Перед тем как окончательно затушить свечу, я долго стояла у двери, разделяющей мою спальню с той комнатой, что отвели Луке. Рука замерла на тяжелой ручке. По крайним правилам приличия, за которыми так яростно следила Степанида, дверь должна была быть заперта на два оборота ключа. Но приличия давно разбились о лиловые пятна на моем платье и холодный взгляд мертвеца из канавы.

Я оставила дверь приоткрытой — совсем чуть-чуть, на ширину ладони.

— Ого, Анна Львовна, — раздался вкрадчивый голос Луки. Я видела его тень, замершую на пороге соседней комнаты. — Это что же, приглашение на ночной чай? Или ты решила, что вдовий статус тебе наскучил? Намек принят, душенька.

— Пошел к черту, Лука, — огрызнулась я, но в моем голосе не было привычного яда. Через щель я видела его лицо. Несмотря на пошловатую шутку, его глаза оставались тревожными. Он прикрывал паясничаньем то, о чем мы оба боялись заговорить вслух: страх!

— Доброй ночи, хозяйка... — звякнуло из угла зеркало. — Пусть сны твои будут чистыми, а отражения — правдивыми

— Слышь, стекляшка! — тут же вскинулось Лихо, вылезая из-под кровати. — Тебя кто за язык тянул? Раз хозяйка беседу не заводит, так и ты не лезь. Ишь, рассыпалась любезностями! Спи давай, пока я тебе амальгаму не выцарапала.

— Всем заткнуться, — устало приказала я. — Ни единого звука!

Я легла, натянув одеяло до самого подбородка. В тишине усадьбы каждый звук становился оглушительным. Я прислушивалась к тому, что происходило за приоткрытой дверью. Было тихо, но я кожей чувствовала, что Лука не спит. Я представляла, как он сидит в кресле в соседней комнате, глядя в темноту глазами Алексея, и прислушивается к моему дыханию.

Сон пришел рывком, тяжелый и душный. Мне снилось, что я иду по длинному коридору, стены которого выложены зеркалами, и в каждом из них — не я, а темная фигура с золотым платком в руках.

Проснулась я от резкого чувства чужого присутствия. Солнце еще не взошло, комната тонула в серых предрассветных сумерках. Я резко села в постели, и сердце пропустило удар: в кресле прямо напротив моей кровати сидела мужская фигура. В первый миг я подумала, что Лука научился покидать тело Алексея и теперь является мне в своем истинном, демонском обличье.

— Алексей! — выдохнула я, сжимая кулаки.

— Ой, душа моя! Что?! Где?! — фигура в кресле подскочила, рука Алексея привычным жестом метнулась к бедру. Он озирался по сторонам, словно ожидая нападения из теней.

— Ничего! Ты какого черта делаешь в моей спальне?! — я судорожно рванула одеяло к шее. Первым делом я проверила свои руки — они были голыми, плечи тоже. Сорочка на месте. Сердце чуть замедлило бег. Я дома. Я никуда не уходила.

Лука, окончательно проснувшись, размял плечи и внимательно посмотрел на меня. Его взгляд скользнул по моим обнаженным плечам, но в нем не было похоти — только въедливое любопытство исследователя. Он не отвел взгляда, заметив, как я украдкой ощупываю края одеяла и проверяю рукава сорочки. Его лицо на миг смягчилось, но тут же снова стало суровым.

— А ты чего это так напугана, Анна? — спросил он, прищурившись. — Тайком на себя под одеялом косишь, будто проверяешь, всё ли конечности на месте?

— Мужчина в моей спальне появится только тогда, когда я этого захочу! — прошипела я, вспоминая, что за дверью может стоять Степанида с подносом.

— Или тогда, когда тебе будет грозить опасность, — отрезал он, вставая и подходя ближе к кровати. — А судя по тому, что нечисти в твоей спальне сейчас больше, чем в Пределе на праздники, опасность тебе грозит не абы какая. Людишки себя обычно иконами обставляют для спокойствия, а не говорящими зеркалами и одноглазой ветошью. Это ли не повод присмотреть за тобой, пока ты слюни на подушку пускаешь?

— Сам ты ветошь... копытная! — недовольное Лихо кряхтя вышло из угла. — Я тут пост храню, глаз не смыкаю, а он обзывается. Тьфу на тебя еще раз.

— Еще раз «тьфукнешь» — в порошок сотру, — буднично пообещал Лука и повернулся ко мне. — Вставай, Аннушка. Завтрак скоро. Попробуем сделать вид, что мы — приличные люди.

Завтрак проходил в атмосфере, которую можно было бы назвать «вооруженным перемирием». Степанида вплыла в столовую с подносом, на котором возвышалась гора блинов и стояла миска с густой сметаной. Она поджимала губы так сильно, что те превратились в тонкую ниточку, и с грохотом ставила приборы перед Лукой.

Каждое её движение так и кричало: «Грех-то какой, вдовий дом, а офицеры прямо в покоях днюют и ночуют!».

— Кушайте, Алексей Петрович, — процедила она, не глядя ему в глаза. — Силы-то вам, видать, надобны, раз нету их, чтобы до своего дому добраться ночью, а по ночам в креслах дежурите, аки псы цепные.

Я уже не злилась на экономку. Прекрасно понимала, что она подглядывает за мной, но чувствовала ее искреннюю, хоть и навязчивую, заботу. Доверие мое к ней было полным уже, а вот такие вольности, на мой взгляд, иногда полезно было допустить, чтобы женщина чувствовала себя частью нашей команды, а я уверена была, что она – часть!

Лука, ничуть не смутившись, подмигнул Катерине, которая робко пыталась намазать блин вареньем.

— Катерина, душа моя, — обратился он к девушке, — ты скажи, у вас в доходных домах тоже так: чуть гость порог переступил, так его сразу в псы записывают? Или это только у вашей экономки такая манера гостеприимства?

Катя хмыкнула и тихо ответила:

— У нас, барин, гость — это к вестям. А коли гость смирный, так и пес не лает.

— Вот! — Лука поднял вилку. — Учись, Степанида. Молодежь истину глаголет.

Я молчала, радуясь лишь одному — ночь действительно прошла спокойно. Я проснулась в своей постели, чистая, без следов краски и тины. Голова была ясной, а страх, сковывавший меня последние дни, немного отступил.

Вскоре Алексей уехал в управление, сославшись на срочные отчеты. Я же, помедлив час, чтобы не выглядеть слишком уж нетерпеливой, тоже приказала подавать карету. Мне нужно было выяснить, что происходит, и сделать это на трезвую, свободную от ночных кошмаров голову.

У порога управления меня уже ждал Лука. Он стоял, опершись на колонну, и курил, глядя на проезжающие пролетки. Увидев мою карету, он выбросил окурок и шагнул навстречу.

— А ты очень кстати, Анна. Для тебя есть дело, от которого даже у самых бывалых городовых аппетит пропадает. Собирайся, едем на окраину.

— Опять убийство? — я поморщилась, вспомнив Николая.

— Нет, тут дело посерьезнее. Тут грабеж, — Лука усмехнулся, усаживаясь рядом со мной в карету. — Причем пострадавшие на нас пожаловаться не могут. Кладбище у Старой Деревни. Могилы вскрыты, но золото и кресты не тронуты. Твои помощнички третий день по погостам шастают, чтобы поймать эту тварь. И вот, донесли, что она ждет нас там. С «горяченьким». Только вот... Скажем так, у нее очень специфический вкус в еде.

Мы прибыли к ограде старого Охтинского кладбища. Воздух здесь был тяжелым, а само место было мерзким. Запах сырой земли перемешивался с приторным ароматом разложения, который не мог перебить даже утренний мороз.

Из провала в полу, где должен был покоиться почтенный купец, доносилось странное, ритмичное чавканье. Рядом переминались с ноги на ногу два моих помощника из тех, что ложки гнут взглядом, что любая «Матрица» обзавидуется, а чего дельного – полные штаны ужаса и отчаяния.

Впереди разверзлась зияющая дыра. Земля была выброшена наружу огромными кучами, словно тут трудился гигантский крот. Внутри могилы что-то хлюпало.

— Ты чего застыл? — я толкнула Луку плечом. — Никогда не видел покойников?

— Барыня, может, мы ее сетями? — прошептал один из государственных борцов с нечистью, вжимая голову в плечи, и косясь то на меня, то на Алексея. — Там же... нехристь.

Я не успела ответить. Из ямы показалась рука. Но не костлявая клешня мертвеца и не когтистая лапа вурдалака. Это была изящная, тонкая ручка в облегающей черной перчатке из какой-то странной, блестящей кожи.

Я присмотрелась. Это была не перчатка! Так шерсть росла прямо на коже – аккуратными, похожими на предмет дамского гардероба, лоскутами.

Следом показалась голова, и я невольно затаила дыхание. Падалица была... хороша. Если бы не обстоятельства, её можно было бы принять за актрису в весьма смелом наряде для балагана. На ней был облегающий комбинезон из темного, лоснящегося меха, который подчеркивал каждый изгиб роскошного тела. Кошачьи ушки на макушке кокетливо подергивались, а густых, но словно уложенных гелем бровей глядели огромные, янтарные глаза с вертикальным зрачком.

Она выглядела как ожившая фантазия безумного портного — изящная, грациозная, почти милая. Но эта идиллия разрушилась, как только она полностью выбралась из могилы.

В зубах у «кошечки» был зажат пожелтевший локтевой сустав.

— Мыф-фф? — невинно произнесла она, склонив голову набок. Зрелище было бы очаровательным, если бы по её подбородку не текла тягучая черная жидкость, а от самой девицы не несло так, будто она неделю загорала в выгребной яме.

— Твою мать, — выдохнул Лука, брезгливо прикрывая нос платком. — Это что за цирк с котами? Она его что, грызет? Гляди, Анна, у неё даже хвостик есть. Симпатичная, чертовка, если бы не... аппетит.

— Это Падалица, — шепнула я, доставая из сумки склянку со святой солью и крепкий жгут. — Редкий подвид. Они не убивают живых, они слишком брезгливы для этого. Им подавай «выдержанное», с душком. Сама по себе она не опасна, если не лезть к её тарелке, но она разносит кладбищенскую немочь. Если чихнет на кого — через три дня кости в труху превратятся. Боли страшные, неизлечимая хренотень, в общем!

— Ой, душа моя, а ты, значит, не все уроки в ските прогуливала, — Алексей вскинул на меня вполне себе профессионально, с актерским мастерством выверенный удивленный взгляд.

— Пошути мне, пошути, — не отводя глаз от очаровательной нечисти, ответила я.

Падалица, видя, что её трапезу собираются прервать, недовольно зашипела. Она выплюнула кость и припала к земле, выгибая спину, как настоящая кошка перед прыжком.

Её «костюм» на самом деле — густой короткий мех рос прямо из пор, создавая иллюзию дорогого наряда. Падалица затихла, глядя на меня своими огромными янтарными глазами. В них не было злобы — только животный страх и какая-то странная, почти человеческая обида.

Она действительно была красива этой своей жуткой, порочной красотой: маленькое личико, аккуратный носик, и этот лоснящийся мех, который на ощупь наверняка был мягче соболя.

— Киса, киса, — хохотнул Лука, делая шаг вперед и доставая казенную шкатулку, с помощью которой чаще всего мы и отправляли нечисть обратно в Предел. — Подойди, почешем за ушком. Симпатичная, аж не верится, что тварь!

— Осторожно! — крикнула я. — Если она прыгнет, не разбей ей голову, испортишь ценный образец для Победоносцева!

Помощники мои с воплем бросились к выходу, когда тварь, издав звук, похожий на скрежет металла по стеклу, молнией метнулась в сторону Луки. Она летела красиво: вытянутое тело, растопыренные пальцы с острыми, как бритва, коготками. Она была воплощением грации, если забыть, что её желудок сейчас был полон купеческих останков.

Лука, проявив чудеса акробатики, увернулся, и падалица с глухим стуком впечаталась в стену соседней усыпальницы, оставив на штукатурке глубокие борозды.

— Симпатичная, говоришь? — задыхаясь от отвращения и азарта, крикнула я, набрасывая жгут ей на шею. — Может, тогда, тоже приютим, будешь по вечерам кости из супа ей отдавать!

Тварь извивалась в моих руках, её тело было горячим и пахло тленом. Она не пыталась укусить — падалицы не едят живое мясо, оно для них слишком горькое. Она просто билась, жалобно мяукая, пытаясь вырваться обратно в уютную прохладу могилы.

— Фу, какая гадость, — Лука подошел поближе, разглядывая прижатую мной к полу «кошку». — Гляди, у неё и вправду ресницы будто накрашены. Какая самовлюбленная нечисть. На черта она тебе?

— Для науки! — я затянула узел, чувствуя, как под кожей твари перекатываются сильные мышцы. — И для того, чтобы ты понял: внешность — штука обманчивая. Порой за шкуркой симпатичной кошечки скрывается любительница тухлятины.

— Это ты из ревности мне рассказываешь? С кем это я был замечен? Тебе чего-то обо мне донесли? — Лука смотрел то на «кошку», то на меня.

— Нужен ты мне как собаке пятая нога! — хохотнула я, но смех вышел каким-то не особо уверенным.

Мы выволокли брыкающийся черный экземпляр на свет божий, и аккуратно, засыпанную солью, и от того походящую на заторможенную после анестезии кошку, вывели к дороге, где ждала карета.

Там нас и ждали бледные загибатели ложек и передвигатели стульев.

— Грузите в карету, — приказала я. — И только попробуйте её выпустить — сами пойдете доедать то, что она в могилке оставила.

Когда мы снова остались одни, Лука посмотрел на меня с каким-то странным уважением.

— А ты сегодня в ударе, Анна Львовна. Видать, яичница из трех яиц пошла на пользу. Даже бледность прошла. — Лука подошел ко мне, вытирая руки платком. — Удачный улов. Победоносцев будет доволен. Может, даже медаль выдаст... или очередную порцию нотаций. Ты чего такая смурная, Анна? Вроде и ночь прошла спокойно, вопреки твоим ожиданиям, и падалицу прищучили без кровопролития.

Я посмотрела на него, чувствуя, как внутри снова ворочается тот холодный комок тревоги. — Всё слишком просто, Лука. Слишком легко. Мне кажется, я что-то упускаю. Что-то очень важное, что лежит прямо перед носом, но я боюсь это увидеть. Лука положил руку мне на плечо, и на этот раз я не отстранилась.

— Мы разберемся, душа моя. А про ночь-то я прав? Так ведь?

— Поехали, тебе еще отчет писать, начальник, — засмеявшись, и тем самым постаравшись уйти от темы, ответила я. — А мне отмыться надо, а то запах этот Придется шубу неделю на морозе держать!