Почти любое измерение времени произвольно, субъективно и относительно. Поэтому имеется лишь единственная значимая, объективная и абсолютная мера времени: ваша жизнь.

– Месяц – это сколько? – спросила Эмили, когда я сказал ей, что меня не будет один месяц.

– Месяц – это четыре недели.

– А четыре недели – это сколько?

– Четыре недели в днях это…

Эмили раздраженно закатила глаза.

– Ты же знаешь, что я имею в виду! Сколько это эпизодов «Биби и Тина»?[22]

Чтобы дать Эмили представление о времени, я привык использовать в качестве понятной ей единицы измерения продолжительность телевизионного эпизода «Биби и Тина». Один эпизод «Биби и Тина» занимал без малого тридцать минут.

В пересчете на мое детство – пол-эпизода «Улицы Сезам»[23].

Поездка на машине от Катарины до меня длилась как пол-эпизода «Биби и Тина».

Поездка к матери Катарины длилась как один эпизод «Биби и Тина».

Когда мы отправлялись в отпуск, то делали остановки самое большое через четыре эпизода «Биби и Тина».

В нашей семье эпизоды «Биби и Тина» с успехом использовались для обозначения коротких временных отрезков.

Но когда врач-уролог задала мне вопрос о работе моего мочевого пузыря, а я ответил, что посещаю туалет максимум через пять эпизодов «Биби и Тина», это вызвало у нее некоторое замешательство, и мне пришлось объясняться.

Итак, передо мной встала проблема: пересчитать четыре недели паломничества в эпизодах «Биби и Тина».

Я достал из кармана смартфон и открыл калькулятор.

– Двадцать восемь дней умножить на двадцать четыре часа, умножить на два эпизода в час составляет… тысяча триста сорок четыре эпизода «Биби и Тина».

По лицу Эмили было видно, что из этого ответа она поняла не больше, чем из новости о том, что я уеду на месяц.

Однако ей было совершенно ясно, что это очень долго.

Она крепко взяла меня за руку:

– Это для меня слишком много.

Для меня тоже, предпочел бы сказать я. Но мне больше не хотелось ставить под вопрос мой намеченный отпуск.

– Да, мое солнышко, это очень долго. Но смотри-ка… – Я судорожно искал какую-нибудь другую единицу времени, чтобы понятнее объяснить ребенку, насколько это долго – один месяц. – Месяц – это… четыре раза сходить на танцы.

Уже полгода я водил Эмили в детскую танцевальную школу.

И эта детская танцевальная школа тоже некоторым образом была причиной того, что я вышел из города Сен-Жан-Пье-де-Пор с бундесверовским рюкзаком за плечами.

В детской танцевальной школе я раз за разом все яснее осознавал: я не знаю, чего хочу.

В последние полгода я провел много часов своей жизни в зоне ожидания этой танцевальной школы, пока моя дочь вместе с девятнадцатью другими пятилетками разучивала танец хупа-лупа[24]. Двадцать детей, и у каждого свое представление о синхронности. Через прозрачную стеклянную стену я мог наблюдать за Эмили и при этом слушать, как матери этих не самых талантливых детей беседуют о каркасных бассейнах, которые их вечно отсутствующие мужья установили в саду, несмотря на полное отсутствие свободного времени.

И тогда я каждый раз задавался вопросом: а не стоит ли мне проводить время осмысленнее – например, заниматься решением реальных проблем, связанных с наркотиками, сексом и насилием. Чтобы потом с чистой совестью посвящать себя дочери.

Когда я сижу в детской танцевальной школе, я сижу в детской танцевальной школе.

Когда я руковожу мафиозной организацией, я руковожу мафиозной организацией.

Вот она – настоящая осознанность.

Однако моя проблема заключалась в том, что я не знал, чего хочу больше: находиться в детской танцевальной школе или заниматься делами мафии.

В прежние времена расписание заставляло меня метаться туда-сюда, разрываясь между проверками обоснованности ареста, устными переговорами и оказанием давления на контрагентов. Тогда я больше хотел быть с моей дочерью.

С тех пор как я стал сам себе начальником с массой свободного времени, я метался туда-сюда вместе с дочерью. Разрываясь не только между танцами хупа-лупа, посещением зоопарка и аквапарками с теплой водой.

Эмили тоже металась туда-сюда, разрываясь между своими желаниями.

Эти кроссовки. Нет, другие. В зоопарке сначала посмотрим обезьян. Нет. Лучше львов. Идем на большую водную горку. Нет. Лучше спустимся по лестнице. А, нет – лучше опять поднимемся.

Присматривать за коварным мафиози было существенно проще, чем за непоседливым пятилетним ребенком.

* * *

Итак, с тех пор как я выбыл из «великой канцелярии», места и люди сменились.

Но метаться приходилось все так же.

Я по-прежнему чувствовал, что мной управляют внешние обстоятельства: работа моей бывшей жены и импульсивное поведение моей пятилетней дочери.

Бывали моменты, когда я, пусть и мысленно, укорял дочку за то, что она сбила меня с курса.

Так я отрицал тот факт, что у меня вообще не было никакого курса.

Господин Брайтнер со своим анализом моего дня рождения попал не в бровь, а в глаз.

Мне следовало безотлагательно задуматься о том, чего я, собственно говоря, хочу.

Благодаря осознанности я вернулся к корню всех моих проблем.

Я должен был наконец-то найти себя.

Не в последнюю очередь для того, чтобы стать таким отцом для моей дочери, который наслаждается жизнью и может разделить с ней это наслаждение.

Во всяком случае, смена единицы измерения времени с «Биби и Тина» на расписание танцевального кружка произвела на мою дочь должное впечатление.

– Четыре раза сходить на танцы? – удивленно спросила Эмили. – Тогда ладно. А я получу подарок?

Я всегда привозил дочке что-нибудь из поездок. Даже если они длились совсем недолго.

– Конечно же, я привезу тебе подарок.

– А может быть, ты заранее подаришь мне подарок?

Моя дочь была отличным переговорщиком.

– Почему заранее? – поинтересовался я.

– Чтобы мне было не так одиноко, когда ты уедешь.

– И что бы ты хотела получить в подарок?

– Кролика.

И вот я здесь. На Пути Святого Иакова. За четыре занятия танцами и одного кролика.

Я сделал мысленную заметку для дневника паломника:

Может быть, смысл жизни в том, чтобы наслаждаться ею здесь и сейчас, а потом делить это наслаждение с другими.