Только две параллельные жизненные линии никогда не пересекутся. Паломники – искатели. Их жизненные пути, как правило, не прямолинейны. Вы будете удивлены, как часто искатели находят на Камино не себя, а других искателей.

После получасовой прогулки по городу я пришел в отель. Если верить интернету, в нем была выдающаяся кухня. Я зарегистрировался, отнес багаж в номер и стал с предвкушением ждать ужина.

В ресторане меня подстерегала очередная неожиданность. За столиком на двоих в одиночестве сидел Роланд. На нем была теперь не паломническая одежда, а джинсы со стрелками и клетчатая рубашка. Мы заметили друг друга почти одновременно, и Роланд пригласил меня подсесть к нему.

Итак, еще до начала самого Камино как такового я уже второй раз встретил своего первого знакомого по паломничеству. Я был готов к вдохновляющей беседе. Наслаждаясь восхитительными блюдами от пиренейского шеф-повара, мы начали рассказывать о себе то, до чего не дошла речь в такси.

Мы уже знали, что оба юристы. Пусть и стоящие по разные стороны в зале суда. Роланд всю жизнь выступал обвинителем. Я все еще был защитником по уголовным делам.

Практикуя осознанность, я обнаружил для себя, что, вообще-то, мне совсем не нравятся споры и перепалки. Запоздалое открытие, которое не сказать чтобы облегчало профессиональную жизнь адвоката. Но которое объяснило мне, почему я всегда внутренне отвергал работу адвоката по уголовным делам в «великой канцелярии» – крупной юридической фирме.

Представление о праве и справедливости, которое я имел в бытность студентом, оказалось точной противоположностью того, с чем я столкнулся на работе после окончания учебы. Я не делал мир более справедливым. Я за большие деньги помогал плохим людям ускользнуть от справедливого наказания.

Только переход на самозанятость позволил мне заключить какой-никакой мир с моей собственной профессией. Я больше не служил преступному миру. Я сам был частью преступного мира.

Это, по крайней мере, честно.

Я рассказал Роланду об этой душевной раздвоенности из-за моей профессии – за исключением такой мелочи, что я сам причастен к преступлениям.

– Вечная необходимость спорить вредит душе. Жаль, я не понял это в твоем возрасте, – со вздохом согласился он.

– Скажешь тоже. Мне самому потребовалось целых сорок четыре года.

– Лучше поздно, чем слишком поздно. Я хотел стать прокурором, чтобы сделать мир справедливее, в точности как и ты. И я никогда не видел реального результата. Ты можешь одолеть преступника, но не преступность. Я всю свою профессиональную жизнь провел за общением с людьми, которые не сделали ничего хорошего другим людям. Только закроешь одного, а на столе уже лежат три новых дела. Я годами прятал эти чувства поглубже, и они сжирали меня.

– Преступность как рак. Разрастается, – с невинным видом сказал я и быстренько перевел беседу в более позитивное русло. – Но теперь ты с этим покончил!

Роланд помолчал немного, а потом без всякой горечи ответил:

– Да нет. У меня обнаружили рак в пятьдесят восемь лет.

Тут ничего позитивного мне в голову не пришло. Роланд понял это по моему лицу.

– Уже девять лет все на меня вот так смотрят. Венерические заболевания – гораздо более веселая тема для разговора. Но для забавного анекдота про сифилис я, к сожалению, не подхожу. И за то, что порчу всем настроение своим раком, извиняться я разучился.

Невысокий ухоженный мужчина удивил меня таким своеобразным юмором. Он выглядел не ожесточенным, а смиренным. Я осмелился на еще один вопрос:

– Какой у тебя рак?

– Первичный множественный рак.

– Множественный рак… Это где?

– Где угодно. В любом месте. Без ограничений!

На самом деле его подача даже заставила меня слегка улыбнуться. Рассказ Роланда звучал так:

– В пятьдесят восемь лет мне поставили диагноз рак простаты. Простату удалили до того, как у меня появились жалобы. Через два года обнаружилось, что раковые клетки уже в мочевом пузыре. Я согласился и на его удаление. Мне заменили мочевой пузырь на искусственный. Еще через два года первые метастазы выявились в левой почке. Я опять согласился на удаление.

Роланд говорил так легко и естественно, что я осмелился развить тему.

– И? Теперь ты чувствуешь себя пустым? – с любопытством спросил я.

– Пустым – это еще ладно. Но почему-то у меня такое чувство, будто для Бога я примерно как рюкзак паломника. Как будто он просто пробует, что действительно нужно оставить внутри, чтобы все-таки иметь при себе все необходимое. – Роланд откусил кусочек говяжьего филе, сосредоточенно пожевал и продолжил: – После этого я прожил спокойно несколько лет. А через месяц после выхода на пенсию у меня нашли первые метастазы в легких.

– И ты согласился удалить и легкое тоже?

– Неоперабельно. С тех пор я прошел три курса химиотерапии. За все это время я никак не чувствовал свой рак. Только побочные эффекты от операций и химии. Но тем мучительнее они воспринимаются. Теперь с меня хватит.

Он взял свой бокал вина и приветственно поднял его.

– Ты… всегда рассказываешь об этом так спокойно?

– У меня ведь было девять лет, чтобы свыкнуться с этой историей. Поначалу я вел себя совершенно иначе.

– И как же?

– После первых трех диагнозах я повторял такие мантры: «Зажмуриться – и вперед», «Рак мой враг», «Кто сдается, тот уже проиграл!» Это все полная чушь.

– Что изменилось?

– Я. Рак изменил меня. Всю жизнь выход на пенсию был для меня великой целью. Когда через месяц после отставки у меня нашли очередную опухоль, я уже был не в силах храбриться. И вот однажды, во время уже третьей химии, когда я снова блевал в туалете и смотрел, как мои волосы смывает в унитаз, я в первый раз спросил себя: что я, собственно, делаю? Не рак создал мне проблемы, а борьба против рака. На ум пришел афоризм, который сразу же приобрел для меня совершенно практический смысл: «Не наполняй свою жизнь днями, а наполняй свои дни жизнью». Пусть лучше еще хотя бы один месяц, одну неделю, один день я проживу как хочу, чем еще полгода или целый год буду блевать над унитазом.

– И? Что ты сделал?

– Я заключил мир со своим раком. Стал видеть в нем не врага, а часть меня самого. Я больше не хотел проводить остаток жизни в борьбе с ним. Решил прожить время, которое мне осталось, вместе с ним. И прервал последний курс химиотерапии три месяца назад.

– И как ты сейчас себя чувствуешь?

– Я чувствую облегчение. Только прекратив борьбу со своим раком, я заметил, какое огромное чувство долга взвалил на себя в этой борьбе. Я всегда считал, что не могу, не имею права не бороться. Что я просто обязан. Ради моей семьи, детей, себя самого. Но шиш вам! Я никому ничего не должен. Кроме себя самого. И уж точно нет моей вины в том, что у меня рак. У меня впереди еще несколько недель, может быть месяцев жизни без симптомов. И я хочу насладиться этим временем без всякой вины.

– Живи каждый день так, как будто он последний, – обогатил я наш диалог мудрым изречением из календаря.

– Совсем наоборот. Живи каждый день так, как будто он первый. – Я озадаченно посмотрел на него. Роланд объяснил: – Иначе начнешь бросаться в крайности из разряда «после меня хоть потоп». Первый день полон любопытства. Полон невинности. Пока у меня нет симптомов, я хочу каждое утро чувствовать себя как новорожденный. Теперь я изо дня в день делаю то, что мой рак делает уже годы, – я странствую.

Я знал, что это вопрос неподобающий. Но все-таки задал его:

– А что потом?

– Я невероятно боюсь этого «потом», – ответил Роланд с честной улыбкой. – Но сейчас есть хорошие лекарства от боли.

– И поэтому ты теперь на Пути Святого Иакова? Чтобы жить? Чтобы противостоять страху?

– Чтобы попрощаться с собой.

Роланд поймал мой вопросительный взгляд.

– У моей семьи будет могила, к которой они смогут прийти, когда меня не станет. Я тоже хотел бы иметь место, к которому могу прийти попрощаться с собой. Для меня такое место – Камино. Путь, который я уже прошел сорок лет назад. И при этом мне совершенно все равно, доберусь ли я до Сантьяго. Каждый шаг – это шаг жизни. Когда станет слишком тяжело, я вернусь домой, к семье, и пройду последние шаги вместе с ними.

У меня сильно защемило сердце.

Я оказался на Камино, потому что у меня впереди было еще очень много времени, но не было представления, что с ним делать.

Роланд оказался на Камино, потому что у него впереди было очень мало времени, но имелось совершенно конкретное представление, что он с ним хочет делать.

– А почему ты здесь, на Камино? – поинтересовался у меня Роланд.

Я осознавал всю несущественность моей проблемы, но рассказал ему, какие вопросы я хотел задать себе, чтобы предотвратить надвигающийся кризис среднего возраста. На фоне мотивации Роланда моя цель паломничества теперь казалась одной из «проблем белого человека», которые я всегда высмеивал. И я вдруг понял, что совершенно не важно, из какого материала мой рюкзак. Главное – какой багаж таскать с собой.

Об этом неожиданном открытии я, тоже со всей откровенностью, рассказал. На этот раз рассмеялся Роланд. Я спросил почему.

– Почему мы с тобой сейчас сидим здесь и едим вместе? – в свою очередь спросил он.

– Потому что мы голодны и нам нравится еда?

– Правильно. Но тебе, чтобы наслаждаться едой, абсолютно безразличны мой голод и мои вкусовые ощущения. Точно так же и с паломничеством. Ты паломничаешь со своим багажом, я – со своим.

Я ощутил, как в моем багаже прибавилось веса, но плечам стало легче.

– Ты уже написал свое письмо паломника? – сменил тему Роланд.

– Мое что? – Я понятия не имел, о чем это он.

– Письмо паломника. Ты не знаешь про этот обычай?

Ответ читался на моем лице, так что мне не пришлось ничего говорить.

– Есть тут один маленький монастырь, километрах в двух от Сен-Жан. Он управляется одной религиозной общиной, «Братством посланников Господа». Монахи этого монастыря столетиями занимались отправкой сообщений по всему Пути Святого Иакова. Когда в Испании появилась почта, эта задача отошла на задний план, а теперь есть мобильные телефоны и электронная почта, так что они могли бы и вовсе ничего такого не делать. Но братство сохранило традицию, хотя и она постепенно уходит в прошлое. Ты можешь оставить там письмо, в котором изложишь свои желания относительно паломничества. Братство отправит его до востребования в Сантьяго-де-Компостела.

– И какой в этом смысл?

– Камино изменит тебя. Вот увидишь. Так что ты сможешь, если захочешь, уже как опытный паломник, забрать эту маленькую капсулу времени в монастыре братства в Сантьяго и взглянуть на свое прошлое Я в зеркале этого письма. А если не захочешь, через полгода его сожгут.

– Красиво. Сколько все это стоит?

– За деньги до востребования отправляют багаж, а письмо паломника доставляют бесплатно. Нужно только соблюсти формальности. Ты можешь исписать не больше одного листа с одной стороны. Этот листок надо сложить вчетверо и подписать своим именем.

Это было интересно. Хотя Роланд проходил Камино аж сорок лет назад, он знал много полезного о паломничестве.

Оказалось, что мы оба забронировали один и тот же приют для первой ночевки на Камино. Чтобы не слишком напрягаться с первого же этапа, мы зарезервировали спальное место в альберге «Ориссон», меньше чем в восьми километрах от Сен-Жан-Пье-де-Пор. Мы решили завтра отправиться вместе в монастырь, а затем ступить на Камино.

Мы еще немного побеседовали, а потом разошлись по своим комнатам.

Мой первый вечер на Камино был полон вдохновения. Первым делом я решил написать письмо паломника.

Нелегкая передо мной стояла задача – выпарить это варево, состоящее из восьми убийств, одного развода, смены карьеры адвоката на карьеру шефа преступного синдиката и надвигающегося кризиса среднего возраста, так, чтобы в осадке осталось то, что побудило меня к паломничеству. И при этом в моем распоряжении лишь одна-единственная страница.

Но я чувствовал, что это действительно важное дело, требующее честности. В виде исключения. Через три четверти часа я наконец сочинил очень искреннее и правдивое письмо:

В начале паломничества я пишу тебе из Сен-Жан-Пье-де-Пор. В моем багаже лежат камни, и я пока не знаю, что должен из них построить. Вот обломки моего брака. Вот блестящий мрамор – моя дочь. Вот жернова восьми человеческих жизней, которые я оборвал. Люди, которых я убил. Драган, Тони, господин Мёллер, Мальте, два парня из парка, чьи имена я забыл, Курт и Борис. Передо мной восемьсот километров пешего перехода. Надеюсь, читая это письмо, ты преисполнишься понимания и любви к человеку, который написал его. И надеюсь, что теперь ты знаешь, чего ждешь от оставшейся части твоей жизни.

Подпись внизу я не поставил.

Я сложил листок вчетверо и из предосторожности адресовал письмо вовсе не себе, а Драгану Серговичу. Все-таки не стоит перебарщивать с честностью.

Средства коммуникации со времен Средневековья, может, и изменились, но потребность использовать псевдоним осталась. Никто, кроме меня, ни в коем случае не должен связать это очень откровенное послание со мной. Драган был первым, кого я убил. Уже по этой причине он не смог бы забрать письмо.

Затем я посвятил себя упомянутой господином Брайтнером медитации и в первый раз открыл дневник паломника. Я посмотрел на три вопроса, которые написал для себя на первой чистой странице:

Что есть смысл жизни?

Каково мое отношение к смерти?

Что мне действительно нужно для наполненной жизни?

Я и не ожидал, что еще до начала паломничества смогу ответить на вопрос о смысле жизни. Но разговор с Роландом и сочинение письма вдохновили меня на парочку соображений относительно двух других вопросов. Я сделал свою первую запись:

Для наполненной жизни мне в первую очередь нужна жизнь.

Я боюсь, что сделать мою жизнь наполненной мне помешает смерть.

Роланд с его прагматизмом восхищал меня. У него впереди было очень немного жизни. Но он наполнял ее радостью. Несмотря на то или, может быть, именно потому, что ему уже недолго оставалось жить.