Насколько прекрасны повседневные мелочи жизни, замечаешь только тогда, когда их нет.

Уже следующим утром при одевании на меня снизошло первое паломническое вдохновение. В форме вопроса: если я взял с собой трое трусов и три футболки, надеть ли мне в первый день паломничества свежий комплект белья, или можно оставить тот, в котором я был накануне?

Всякий раз, когда я по какой-то причине был одет во вчерашнее нижнее белье, во мне возникало некое чувство временно́го скачка. Я был на пути в только-только начинающееся будущее, но в плане одежды находился еще в прошлом. Это чувство было знакомо мне уже несколько десятилетий. В детстве, когда я болел. В армии, когда за 36-часовые сборы я не имел возможности сменить белье. Или во времена учебы, когда, переночевав с девушкой после вечеринки, я ехал утром на велосипеде домой, пьяный и счастливый, и на мне было потрепанное исподнее, а мимо шел рабочий люд в свежей одежде.

И вот я стоял в гостиничном номере во вчерашнем белье и смотрел на свой рюкзак. Я не был болен. И это были не сборы. И уже несколько лет секс и похмелье не состояли для меня в причинно-следственной связи.

Я задумался: если я начну первый настоящий паломнический день в старом белье, то, значит, я начну первый паломнический день не свежим, а с запахом моего старого Я на самом себе. Если же я начну этот новый этап в свежем белье, то хотя внешне я и буду свеж, но старое белье при этом придется носить с собой. В рюкзаке. И в любом случае я буду обязан постирать вечером два из трех имеющихся комплектов.

Я принял первое философское решение в своем паломничестве – остался в старом белье. С совершенно прагматичным обоснованием: во мне было так много моего Я, которое я должен был открыть, что немножко того старого Я, пребывавшего во вчерашнем белье, ни на что не повлияет.

За завтраком оказалось, что мое тело, похоже, придерживается иного мнения. Все зудело и чесалось, хотя я только что принял душ.

Мы с Роландом договорились встретиться у отеля в восемь часов.

Я стоял у дверей, а мимо шагали целые полчища паломников. Группами. Группками. Поодиночке.

– На Камино это все рассосется, – объяснил Роланд, приблизившись ко мне и правильно истолковав мой скептический взгляд.

– Это как в восемь часов утра у входа в супермаркет. Ранние покупатели толкутся у дверей, за которыми простирается безлюдный торговый рай с переполненными полками.

Это несколько развеяло мои опасения о том, что четыре недели мне придется ходить в толпе паломников.

– Что теперь? – спросил я Роланда.

– Теперь мы идем закупиться. У тебя ведь нет с собой ни посоха паломника, ни раковины гребешка святого Иакова.

Тут он был прав. Я и впрямь не рассчитывал найти свое Я путем копирования внешних атрибутов чужих Я на Пути Святого Иакова.

– Мне это не нужно, – ответил я.

Роланд улыбнулся:

– Даже если тебе это не нужно, в чем я сомневаюсь, это нужно другим паломникам. Паломничество, при всей своей индивидуальной направленности, все-таки коллективный опыт. Иначе ты мог бы с тем же успехом просто прошагать те же восемьсот километров на тренажере в подвале своего дома. Посох и раковина – наши опознавательные знаки.

– Больше, чем рюкзак и один и тот же маршрут?

– Если бы Бог хотел, чтобы опознавательным знаком на Камино был рюкзак, он бы обвешал лодку с телом Иакова рюкзаками. Но он этого не сделал.

Мы зашли в ближайший сувенирный магазин, и я купил себе походный посох и раковину. Тогда я еще не подозревал, что то и другое действительно сослужит мне хорошую службу в будущем.

Судя по надписи «Made in China», обе эти вещи уже и без меня проделали более длинный путь, чем предстоял им со мной.

Мы двинулись против основного потока паломников, в восточном направлении, чтобы, покинув Сен-Жан-Пье-де-Пор, попасть в монастырь «Братства посланников Господа» и оставить там наши письма паломников. Средневековая постройка находилась примерно в пятнадцати минутах ходьбы от городка и на первый взгляд казалась совершенно неприметной. Без Роланда в качестве гида я бы принял ее за старую ферму. От проселочной дороги к монастырю вела только одна подъездная дорога без указателей. Монастырь был окружен двухметровой стеной из натурального камня. Перед стеной высилась заросшая живая изгородь. Закрытые деревянные ворота препятствовали въезду на частную территорию. Справа от ворот, между стеной и живой изгородью, стоял, частично скрытый зеленью, каменный ящик с крышкой, в которой прорезали щель.

Письма паломника представляли собой не что иное, как сложенные вчетверо листы формата А4, на которых были написаны имена, чтобы можно было снова вручить их нам в Сантьяго-де-Компостела. Только вот на моем письме имя значилось как раз не мое, потому что я не хотел, чтобы содержащееся в нем откровенное признание когда-нибудь можно было связать со мной. Тем не менее мне было любопытно, узнаю ли я через четыре недели в этом письме другое Я.

На пути к монастырю нам встретилась горстка паломников. Стало быть, обычай писать письма все-таки был не совсем забыт.

Мы с Роландом просунули в щель наши письма, написанные накануне.

Итак, мое паломничество началось.

Для первого этапа мы выбрали короткий маршрут, чуть меньше восьми километров. Но эти восемь километров были не такие уж легкие: дорога шла исключительно в гору. Июльское солнце поднялось очень быстро и очень высоко. Даже если бы я утром сменил белье, оно пропиталось бы потом уже через полчаса.

Зато пейзаж сразу за Сен-Жан-Пье-де-Пор превратился в бесподобное природное зрелище: пологие холмы, за которыми угадывались настоящие горы, луга, усеянные валунами, отдельные участки леса. Много зелени. И над всем этим – безоблачное темно-голубое небо.

Правда, из путеводителя я знал, что именно первый отрезок Пути Святого Иакова, от Сен-Жан-Пье-де-Пор до Ронсесвальеса, в зависимости от погоды мог быть одним из самых опасных. Горы каждый год требовали жертв. При резкой перемене погоды дело часто ограничивалось не только травмами лодыжек, полученными на мокрых камнях. Как раз в последние годы на этом отрезке пути то и дело пропадали паломники.

Приятной чертой в Роланде было то, что он не навязывался ни с какими разговорами. По счастливой случайности оказалось, что ходим мы в одном темпе, и уже через двадцать минут я и бывший прокурор молча шагали рядом друг с другом, как пожилая супружеская чета.

После первой тысячи монотонных шагов мои мысли тоже отправились блуждать.

И добрели до моей дочери.