Может быть, Хайко стоит купить себе розовый свитер. Это поможет найти контакт с Эмили.

Катарина и Хайко уже сидели в кафе и пили кофе. Эмили гордо воткнула в волосы перо фламинго и бросилась к Катарине.

– Мама! Мы видели фламинго. Ты непременно должна пойти с нами.

Эмили потянула Катарину за руку, но та не двинулась с места.

– Мышонок, подожди. Знакомься, это Хайко.

Эмили коротко взглянула на Хайко, но ничего ему не сказала и демонстративно отвернулась.

– Почти все фламинго стоят только на одной ноге!

– Посмотри-ка, Эмили, я тоже могу стоять на одной ноге! – Хайко встал и подогнул одну ногу.

Он показался мне почти жалким в своей попытке втереться в доверие. Поначалу Эмили милостиво не стала это комментировать. Но когда через три секунды он потерял равновесие и встал на обе ноги, она все-таки высказалась:

– Ты не фламинго. Фламинго не падают.

Теперь они, по крайней мере, вступили, пусть и не в самый приятный, но диалог.

Хайко показал на перо в волосах Эмили:

– Но ты, мне кажется, маленькая фламинго, да?

– Я индианка.

– А, ты из первых наций[28]. – Хайко решил сделать высказывание моей дочери политкорректнее.

Каким маленьким стал мир. Едва пятилетняя девочка в Европе воткнет себе в волосы перо фламинго, как кто-нибудь тут же посчитает своим долгом позаботиться о том, чтобы ни один коренной житель Северной Америки этим не оскорбился. Я был благодарен Хайко, что он взял эту работу на себя. Вот только Эмили еще не совсем понимала ее смысл.

– Нет, я индианка из Америки.

– Значит, коренная американка, как красиво!

– Нет, я…

Катарина вмешалась:

– Как насчет того, чтобы купить в киоске «эскимо» и всем вместе погулять по зоопарку?

Возможно, Хайко мог бы поправить Катарину, сказав, что лучше нам взять мороженое «инуит»[29], но Эмили уже успела возразить:

– Нет, спасибо. Мы уже съели матчбротхен.

У меня камень свалился с души. Хорошо все-таки, что мы никогда не говорили Эмили, как эти булочки назывались раньше[30]. Я присел перед дочкой на корточки и вытер ей рот от остатков того, что со времен моего детства сменило десятки названий, но в чьем липком составе ни разу ничего не поменялось.

– А знаешь что? Даже если мы сыты, все равно можно еще раз пойти с Хайко к киоску и съесть напополам один «Райдер»[31], давай?

Хайко опять взял слово:

– Но теперь он называется…

– Я знаю. И меня это не колышет.

Эмили, Катарина, Хайко и я направились к киоску и купили там четыре «Твикса» и четыре бутылки воды. В витрине была хорошо видна упаковка марки «Dickmann’s», из которой продавщица полчаса назад достала два «пенных поцелуя» для наших с Эмили матчбротхен. Я еще раз попытался разрядить напряжение между мной и Хайко.

– На этой упаковке тоже можно было бы написать что-то более гендерно-нейтральное, чтобы никого не оскорблять, как ты считаешь?

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, может, не стоит высмеивать жирных людей с пенисами. Если «Dickmann’s»[32] с этого момента не будут называться «Adiposus» или «Adiposa»[33], то я больше не стану их есть.

В отличие от меня, Хайко все это не забавляло.

– Меняющееся общество нуждается также и в меняющемся языке, – отозвался он и откусил от своего «Твикса», который, несмотря на переименование, содержал такое же ничтожное количество полезных веществ, как и прежний «Райдер».

Мы прогулялись мимо вольера с табличкой «Сурикат» и направились в переднюю часть зоопарка. Я спросил себя, не задевает ли надпись на табличке чувства сурикатш. Или тех сурикатов, которые идентифицируют себя как самки пингвинов. Я задумался, не обратиться ли с этой проблемой к смотрителю зоопарка, но решил, что это слишком рискованно. Собственно говоря, в нашем нетолерантном обществе могли быть только две реакции на такое обращение: пожизненный запрет на посещение зоопарка или абонемент с 50 % скидкой для сопровождающих лиц.

– Куда пойдем теперь? – спросил Хайко мою дочь.

– К фламинго, – сказала Эмили.

– Но ты ведь уже их видела, – заметила Катарина.

– Я – да. А твой друг может научиться у них не падать.

Начало было положено. Теперь Эмили познакомилась с Хайко и знала: отец, в принципе, не против, что у мамы появился друг.

Была ли сама Эмили не против – это другой вопрос.

А Хайко пришлось уяснить, что Эмили, очевидно, обитает в совершенно отличном от его пузыре.