— Господь послал тебя в этот мир балагурить и целоваться, но жизнь заставляет шастать по разверзнутым могилам, игровым домам и прочим злачным местам, Аннушка! И все это только ради живота твоего! Кто настоящие черти, так это не бесы, душа моя, это капиталисты ваши! У нас, у демонов, знаешь ли другие проблемы

— Ой, да ты у нас и в политике смыслишь? Уж не революцию ли ты затеял? Да, да, и заботы у тебя другие: то хвост облазит, то рога чешутся. Охолони, Лука!

Карета тяжело подпрыгивала на выбоинах питерских мостовых, и каждый этот толчок отозвался глухой болью в моем затылке. Внутри тесного экипажа пахло тем самым тленом, от которого невозможно было отмыться простым обтиранием платком.

Лука сидел напротив меня, расстегнув ворот мундира. Он делал обиженное выражение лица, но то и дело срывался на улыбку. А потом вдруг его взгляд, цепкий и тяжелый, буквально пригвоздил меня к сиденью.

— Ну, долго молчать будем? — наконец спросил он. Голос его звучал глухо, с той самой вкрадчивой интонацией, после которой обычно следует допрос. — Ты сегодня на кладбище была как тень самой себя. О чем думаешь, Анна? Что тебя так гложет, что ты даже Лиху верить готова?

Я отвернулась к окну, наблюдая за проплывающими мимо серыми фасадами.

— Устала я, Лука. Просто устала. Эти бесконечные трупы, собрания, сплетни стражниц... Мне кажется, я скоро сама начну заглядывать в могилы, просто чтобы выспаться в тишине.

— Не лги мне, — он подался вперед, положив ладони на колени. — Я же вижу, как ты вздрагиваешь от каждого шороха. И дело не в усталости. Ты чего-то боишься. Своих ночей боишься. Ты ведь всё это время проверяла, не в платье ли ты проснулась, верно? Что произошло той ночью, Анна? Что ты видела у фабрики, рядом с трупом Николая, чего не договорила мне и ротмистру?

Мое сердце пропустило удар. На мгновение мне захотелось сорваться, схватить его за лацканы и выкрикнуть всё: и про мокрый подол в лиловой краске, и про тот ужас, что сковывает мои члены, когда я закрываю глаза. Но я вовремя прикусила язык. Рассказать Луке — значит дать ему власть над собой, которой у него и так слишком много. К тому же, если я действительно причастна к смерти Николая, мой родовой бес может счесть это своей маленькой победой. Или защитой. А мне не нужна такая защита.

— Ты фантазируешь, — холодно ответила я, возвращая взгляду твердость. — Мои ночи — это мои ночи. И если я хочу спать не в сорочке, это касается только меня и моей прачки. Оставь свои допросы для подозреваемых в управлении.

Лука криво усмехнулся, и в его желтых глазах промелькнула искра досады.

— Держись, держись за свою тайну, котенок. Только смотри, как бы она не вцепилась тебе в горло в самый неподходящий момент.

Когда карета остановилась у моей парадной, он даже не шелохнулся, чтобы помочь мне выйти. Лишь бросил вслед:

— Я заеду вечером. Не вздумай опять запереться и делать вид, что тебя нет дома.

Я влетела в квартиру, как ошпаренная. Тишина пустых комнат сейчас была лучшим лекарством. Первым делом я велела коридорному принести горячей воды. Скидывая с себя провонявшую кладбищем одежду, я чувствовала, как вместе с платьем сбрасываю оцепенение. Я мылась яростно, до красноты кожи, пытаясь смыть запах падалицы, взгляд Луки и саму память о сегодняшнем утре.

Переодевшись в чистое серое платье — простое, почти будничное, без лишних кружев, — я уже собиралась выходить, как мой взгляд упал на столик в прихожей. Там лежал конверт из плотной дорогой бумаги, принесенный, судя по пометке швейцара, еще вчера. Разломив восковую печать, я пробежала глазами по каллиграфическим строчкам.

Ну, конечно. Невеста ротмистра, очаровательная и совершенно невыносимая в своей светской активности Изольда Мейзен, приглашала меня на «очередной скромный ужин в кругу близких друзей». Я невольно закатила глаза и смяла письмо в руке. Эти ужины были для меня изощренной пыткой: фальшивые улыбки, обсуждение французских кружев и тонкие шпильки по поводу моего «одинокого и опасного» положения.

— Только этого мне не хватало, — проворчала я, убирая скомканную бумагу в карман. — К ужину я еще успею сойти с ума, а пока...

Я вышла на улицу, где меня уже ждала моя карета.

— На рынок, Борис. К Сенной. Да побыстрее.

Сенной рынок встретил меня привычным многоголосьем, запахом квашеной капусты, дешевой махорки и конского навоза. Здесь, среди бесконечных рядов и шныряющих между телегами людей, было проще всего затеряться.

Варенька, моя маленькая опекаемая, сидела на перевернутом ящике в самом тупике обувного ряда. Её слепые, подернутые молочной дымкой глаза смотрели куда-то сквозь суету, а чуткое ухо ловило каждый шорох.

— Ты сегодня пахнешь... старой смертью, Анна Львовна, — тихо произнесла она, даже не обернувшись на звук моих шагов. — Но смерть кладбищенская, не та, что за тобой по пятам ходит.

Я присела рядом, коснувшись её плеча. Девочка-сирин всегда видела больше, чем зрячие.

— Рассказывай, Варя. Что на улицах слышно? Кто пропал? Варенька посерьезнела, её детское личико вмиг сделалось по-стариковски сосредоточенным.

— Пропали, Анна Львовна. Двое наших, взрослых уже. Один — из половых в трактире, полукровка-леший, тихий был. Вторая — девка-водяница, что в прачечной у моста служила. Оба сгинули бесследно. И знаешь, что странно? — Она подалась вперед, переходя на шепот. — Все они, и те, что раньше пропадали, исчезли в районе Золотого треугольника. Там, где Нева с Мойкой встречаются, да Фонтанка петлей затягивается.

Я замерла, и в груди стало тесно. Золотой треугольник. Сердце Петербурга, его самая изысканная и дорогая часть. Именно там, в одном из этих величественных домов, находилась моя квартира. Там, где я просыпалась с лиловыми пятнами на подоле.

Варя почувствовала, как дернулась моя рука. Она медленно повернула голову, и её слепые глаза словно начали медленно обшаривать моё лицо, считывая малейшее движение мышц, температуру кожи, ритм пульса.

— Ты замерла, — прошептала она. — Знаешь что-то? Видела их? Ты же рядом живешь!

— Управление сейчас занимается убийством английского подданного, — голос мой прозвучал несколько суше, чем я планировала. — Он тоже был полукровкой. И его нашли именно там, в тех краях.

Варя даже не удивилась. Она лишь едва заметно кивнула, поправляя выбившийся из-под платка локон.

— Тот, кто их собирает, Анна Львовна... он не выбирает по рангу или крови. Он ищет доступных. Значит, англичанин в тот миг был под рукой, открыт, удобен. Зрячий он был или нет, а защиту потерял. Твари, что охотится, всё равно, на каком языке ты говоришь, если от тебя пахнет силой, которую можно забрать.

Я посмотрела на свои ладони. Если этот "охотник" ищет доступных в Золотом треугольнике, то я — идеальная преступница? А Николай уж очень он удачно подвернулся. И не мне ли?

Мы долго молчали. Варенька при этом напевала что-то приятное, и на эту мелодию оглядывались прохожие, а некоторые останавливались, замирали, глядя на девочку. Кто-то даже пускал слезу и доставал из кармана банкноту и опускал ее в коробку, стоящую перед Варей.

Я наблюдала за парой мужчин, которые, судя по всему, совершали обмен: у одного в руках был новый, блестящий кожаный кнут, а второй разглядывал что-то из упряжи.

В голове мелькнуло осознание: если нечисть живет в городе, подчиняется законам или просто умело мимикрирует под обывателей, у них должна быть своя инфраструктура. Вот как эти мужики, совершающие натуральный обмен, твари городские тоже ведь нуждаются в своих хозяйственных мелочах Артефакты! Как я раньше об этом не подумала? Свои места, где они сбывают краденое, покупают защиту или меняют осколки прошлого на золото.

— Варя, — я понизила голос еще больше. — Если в городе живут такие, как вы, и такие, как тот англичанин... где вы берете вещи? Не в лавках же на Невском. Где рынок артефактов? Куда сливается всё то, что не должно попасть в руки жандармов?

Девочка напряглась, её плечи под старым пальтишком тревожно дрогнули. Она явно не хотела отвечать, боясь подставить «своих».

— Я не выдам, Варя. Обещаю. Я не допущу, чтобы это место разорили. Более того... возможно, мне скоро самой понадобятся услуги таких вот заведений.

Варя долго молчала, вслушиваясь в крики торговцев. Наконец она заговорила:

— Есть место на окраине, Анна Львовна. Все видят там лавку старьевщика. Вывеска облезлая, в окнах — пыльные самовары, драные шали да утюги ржавые. Обычный мусор. Люди мимо проходят, нос воротят. Но если знать, как постучать по косяку... Она перевела дыхание и продолжила:

— Держит её Еремей. Говорят, он полукровка-обменщик. Недобес, как твоя Катерина. Суть его такая: он видит истинную ценность вещей, которую время или грязь скрыли. Умение у него потустороннее — он может «отмыть» вещь от чужого следа, чтобы хозяин прежний её не нашел, или, наоборот, помочь найти даже с отмытого кем-то другим, след этого предмета! Там, в подполе под самоварами, настоящая сокровищница. Туда сносят всё: от заговоренных колец до зубов древних тварей. Там можно сдать что-то не очень ценное, чтобы на хлеб хватило, или прикупить оберег, который жандармский глаз отведет.

Я слушала её, и в голове потихоньку начал складываться план. Если золотой платок Николая существовал, он вполне мог оказаться у Еремея.

— Обменщик, значит... — прошептала я. — Спасибо, Варя. Береги себя. И если услышишь еще что-то — дай знать немедленно.

Девочка кивнула, ладошкой махнула, словно приглашала наклониться, чтобы на ухо мне чего-то шепнуть. Я наклонилась ближе, и она поцеловала меня в щеку.

Я поднялась молча, чувствуя, как место, которого коснулись теплые, несмотря на мороз, губы девочки, нагревается, и тепло распространяется на все лицо.

Азарт расследования на миг вытеснил липкий страх. Теперь у меня была цель, более осязаемая, чем призраки моих ночей. Лавка старьевщика и Еремей, который умеет отмывать вещи от следов прошлого.