Я слушала и слушала рассказ Луки о расследовании, о мыслях обер-прокурора, о том, что сила, расправившаяся с английским подданным велика настолько, что даже демону не по силам учуять след и не смогла признаться!

Дорога от обер-прокурора до дома казалась бесконечной. В карете царил полумрак, разбавляемый лишь вспышками уличных фонарей, мелькающих мимо окна. Я молчала, плотнее кутаясь в тяжелую шаль и глядя на свои руки.

Ведовская весь прошедший вечер смотрела на меня тяжело, пронзительно, словно пыталась содрать кожу и заглянуть в саму суть. А Чуева... эта и вовсе вела себя как назойливая муха. Она то и дело задевала мою руку своим локтем, будто невзначай касалась ладонью плеча. Я знала эту её манеру — Чуева кожей чувствовала чужие тайны, её дар требовал тактильного контакта, чтобы считать вибрации души. Каждый раз, когда её пальцы приближались к моей шали, я внутренне каменела. В какой-то момент, когда она в очередной раз потянулась якобы поправить мой воротник, я демонстративно и громко чихнула в платок.

— Ох, матушка, совсем развезло тебя, — пробормотала Чуева, отступая. — Лоб бы потрогать, не горит ли...

— Не горит, — отрезала я, сильнее вжимаясь в кресло. — Просто оставь меня в покое.

Собрание наше, как и думала, не привело ни к чему – все Стражницы, и даже наш общий начальник находились в таком растерянном состоянии, когда Алексей докладывал о фактической части дела, о результатах следствия и портсигаре, словно расследовалось дело пришельцев. Я выяснила, что тело Николая осмотрели все девушки, и никто не нашел на нем ни единого следа присутствия потустороннего.

Лука всю дорогу бросал на меня вопросительные взгляды, но я игнорировала его. В моей голове звенела пустота, перемежающаяся вспышками воспоминаний: лиловая вода, вмерзшее в лед лицо Николая и этот треклятый золотой портсигар.

Когда мы, наконец, вошли в квартиру, тяжесть стен опустилась на плечи. Лука, скинув шинель, прошел в гостиную и, не дождавшись от меня ни слова, обратился куда-то к углу, где сгущались тени.

— Слышь, Лихо, — громко позвал он, — чего это хозяйка твоя смурная такая? Может, и правда, влюбилась в этого дипломата англицкого, а теперь сохнет? Или есть еще какие-то причины, по которым она имеет бледный вид?

Лихо просочилось сквозь обшивку, почесывая костистый бок. Сегодня оно было на удивление покладистым, в его голосе не было привычного яда, лишь легкий скрип старого дерева.

— Ой, Алексей Петрович, ну ты и горазд языком чесать. У баб смена настроения — дело обычное, как погода в марте. То солнце, то вьюга. А ты со своим допросом только хуже делаешь, как соль на рану сыплешь.

— Он, когда к нам заезжал за Анной, был с артефактом, — вдруг раздался чистый, вибрирующий голос из-под накидки на зеркале. — От него сияние шло, как от церковной лампады, только свет холодный, не наш.

— Всем заткнуться! — рявкнула я так, что Лихо мгновенно втянулось в тень, а зеркало обиженно звякнуло. Внутри меня бушевал голод. Настоящий, животный, какой бывает у человека, не евшего неделю. Силы словно вытекали из меня, оставляя в мышцах ватную слабость. Я прошла на кухню, не снимая шали, и принялась с остервенением греметь сковородой.

Кофе? Нет, сейчас нужно было что-то весомее. Я достала кусок жирного бекона, принялась резать его толстыми, неровными ломтями. Нож с хрустом входил в плоть. Бросив мясо на раскаленную плиту, я дождалась, пока по кухне поплывет тяжелый, дурманящий запах шкварок. Затем к бекону отправилась горсть нарезанного лука, а следом — один за другим — я разбила в сковороду три крупных яйца.

Лука стоял в дверях, наблюдая за мной с нескрываемым изумлением. Я не обращала на него внимания. Стоя у плиты, я ела яичницу прямо со сковороды, отламывая огромные куски от каравая хлеба и макая их в желток и жир. Я почти не моргала, глядя в одну точку на стене — прямо над трубой самовара.

— Ты теперь гренадер, Анна? — наконец спросил Лука, прислонившись к косяку. — Откуда такой аппетит? Ты ешь так, будто в Предел всю нечисть из Петербурга в одиночку отправила. Хоть бы мне предложила, соратнику...

Я проглотила последний кусок хлеба, чувствуя, как тепло наконец начинает разливаться по жилам. Голод немного отступил, оставив после себя странную, холодную решимость.

— Зеркало отвезти в Дубы надо, — сказала я, вытирая руки платком. Голос мой звучал сухо и твердо. Лука хмыкнул, проходя к столу.

— Зачем оно тебе в Дубах? Чтобы Степаниду донимало спрятанной посудой или мужиков-строителей пугало? Она ж там всех с ума сведет своими пророчествами.

— Я с ней сделку заключу, — я повернулась к нему, и, видимо, что-то в моем лице заставило его осечься.

— Хорошо, хозяйка, всё правильно задумала! — заластилось Лихо, возникнув у моих ног. Ей явно нравилась идея темной сделки. — Зеркало — оно хитрое, оно суть чует. С ним договориться — дело верное.

— А меня для сделки не надо? — Лука нахмурился, в его взгляде мелькнула ревность. — Я с вами, значит, еду. Не пущу тебя одну с этими тварями договоры подписывать.

— Лихо будет свидетелем, Лука, — я принялась варить кофе, чувствуя, как аромат зерен вытесняет запах жира.

Ссора вспыхнула внезапно, как порох от случайной искры. Лука, который только что иронизировал над моим аппетитом, вдруг резко отшвырнул стул и шагнул ко мне. Его лицо, обычно спокойное и волевое лицо Алексея, исказилось. В глазах плескалось темное золото, зрачки сузились до звериных щелок.

— Ты совсем разум потеряла, Анна?! — рявкнул он, и от этого крика жалобно звякнули чашки на полке. — С какой стати ты решила, что это порождение Предела может быть свидетелем? Лихо — тварь хаоса! Она питается твоими сомнениями, она спит и видит, как завладеть твоим умом, твоими руками, твоей волей! Нельзя ей доверять, слышишь? Ни на йоту!

Он зашагал по кухне, сжимая кулаки так, что белели костяшки.

— Я — твой родовой бес! — продолжал он, и голос его вибрировал от ярости. — Моя суть вплетена в твою кровь столетиями. Я физически не могу причинить тебе вред, я связан твоим родом. А с этой одноглазой мерзостью у тебя всего лишь шаткий договор. Она предаст тебя в ту же секунду, как только тьма в тебе станет слаще, чем свет!

Я слушала его ругань молча, медленно поднося к губам чашку с горячим кофе. Пар касался моего лица, но внутри я была холодна, как лед на Неве. Меня не пугал его гнев. Напротив, в этом крике я видела его слабость — страх потерять контроль над ситуацией.

— Ты закончил? — тихо спросила я, когда он перевел дыхание. — Рассказал о своей преданности? Теперь напомни мне, Лука, сколько тайн ты хранишь от меня прямо сейчас? Ты уже давно не просто родовой бес. Ты демон, который засиделся в теле покойного офицера, и ты играешь по правилам, которые сам же и придумываешь. Не тебе говорить мне о доверии.

Лука замер. Я видела, как напряглись жилы на его шее, как лицо побагровело от едва сдерживаемой ярости. Он выглядел опасно, по-настоящему страшно.

— Да чего вы спорите-то... — из угла опасливо проскрежетало Лихо. — Хозяйка-то дело говорит, я ж как штык буду...

— ЗАТКНИСЬ! — выкрикнули мы с Лукой одновременно, даже не обернувшись на звук.

Лихо судорожно икнуло и растаяло в воздухе, не рискуя больше влезать в этот костер. Я тяжело опустилась в кресло, чувствуя, как накопленная за день усталость придавливает меня к земле. Перед глазами всё еще плыли лиловые пятна сточных вод и бледное лицо Николая.

— Я ни черта не понимаю, Лука, — выдохнула я, закрывая лицо ладонями. — Мне нужно зеркало в Дубах. Мне нужно Лихо! Мне нужен кто-то, кто видит скрытое, даже если у этого «кого-то» всего один глаз или стеклянное нутро.

Лука постоял минуту, шумно выдыхая, а потом его гнев вдруг опал, как сдувшийся парус. Он подошел, сел на подлокотник моего кресла и осторожно, почти невесомо, положил руку мне на плечи.

— Анна... — голос его теперь звучал мягко, с той надломленной хрипотцой, от которой у меня по коже побежали мурашки. — Прошу тебя, умоляю: просто верь мне. Я знаю больше, возможно, чем могу сказать прямо сейчас, но не уверен полностью в своих возможностях. Но знай: всё, что я делаю — только ради того, чтобы ты осталась жива. Пожалуйста.

Я подняла голову и посмотрела в его глаза. Там больше не было золотого пламени, лишь бесконечная усталость человека — или существа — несущего непосильный груз.

Я молча кивнула. Обряд мы провели здесь же, в гостиной. Я велела снять покрывало с Зеркалицы. В полумраке квартиры поверхность зеркала казалась глубоким черным омутом. Под присмотром Луки я произносила слова старого заговора, а голос Зеркалицы вторил мне, резонируя в самой раме: она клялась служить честно и верно, не вредить ни мне, ни обитателям дома, открывать истину по первому требованию и хранить молчание перед чужими.

Лука стоял рядом, его присутствие ощущалось как тяжелый каменный щит — он был гарантом этой сделки, свидетелем, перед которым нечисть не смела лгать.

Поздно вечером, когда город окончательно погрузился в сон, мы уехали в Дубы. Переезд зеркала был делом хлопотным, но Борис и двое крепких мужиков справились. Я распорядилась поставить его в своей спальне, прямо напротив кровати.

Катерина, помогавшая застилать постель, замерла, когда увидела массивную раму. Она смотрела на потемневшее стекло долго и испытующе, не задавая вопросов, но я кожей чувствовала исходящее от нее напряжение. Катя чувствовала в этом предмете чужую, холодную волю. Между моей юной помощницей и древним стеклом проскочила невидимая искра неприязни.

— Можешь идти, Катенька, — мягко сказала я. — Поздно уже.

Когда она вышла, я увидела Луку в дверном проеме. Он уже надел пальто, собираясь, по всей видимости, вернуться в город.

— Останься, — сказала я, и мой голос прозвучал удивительно твердо.

— Барыня! Анна Львовна! — из коридора донеслось громкое причитание Степаниды. Она материализовалась за спиной Луки, всплескивая руками. — Да как же это можно! Молодой господин, в ночное время, да в покоях вдовы... Помилуйте, аки содом и гоморра! В деревне ж заговорят, до Петербурга слух дойдет! Не дело это, грех какой!

Я обернулась к ней, и, кажется, в моем взгляде было что-то такое, от чего старая экономка поперхнулась на полуслове.

— К черту слухи, Степанида! — резко бросила я. — Ступай, приготовь Алексею Петровичу комнату рядом с моей. Смежную, ту, где раньше была гардеробная.

Степанида только охнула, перекрестилась и, подхватывая подол юбки, поспешила прочь, бормоча под нос молитвы о спасении моей заблудшей души.

Лука усмехнулся, глядя на меня со смесью восхищения и тревоги.

— Ты играешь с огнем, Анна. Но, видит Бог, мне это нравится.

Я ничего не ответила. Мне не нужна была романтика — мне нужно было уснуть, зная, что за тонкой дверью находится единственный, кто сможет остановить меня, если я снова соберусь на прогулку.