Перед тем как начать новый подъем, надо сначала спуститься вниз.

Незадолго перед тем, как заснуть, мне пришло на ум в качестве нового источника вдохновения еще одно отличие между мною и Роландом.

У Роланда была нормальная семья, в лоно которой он мог вернуться, чтобы закончить свою жизнь.

Моя жизнь пока не приближалась к концу, но семья уже осталась позади.

У меня была классная дочь. Но брак рухнул. Точка.

При всей нашей дружбе с бывшей женой традиционные семейные узы, на гибкость и прочность которых еще уповало поколение моих родителей, у нас давно разорвались.

Семья Роланда до самого конца будет с ним.

А кто будет заботиться обо мне, когда я состарюсь?

Кто будет ухаживать за мной, когда я серьезно заболею?

Моя дочь?

Во-первых, я и сам не хотел возлагать такое бремя на Эмили, а во-вторых, не мог себе этого представить. И первое, и второе не в последнюю очередь было связано, соответственно, с двумя фактами: Эмили было пять лет и я был совершенно здоров.

Но, кроме Эмили, других вариантов я найти не сумел.

Ни одного.

Почему Катарина должна обо мне заботиться? Она сейчас как раз стоит на пороге создания новой семьи.

Будет ли Катарина когда-нибудь ухаживать за Хайко? Или он за ней? То и другое мне представлялось отвратительным.

Многие ли люди на первом свидании задумываются не только о том, что через несколько часов они затащат партнера в кровать, но и о том, что через несколько десятков лет будут его в этой кровати переворачивать и мыть?

Катарина активно искала новые знакомства в интернете. Мне же достаточно было представлять, что однажды в супермаркете в меня врежется со своей тележкой женщина, предназначенная мне самой судьбой.

Как бы ни различались наши подходы, но после расставания мы пообещали друг другу, что наша дочь Эмили, которую мы оба любили, никогда не будет знакомиться с новым партнером мамы или папы без предварительного согласования между нами.

И вот однажды такой момент, до этого обсуждавшийся лишь теоретически, настал: Катарина призналась мне, что воспринимает отношения с Хайко как нечто большее, чем просто интрижку. Ей казалось, она и правда влюблена. Поэтому она попросила меня познакомиться с Хайко, перед тем как представить его Эмили. Причем встретиться с ним в совершенно непринужденной обстановке, на равных, как мужчина с мужчиной. Без Катарины.

Конечно, это было несколько абсурдно – бывшему партнеру встречаться с нынешним. Но я, разумеется, согласился. Я постарался отнестись к этой встрече хладнокровно. У меня ведь не было причин нервничать.

Поскольку Катарина рассказала мне о бесплодии Хайко, я знал, что они никогда не создадут классическую семью, которая составила бы конкуренцию нашей ячейке, включающей Катарину, Эмили и меня.

Я решил, что именно по этой причине Хайко поначалу ерепенился и не желал знакомиться со мной. Катарине пришлось через несколько недель приставить ему пистолет к груди – отказать в постели, – чтобы он «добровольно» согласился увидеться со мной. Когда наконец встреча состоялась, я сразу понял, почему Хайко так долго колебался: он не хотел со мной знакомиться, потому что давно уже знал меня.

А я его.

Мы договорились по электронной почте завалиться после окончания рабочего дня в один кабак у финансового квартала. Поток посетителей там был большой, многие заглядывали ненадолго после работы выпить пива с коллегами, прежде чем идти домой к жене и детям.

Я тоже не собирался сидеть там с Хайко весь вечер.

Я пришел в кабачок незадолго до условленного времени и занял угловое место за стойкой. Там мы могли бы спокойно поговорить.

Я заказал себе белое вино и большой стакан воды.

Я понятия не имел, как выглядит Хайко. На главной странице сайта его компании фотографии, к сожалению, не было. Но Катарина мне его описала.

В заведение вошел мужчина, примерно соответствующий этому описанию: тщедушный, с редеющими волосами, около пятидесяти лет. На нем были очки в круглой роговой оправе, которая, казалось, была сделана из краснокнижного животного.

Человек был одет, как Роберт Редфорд в фильме «Вся президентская рать»: светло-бежевые вельветовые брюки, деловая рубашка в сине-белую клетку с одноцветным галстуком, твидовый пиджак с кожаными заплатами на локтях. Винтажный журналистский прикид. Единственная визуальная разница между прибывшим гостем и журналистом Бобом Вудвортом в фильме заключалась в том, что мужчина, вошедший в ресторан, кроме как своей одеждой, и близко не походил на Роберта Редфорда. Его лицо не выглядело как лицо человека сурового, умудренного жизненным опытом и умеющего держать себя в руках. Оно выглядело как лицо человека, которому при рождении в колыбель положили больше денег, чем удачных генов, потому что генеалогическое древо имело форму круга.

Однако этот человек, несмотря на поразительное соответствие заявленным Катариной характеристикам, не мог быть Хайко. Мужчина, вошедший в кабачок, добрых шесть лет назад был моим клиентом. Звали его Олаф фон Лукефельд. Взглянув на него, я тут же вернулся в одну из долин моего прошлого.

Олаф фон Лукефельд трудился тогда заместителем директора редакции одного частного телевизионного новостного канала. Он явился в фирму, где я работал, по рекомендации Тони – тогдашнего офицера Драгана по делам наркотиков. Олаф, как успешная медиаперсона, был не только желанным гостем в клубах Тони, но и желанным потребителем кокаина Тони, потребление которого становилось все более дорогостоящим. Олаф финансировал его, перепродавая продукт Тони в своем рабочему кругу.

Олаф добился значительных показателей продаж и получил от Тони воспринимаемое почти уже как награда прозвище Олаф Снеговик.

Все шло гладко до тех пор, пока Олаф не начал удовлетворять жену своего шефа не только в плане кокаина.

Поскольку убить или хотя бы уволить Олафа из ревности телевизионный шеф-рогоносец, к сожалению, не мог, он на скорую руку обвинил его в дилерстве. Чтобы можно было хотя бы уволить его потом.

Шеф представил в прокуратуру показания под присягой, согласно которым он 15 августа в 17 часов застал Олафа с поличным, когда тот в туалете редакции собирался продать трем сотрудникам по два грамма кокса каждому. К делу прилагались конфискованные им же шесть граммов кокса.

Теперь над Олафом висело обвинение в профессиональной торговле наркотиками, и ему грозило лишение свободы сроком не меньше пяти лет. Чтобы избежать этого, Олаф по совету Тони предстал вместе с ним в моем кабинете, в фирме «Дрезен, Эркель и Даннвиц», где я тогда работал.

В противоположность Тони, Олаф не выглядел как заправский уголовник, который гордится вменяемыми ему преступлениями. Совсем наоборот. Он показался мне даже почти симпатичным, хотя и в каком-то жалком смысле. Он выглядел как тот, у кого только что было радости полные штаны, и вдруг их с него сдернули. Поведение Олафа было смесью раскаяния, нервозности, жалости к себе и упрямства. То, что он, несмотря на позднее лето, постоянно шмыгал носом, позволяло заподозрить у него хроническую проблему, решить которую полграмма кокса наверняка могли бы лучше и быстрее, чем первичная консультация по уголовному делу.

Для меня дело Олафа было всего лишь малосущественным приловом среди прочих процессов, которые я вел для Драгана. Мелкая рыбешка, которую я бы снял с удочки прокуратуры и бросил обратно в воду. Сможет ли он после этого плавать – не моя проблема. В присутствии Тони я озвучил Олафу свою стандартную стратегию: я бы убедил трех туалетных покупателей, чтобы они, в своих же интересах, воспользовались правом отказаться от дачи показаний. Шефа-рогоносца я бы дискредитировал, сказав, что он просто жаждал мести, и оспорил бы количество кокса, изъятого им самостоятельно, а не по решению суда. Я был вполне уверен, что этим смог бы сократить пять лет тюряги за профессиональную торговлю наркотиками до условного срока или штрафа.

Только вот Олаф был с этим не согласен.

– Но по сути я все-таки не дилер, – запротестовал он.

– А кто ты по сути? – поинтересовался я.

– По сути я журналист.

Мне был известен этот феномен. Тот, кого впервые застукали на проступке, прежде всего беспокоится о том, что теперь окружающие будут воспринимать его иначе. Это касается даже нарушителей правил дорожного движения. Если спидометр показывал гордые 230 км в час, а красный, светящийся знак – 120, вы не лихач, вы просто превысили скорость.

С наркотиками все было так же. Во всяком случае, при первой поимке.

– По сути каждый, кто занимается торговлей одурманивающими веществами, – дилер. Даже если по совместительству. Так что можно прекрасно быть и журналистом, и дилером, – уже скучая, объяснил я.

– Дилер – это сомнительная личность. Он ведет других людей к погибели, потому что извлекает прибыль из их пристрастия к наркотикам. Я же просто продавал кокаин паре-тройке коллег для повышения работоспособности. Это же совсем другое дело, – возмутился Олаф, по-видимому искренно веря в то, что говорит.

Мне было все равно, какая ложь эмоционально удерживала моих клиентов на плаву. Я курировал их не психологически, а юридически.

Однако Тони, который определение «сомнительная личность» счел бы за комплимент, согласился с Олафом, усердно кивая.

– Точно. Олаф, вообще-то, не абы кто, а заместитель директора редакции. По большому счету он поддерживает рабочий режим, заряжая сотрудников кокаином. Все покупают его добровольно. То, что говорит о нем шеф, граничит со злонамеренной клеветой! – добавил он.

– Кокаин – это одурманивающее вещество. Продажа подобных веществ называется дилерством. Я могу уменьшить уголовные последствия для Олафа, но ничего не могу изменить в обстоятельствах дела. Для другой «сути» нам бы надо преподнести историю сильно получше той, которую выложил его босс.

– То есть нужно просто сочинить историю получше? – недоверчиво спросил Олаф.

– В суде да.

– И какая история будет выглядеть получше?

Как адвокат, я уже давно был бы обеими ногами в кутузке, если бы в открытую придумывал клиентам фальшивые алиби. Поэтому я сознательно продолжил в сослагательном наклонении:

– Идеальной историей было бы, если бы пятнадцатого августа в пять часов вечера кто-нибудь доказуемо застал тебя в другом месте, а не с наркотиками в мужском туалете вашей редакции. Это называется алиби. Но у нас его нет. Наоборот. У нас есть надежный свидетель обвинения, очень даже заслуживающий доверия.

– Тогда я просто скажу, что он был со мной в это время, – предложил Тони, который не выглядел как свидетель, заслуживающий доверия.

Хотя мне, как юристу, профессиональная этика запрещала придумывать ложные алиби, я был относительно великодушен, когда речь заходила о том, чтобы не подвергать сомнению алиби, высказанные другими. Однако в данном случае это было, к сожалению, невозможно из-за конфликта интересов.

По воле случая на моем главном клиенте, Драгане, тоже висело обвинение в преступлении, которое он совершил в тот же самый день, что и Олаф. Драган обвинялся в том, что 15 августа, тоже около 17 часов, до полусмерти избил нерадивого должника. До сих пор стратегия защиты Драгана базировалась на утверждении, что он в это время был с Тони.

– Тони, ты не можешь в один и тот же день и час быть одновременно и с Драганом, и с Олафом.

– Вот черт. Верно, – вынужден был признать Тони.

Олаф был далеко не дурак. Он тут же включился:

– А если бы я был на этой встрече Драгана и Тони?

– Точно! – воскликнул Тони. – Олаф тоже был с нами.

– Встретились как-то главарь клана, владелец клубов и журналист в пять часов вечера… – начал я. – Прокуратура посчитает это дурной шуткой. Сами вы не сможете это хорошенько обосновать.

– Интервью! – Олаф поддержал этот мозговой штурм, совершенно мною не предусмотренный. – Я встретился с Драганом и Тони для журналистского расследования об организованной преступности.

– К которой Драган и Тони не имеют ни малейшего отношения, как я должен подчеркнуть на этом месте, будучи их адвокатом, – вмешался я.

– Да никто этого и не утверждает, – успокоил меня Олаф. – Содержание интервью так или иначе подпадает под защиту источника. Речь ведь только о том, что мы провели это интервью. Будет достаточно предъявить видео с тайм-кодом и датой.

– Для начала нужно иметь такое видео, – заметил я.

– Тайм-код и дату я могу вставить, какие хочу. – Олаф постепенно набирал обороты.

– И именно поэтому только код и дата сами по себе немногого стоят, – проинформировал я его. – Нужно, чтобы что-то еще было видно на заднем плане. Что-то, что имело место только в тот день. Путешествия во времени пока невозможны, так что лучше всего нам быстренько забыть об этой идее.

– У моего канала есть медиатека, – не унимался Олаф. – Нет ничего проще, чем пустить фоном семнадцатичасовые новости от пятнадцатого августа.

С меня было довольно. Я бы определенно не поставил на карту свою адвокатскую лицензию ради Олафа Снеговика.

– Народ! Обсуждение на этом закончено. Я сделал свое предложение по поводу стратегии защиты. Либо ты, Олаф, его принимаешь, либо нет.

О чем я в тот момент не подозревал, так это о том, что Драган будет в восторге от предложенного Олафом алиби, когда Тони расскажет ему об этом. Через две недели мой прилов трепыхался на большом крючке. И вместе с ним сфабрикованное задним числом видеоинтервью, взятое Олафом у Драгана и Тони. Состоявшееся, согласно вставленному на изображении тайм-коду, 15 августа в 17 часов.

Поскольку я, как адвокат, не имел права ни предавать своих клиентов, ни сознательно выдвигать фальшивые алиби, я, вообще-то, должен был отказаться от ведения обоих дел, когда Олаф принес кассету мне в кабинет.

Однако без Драгана меня бы очень скоро выкинули из фирмы. А не имея от меня как от адвоката никакой пользы, Драган, вероятно, выразил бы недовольство мною посредством физического насилия.

Так что по соображениям карьеры и здоровья я выбрал меньшее из двух зол. Я послал кадры из интервью, в котором участвовали Олаф, Тони и Драган, двум компетентным прокурорам. Оба были особенно впечатлены тем фактом, что правильность указанного времени была не только клятвенно заверена тремя участниками, но и подтверждена транслируемым на заднем плане семнадцатичасовым выпуском новостей от того же дня.

Оба разбирательства были тут же прекращены.

Я был далек от того, чтобы гордиться своим успехом. Оглядываясь назад, могу сказать: единственным позитивным моментом в моих тогдашних действиях было то, что я спустился еще на одну ступеньку по той лестнице, которая привела меня в глубины выгорания и тем самым к дверям Йошки Брайтнера.

Как бы то ни было, Драган отделался от своего процесса, а Олаф получил право и дальше внушать себе, что он исключительно журналист, и только.

Никто из участников не был заинтересован в том, чтобы хоть словечко проронить об этом происшествии. Где нет истца, там нет судьи.

Чтобы все-таки расторгнуть трудовой договор с Олафом, его шефу после прекращения уголовного дела не осталось ничего другого, как договориться со мной о выплате моему клиенту крупного выходного пособия.

Правда, шеф не смог удержаться и проинформировал жену Олафа о его романе и об употреблении им наркотиков. Олаф был уволен в частном порядке без дальнейшего разбирательства.

В последний раз я видел Олафа фон Лукефельда шесть лет назад, когда вручал ему чек от его начальника.

Я благополучно покинул долину своего прошлого. И Олаф фон Лукефельд, кажется, тоже. Мужчина, только что вошедший в бар, хотя и не был похож на Роберта Редфорда, но вид у него был цветущий, насколько позволяли его внешние данные. Олаф тоже увидел меня, подошел и протянул руку.

– Привет, Олаф… – начал было я.

– Я Хайко, – сказал Олаф.