Если человек раздражает вас на личной почве, попытайтесь сначала мысленно извлечь его из клубка ваших с ним отношений. Создайте дистанцию. И при этом безоценочно. Не «мой начальник буйствует», а «человек громко разговаривает». Не «меня обслуживает наглец», а «человек переступает границы». Не «договоренность сорвалась», а «человек непунктуальный». Когда вы ослабите связь с тем, кто вас раздражает, то сможете, исполнившись любви, спросить о причине его повышенного тона, нарушения границ или непунктуальности.

Перед встречей с Хайко я прикинул в уме, как мне начать разговор с новым партнером бывшей жены. Чтобы беседа не вышла излишне натянутой, я решил: пусть она начнется спонтанно, естественно.

Теперь, когда я знал, что Олаф фон Лукефельд был новым партнером Катарины, пусть сейчас его и звали Хайко, мне открылся простор для множества спонтанных вопросов.

– Я… ты… что?.. – Это был первый.

Олаф устроился на свободном табурете на углу стойки. Свою первую фразу он явно отрепетировал. По крайней мере, сидел он идеально ровно.

– Благодаря твоей помощи я за последние шесть лет смог полностью изменить свою жизнь. Теперь я другой человек. И за это я тебе бесконечно благодарен.

Хайко, урожденный Олаф, был, приходится это признать, неплохим рассказчиком. Его история меня убедила.

За последние шесть лет он действительно изменил свою жизнь. И отправной точкой стала наша последняя встреча. Прежде всего, его жена, урожденная фон Лукефельд, не только бросила его, но также прихватила с собой и фамилию. Олаф вернулся к фамилии, имеющейся у него с рождения: Мюллер. Так что гены Олафа вовсе не были дворянскими. По-видимому, его лицо просто случайно подошло к приобретенной в браке фамилии.

После развода и потери работы Олаф Мюллер успешно прошел терапию от наркозависимости. После этого он решил больше не пользоваться и своим первым именем, а называться только вторым, до тех пор не употреблявшимся: Хайко.

Под именем Хайко Мюллер он также заново начал профессиональную карьеру. Очевидно, он обладал завидной способностью видеть в кризисах возможности.

Из-за наркотиков Хайко почти угодил в тюрьму. Теперь это «почти» поило бальзамом его душу.

Сказка о том, как ему удалось избежать осуждения, опровергнув правдивую версию шефа, поначалу такую угрожающую, принесла ему определенную репутацию в отрасли. Теперь его неофициально считали журналистом, способным выдать любую неприглядную правду за фейк.

У бывшего шефа Хайко были слишком хорошие связи, чтобы Хайко мог обосноваться в классических СМИ в ближайшие годы. Но и у Хайко были слишком хорошие связи, чтобы это представляло для него проблему. Ведь существовало достаточно современных СМИ, которые прямо-таки взывали о том, чтобы быть проверенными на предмет фейков.

Благодаря выходному пособию, которое я выторговал для Олафа, Хайко заделался независимым журналистом. В качестве фактчекера. Поначалу он работал один. Сегодня же у него в штате числится двадцать сотрудников.

Хайко, стоящий сейчас передо мной, излучал самоуверенность, которой не отличался мой бывший клиент Олаф.

Я даже немного понимал, что нашла в нем Катарина. И ее симпатии определенно подпитывались тем, что Хайко также принадлежали пентхаус и электрокар «порше».

– Я уже шесть лет как чист. Я успешен в профессиональном плане. И я люблю Катарину, – закончил Хайко вводную часть беседы. И следующим же вопросом обозначил переход к решающей фазе нашей встречи: – Как ты думаешь, наше прошлое не помешает нам в будущем?

Следующие миллисекунды тянулись как минуты. За доли секунды я принял решение даровать Хайко и Катарине мое благословение. История Хайко была мне симпатична. Из собственного опыта я знал, какими целительными могут быть разрывы в биографии. Я не мог ставить Хайко в упрек его давно оплаченный долг из прошлого. Во-первых, как его бывший адвокат, я был обязан соблюдать конфиденциальность. И во-вторых, мои тогдашние действия тоже были неправомерны. Себе самому я смог простить мое прошлое. Так почему бы мне не поступить так же и по отношению к Хайко?

Олаф стал Хайко. И Катарине нравился Хайко. А Хайко, очевидно, нравилась Катарина. Пусть эти двое сами выяснят, какая часть прошлого друг друга играет роль для их совместного будущего. Я решил относиться к тому, что я знал о Хайко, позитивно. Буду с ним так же откровенен, как и с любым человеком, чьей подноготной я не знаю.

– За новые старты! – поднял я тост.

В этот момент я вознамерился общаться с Хайко, преисполнившись осознанности и уважения. Безоценочно и с любовью. Хайко, как и любой другой новый партнер Катарины, заслуживал шанс на то, чтобы я признал его законченным идиотом непредвзято.

Я даже не предполагал, что он так быстро использует этот шанс.

Я попытался перевести разговор на эмоционально нейтральные темы, безопасные для нас обоих. Например, на тему работы. Меня искренне заинтересовал род деятельности Хайко.

Все, что я знал о профессии фактчекера, – это то, что фактчекеры по заказу администраторов интернет-платформ проверяют посты пользователей. Если они оценивают какой-то пост как некорректный, то этот пост маркируют, а пользователя блокируют. В экстремальных случаях и пост, и пользователя удаляют.

Маркировка. Блокировка. Удаление.

Лозунг свободы в новом цифровом мире.

В моем представлении человеку должна быть чужда потребность на частной основе исправлять, поучать или наказывать других взрослых людей за пределами детского сада и школы.

Границы свободного выражения мнений в реальном мире были исчерпывающим образом урегулированы в конституции. За их соблюдение отвечали государственные суды, а не моральные ополченцы. А самое классное – правильность мнений не нужно доказывать. То есть не бывает правильных или неправильных мнений. Мнение, что человек может управлять средней температурой Земли с точностью до десятых, было так же легитимно, как и мнение, что это полный бред.

Так что в моей картине мира не было никакой жизненной необходимости в существовании частных фактчекеров, проверяющих частные мнения. В этом смысле профессия фактчекера размещалась, на мой взгляд, где-то между тявкающей моськой и обличителем незаконной парковки. Притом, что я от всей души желал каждому журналисту, потерпевшему провал, получить второй шанс на то, чтобы стать моральным образцом в интернете.

Но это был мой взгляд на мир – взгляд из адвокатского пузыря. Тем интереснее было узнать от Хайко, так сказать из первых рук, о его столь загадочной для меня профессии и тем самым, возможно, выбраться из пузыря собственных предрассудков.

– И чем ты занимаешься как фактчекер? – спросил я. – Целый день проверяешь всякие посты и блоги на ложные высказывания?

– Это тоже. Но фактчекинг – нечто более многогранное. К примеру, сегодня мы изучали активность в социальных сетях претендента на должность управляющего директора для одного культурного фонда. И при этом выяснилось, что семь лет назад он лайкнул несколько комментариев одного правоконсервативного блогера на «Фейсбуке»[21]. Слава богу, что мы это обнаружили. Иначе он бы на следующей неделе подписал контракт!

Еще пять минут назад Хайко надеялся, что я забуду о его наркодилерском прошлом шестилетней давности. В этом смысле я находил его подход к высказываниям других людей на удивление спортивным. С моральной точки зрения. Но социальные сети – отнюдь не мой мир.

– Хорошо. Значит, мы оба обязаны своим благополучием нашим клиентам. – Я попытался подчеркнуть профессиональную общность между нами.

– Ну да, – заметил Хайко. – Но я воспринимаю работу фактчекера в более широком общественном контексте, чем работу адвоката по уголовным делам.

Я осознанно постарался не истолковывать это высказывание как обесценивание моего труда. Я ограничился восприятием содержащейся в нем оценочно-нейтральной информации о том, что Хайко, очевидно, был уверенным в себе человеком.

– В отличие от вас, адвокатов, мы, журналисты, вынуждены демонстрировать свою позицию.

Вынужденные действия всегда вызывали у меня подозрение.

– Разве позиция – это не что-то очень личное? Для меня позиция – это нечто вроде… пениса! Его или имеют, или не имеют. Но постоянно демонстрировать его всем подряд совсем не обязательно.

Вместо того чтобы вникнуть в мои аргументы, Хайко дал им оценку:

– Шовинистическое сопоставление гендерных идентичностей – это полная противоположность позиции.

На мой взгляд, это изречение было полной противоположностью аргумента. Но у меня хватило толерантности не акцентировать на этом внимания.

– Это всего лишь пример. Я просто хотел сказать, что позиция есть что-то такое, что другие могут увидеть и без постоянной ее демонстрации…

– Демонстрировать позицию, – постарался объяснить мне Хайко, – это значит выступать за открытое общество. В котором пол, возраст и этническое происхождение не играют никакой роли. Ее следует четко демонстрировать, и тут не может быть никакой альтернативы.

Я совершил ошибку, ответив на аргумент безальтернативности упоминанием альтернативы:

– А если кто-то считает, что общество, опирающееся на ключевые данные, записанные в удостоверении личности, также имеет свои преимущества? Это ведь тоже позиция. Просто она другая.

– Против открытого общества выступают только представители правого крыла.

Еще один убойный аргумент. Надо побыстрее сменить тему. О чем еще можно беседовать с человеком, который добровольно закрыл для себя половину возможного горизонта мышления? Машины! Эта тема всегда сгодится.

– У твоего «порше» есть двери? – спросил я Хайко и этим сбил его с панталыку.

Он озадаченно посмотрел на меня. Как человек, только что слетевший с детской карусели, вращающейся вокруг него самого.

– Само собой, у моего «порше» есть двери. А что?

– Ну, тогда твое представление об открытом обществе тоже, очевидно, ограниченно.

– Я не понимаю…

– Одни очерчивают границы открытого общества вокруг своей страны. Другие – вокруг своего «порше». Так что мнения не столь уж различаются. Ты просто очерчиваешь более узкие границы.

Я был очень горд тем, что этой аргументацией объединил нас, а не наоборот.

– Ненависть – это не мнение, – тут же отреагировал Хайко.

Как-то не заладилось у меня с ним. О чем бы мы ни говорили, я все равно видел в Хайко законченного идиота, сыплющего банальностями, который спит с моей бывшей женой и неизбежно встретится с моей дочерью.

Я вспомнил упражнение по осознанности от господина Брайтнера. Он называл это безоценочным дистанцированием:

«Если человек раздражает вас на личной почве, попытайтесь сначала мысленно извлечь его из клубка ваших с ним отношений. Создайте дистанцию. И при этом безоценочно. Не „мой начальник буйствует“, а „человек громко разговаривает“. Не „меня обслуживает нахал“, а „человек переступает границы“. Не „договоренность сорвалась“, а „человек непунктуальный“. Когда вы ослабите связь с тем, кто вас раздражает, то сможете, исполнившись любви, спросить о причине его повышенного тона, нарушения границ или непунктуальности».

Я попробовал применить это упражнение к Хайко.

Из клубка моих отношений с законченным идиотом, сыплющим банальностями, который спит с моей женой и неизбежно встретится с моей дочерью, я мысленно извлек мою бывшую жену и мою дочь.

Если посмотреть безоценочно, оставался только один сыплющий банальностями законченный идиот.

Все, что мне еще нужно было сделать, это спросить о причине.

– Почему ты занимаешься этим фактчекингом? – спросил я.

– Потому что общество имеет право на истину.

– На чью истину?

Хайко опять озадаченно посмотрел на меня. Похоже, этот вопрос оказался палкой, с хрустом вставленной в его моральную механическую коробку передач.

Я предпочел отозвать свой вопрос, пока рассогласование между нашими истинами не привело к болезненным деформациям в картине мира Хайко.

– Забудь. Как все-таки работает этот ваш фактчекинг?

Я как завороженный слушал Хайко, который показывал свой, абсолютно чуждый мне мир. Он с воодушевлением объяснял, каким образом он и его сотрудники уличают тех, кто распространяет хейт и фейковые новости: путем сравнения содержания сомнительных текстов с признанными публикациями в свободном доступе.

Если посмотреть безоценочно и с любовью, такая методика не вызывала особых возражений.

Примерно то же самое Католическая церковь с успехом применила к Галилею, Копернику или Кеплеру.

Отрадно было сознавать, что Хайко и этим астроидиотам помешал бы распространять их конспирологические теории о том, что Солнце – это главное светило. Да они же просто гелиоцентристы и землеотрицатели.

Хайко говорил и говорил, и мне становилось все яснее, что профессия фактчекера покоится на многовековой традиции. Правда, в последние десятилетия она претерпела значительные изменения ввиду стремительного технического прогресса.

В прежние времена публикации, которые противоречили общепринятому мировоззрению, приходилось изымать или сжигать перед Берлинской Оперой, что было довольно хлопотно.

Сегодня их можно удалить простым нажатием клавиши.

Еще в середине восьмидесятых годов прошлого века фактчекеры были вынуждены, сидя в плохо проветриваемых подвалах Лейпцига, Дрездена или Восточного Берлина, вскрывать конверты с письмами над водяным паром, чтобы проверить их содержание на отклонения от общепризнанной нормы.

Теперь можно было делать то же самое, сидя с ноутбуком в любом кафе мира. Интернету конверты ни к чему. Профессия фактчекера с годами освободилась от всех барьеров.

Теперь, для того чтобы сделать мир лучше – безопаснее, однороднее и свободнее от ненависти, не требовалось даже минимальных когнитивных способностей, необходимых для разжигания огня или нагревания воды до ста градусов. Достаточно одного клика.

Я все с большим трудом сдерживал раздражение из-за того, с каким чувством собственной непогрешимости Хайко говорил о своей профессии.

Но благодаря осознанности я каждый раз возвращался в состояние благодарности.

Хайко черпал свое ощущение морального величия из того обстоятельства, что он восседал на плечах гиганта по имени Свобода мнений.

И не замечал, что постоянно мочился этому гиганту за воротник.

Я был благодарен Хайко за то, что он существует.

Он ясно показал мне, что такое толерантность.

Во всяком случае – толерантность этого гиганта.

В конце встречи я смог совсем уж безоценочно установить: Хайко и я живем в совершенно разных пузырях. Что для меня проблемой не было.

К слову о пузырях: для меня жизнь была как бокал шампанского – много разных пузырьков, каждый из которых стремится наверх, и я считал это признаком качества.

Тогда как для Хайко жизнь скорее была похожа на лаволампу, в которой один вращающийся вокруг самого себя пузырь ждал, пока другой лопнет и освободит ему дорогу, – и это я тоже мог принять.

Мы с Хайко не были на одной волне. Но ему это было и не нужно. Ему нужно было нравиться не мне, а Катарине. И пока он ей нравился, и пока я не видел прямой угрозы для Эмили, мне не было нужды враждовать с ним.

Эмили сама составит о нем представление.

В определенных рамках, конечно, под моей защитой и присмотром Катарины.

И за такую возможность я тоже испытывал благодарность.

Мы трепались минут сорок пять, и за это время Хайко не задал ни единого вопроса о моей теперешней жизни. Я полагал, что все актуальные факты обо мне он уже проверил.

Однако, когда мы пожимали друг другу руки на прощание, он все-таки меня удивил:

– А ты расскажешь Катарине о нашем общем прошлом?

Я совершенно растерялся.

– А что, я должен? – ответил я. – Я думал, что ты расскажешь ей правду.

Хайко помедлил секунду.

– Я не буду ей лгать, – сказал он наконец. – Обещаю.

Только позже я узнал, что между «не лгать» и «рассказать правду» есть разница. И заключается она в той части правды, о которой человек просто решил умолчать.

Я вернулся из своих воспоминаний в реальность.

Я лежал в кровати где-то во французских Пиренеях. И медитировал на то, кто будет заботиться обо мне в будущем.

Хайко, пожалуй, вряд ли.

И я задумался о том, что для меня значит семья в классическом понимании. Я снова достал дневник паломника и сделал еще одну запись:

Я не знаю, нужна ли мне для наполненной жизни классическая семья. Но я знаю, что мне не хватает связанной с ней безопасности. Смысл семьи также и в том, чтобы заботиться друг о друге до того, как все состарятся.