Он так долго и так много ходил по черным тихим коридорам, что ему почудилось, будто ничего другого в жизни не случалось и уже никогда не случится. И вся его жизнь от первого до последнего шага состояла из бесконечного перемещения в темноте, с небольшим суетливым желтоватым пятном света перед ногами. Словно всю жизнь он только и делал, что пытался его догнать. Но этот световой зайчик, содержащий в себе крупицы видимого и понятного, постоянно убегает от него. Этот свет неуловим, и цель пути в принципе недостижима.

Неожиданно ему стало до боли жаль потерянных роботов, грудь словно сдавило. Вспомнились их гладкие сверкающие бока, отливавшие зеленоватой бронёй. Совершенство и лёгкость математически выверенных движений. Он мысленно перебрал всех по именам, представляя себе каждого. Найти таких снова будет очень сложно. Проще вернуться за этими. Забрать хотя бы Бузу, вряд ли клаклы сообразят, что с ним делать, как им управлять. Нужно вернуться с заряженными аккумуляторами и забрать. Никита открыл в визоре карту, проверить датчики рядом с дверью, где остался Буза, что там происходит? От удивления ему пришлось замедлить шаг. Датчики фиксировали движение. Очень много движения.

Клаклы, видимо, не удовлетворившись тем, что пришельцы покинули их периметр, отправились за ними в погоню. Многочисленные датчики мерцали на карте, расползаясь от двери, словно гигантский земной спрут, расправлявший свои огромные щупальца. По спине пробежал холодок. Одно из щупалец тянулось точно за их небольшим отрядом. Его не было слышно, не было видно, но датчики Энджи еще ни разу не обманывали человека. Догнав шедшего впереди Атома, Никита стал проверять наличие работающих дверей, находившихся между ними и клаклами. Таких нашлось две. Он сразу же закрыл обе.

Шаги… шаги… собственное дыхание, пульс, повороты, белое пятно света, недостижимая цель… что будет, если они притащат за собой толпу этих уродов? Чем отбиваться? А если б и было, надолго их хватит? Смогут ли пять человек отбиться от целой армии? Пять человек без роботов.

Двери, однако, как будто сработали. Расположенные за ними датчики успокоились. Это обнадёжило Никиту. Значит, уродцы, уткнувшись в закрытые двери, отступили. Почему-то клаклы, как и все прочие инопланетяне, представлялись ему чем-то вроде животных, не способных на человеческие поступки. Человеческие не в том смысле, что они свойствены исключительно человеку, а в том, что они могли быть сложными и осмысленными. Или вызваны чем-то высшим, недоступным примитивному животному, например, обидой, жаждой мести или желанием восстановить справедливость, наказав чужаков за убийство сородичей. Никита осмотрел прилегавшие к закрытым дверям участки: коридоры, отсеки, шахты, снова отсеки, – обычные места для Энджи. Обойти двери достаточно сложно.

Но тревога почему-то не унималась: а что если нет?

Сколько раз они уходили от погони? Уйдут и сейчас. С Бузой, правда, придётся подождать. Вздохнув, Никита снова догнал Атома, и двинулся следом.

И снова шаги… шаги… и бесконечные переходы, повороты, шаги, бесшумные, невидимые звуки, призраки звуков, которые мозг приписывает реальности, которая словно так устала, что уже не могла сама их издавать, не могла или ленилась, или просто разучилась, расхотела это делать, потому что звуки её, оказались никому не нужны. Никита словно заснул, и черный силуэт Атома, идущего впереди на фоне другого белого пятна, напомнил ему то странное изображение, иллюстрацию к вопросу «что такое любовь?». Оно словно возникло перед ним снова: какие-то пятна, куски образов, обрывки цвета, осколки смысла. И ему показалось, что он различает в них каких-то людей, знакомые лица, и среди них вроде маму, но не лицо, а именно образ, а затем как будто друзей: Мишу, Эгера, и огромную округлую фигуру Тритона, которая как будто вздыхает о чем-то грустном, и ворочается, обнажая скрытый под зелёной чешуёй космос. Никита закрыл глаза, но образы не пропали, наоборот, их стало только больше, теперь перед ним мелькали лица Атома, Леты, какие-то пятна света, мельтешащие по черноте, двери, лифты, проходы, сверкающие металлом части роботов, лоснящиеся бока дронов, и вообще, как будто всё, что он когда-либо видел и что каким-то образом запомнилось, отразилось в сердце.

– С тобой всё в порядке? – раздался в наушниках голос Иоши-ишои.

– Да… – растерянно ответил Никита.

– А почему стоишь? Тебя что ли тоже аммиаком накрыло? Атом с Летой еле идут. Но ты же вроде не дышал. Или дышал? – спросил Иоши-ишои, и сразу же сам себе ответил. – Нет. Ты не дышал, иначе мы бы тебя сейчас несли, твоё тело.

– Нет, я в порядке, немного пятку натирает, – сказал Никита, продолжив идти. – А ты как себя чувствуешь?

– Да так себе, – пожаловался Иоши-ишои, – тоже надышался. Ничего страшного, но организм отвык, теперь неделю будет все болеть… тут же главное не менять… ну, то есть привыкнуть, и тогда все нормально, дыши этим чертовым аммиаком хоть обдышись, хоть месяц, хоть год, уже неважно… наоборот, без него потом голова болит.

– Понятно… – сочувственно вздохнул Никита. Ему было немного стыдно за свой дырявый скафандр, и он решил сменить тему. – Иоши, а откуда ты столько знаешь про клаклов?

– Не помню, я же много лет живу, ты вот разве можешь вспомнить откуда что знаешь? Нет, наверное. Хотя тебе и тридцати нет, а мне раз в десять больше… я очень много знаю. А еще больше забыл. Помню что-то, а откуда помню – не помню.

Никита замолчал, не зная, что ответить, но ему понравилось то, что разговор отвлекает его от блуждания по закоулкам невнятных воспоминаний. Он спросил:

– Иоши, скажи, а сколько у тебя всего тел?

– Одно, – последовал быстрый ответ. – У меня одно тело, просто оно находится в разных местах одновременно.

Подумав, Никита решился на давно волновавший всех вопрос:

– В скольких?

Иоши-ишои замолчал, потом ответил, словно тоже решившись.

– В трёх.

Пауза.

– Да, небольшая моя тайна, – продолжил Иоши-ишои, – но я думаю, теперь нет смысла скрывать. Ты же мне поможешь. Не представляешь, как долго я этого ждал, мы все ждали, каждый из-за своего, но вот я из-за этого. На Энджи всё такое похожее. Заблудишься, и все, считай пропал, всё кругом одинаковое. Это третье место я никак не могу опознать. Я там с другой компанией, прикидываюсь немым, чтоб не лезли. Такие же бродяги.

– Ничего себе, – сказал Никита. – А как тебе капитан может помочь?

– У капитана нулевой доступ… он может столько… ты, я думаю, сильно удивишься, когда обо всем узнаешь… Капитан поможет… ты поможешь мне найтись. Не представляешь, как меня достало это… мне бы только найтись.

Иоши-ишои неожиданно замолчал.

– И что будет? – спросил его Никита.

– Я… – с волнением продолжил Иоши-ишои, – встану рядом сам с собой и обнимусь. Мне кажется, если я сам с собой обнимусь, всё это закончится. Да, я понимаю, звучит глупо, но я… Ну, а почему бы и нет?! Должна же у человека оставаться надежда, иначе зачем всё… Раз это началось как-то… Как-то оно должно закончиться? Ведь всё всегда заканчивается.

Помолчали.

– Ты не представляешь, как меня замучило это состояние… страшно достало, ты даже не представляешь. Это невозможно представить, – продолжил Иоши-ишои. – Так что, Никита, я очень рад, что ты станешь капитаном, и все рады, и ты не злись не обижайся на Атома, он бывает грубый. Ты же знаешь. Он сейчас нервничает, он, наверное, больше всех сделал для этого. Мы вообще не верили поначалу. Это же целая история.

– Что за история? – вяло спросил Никита.

– Старая, – повторил Иоши-ишои, как будто вспоминая. – Мы шли в сторону Ретиры. За батареями, кажется… как всегда за батареями, и в одном из переходов услышали возню. Голоса, топот. Сразу поняли, что это кто-то неопытный. Стали наблюдать, проверили карты, оказалось, шумят в тупике. Помню, как мы удивились. Так шуметь, да еще в тупике… ты понимаешь, с одной стороны смешно, конечно, но Лета быстро поняла, что это дети… – речь Иоши-ишои сделалась тяжелой, отрывистой. Наконец, он и вовсе замолчал.

– И что было дальше? – спросил Никита.

– Прям плохо. От этого аммиака. Надо бы сделать привал. Отдохнуть, ноги выпрямить. Спина болит, живот крутит.

Никита почувствовал, как забилось его сердце.

– Так вот там были дети. Мы решили их спугнуть. Дураки же. Пустили транспортёр без поддержки, он шумел, по полу. Дети убежали. Мы зашли посмотреть, а там нетронутый отсек. Был заперт лет триста. Сильная дверь, замок. Раньше таких было много, тогда двери рвали, замки ломали… Но здесь дети. Заур посмотрел, дверь просто открыли. Невероятно. Мы вывозили добро дня три, а потом поняли. Вот тогда. Атом прямо загорелся. Сказал, что только один человек на Энджи способен на такое. Он знал про Капитанов. Не помню откуда. Что-то мне прям совсем тяжело, – вздохнул Иоши-ишои, и продолжил. – Он сказал, что если там Капитан, то он может не только двери открывать, но и вытащить нас всех. Из этой жопы. Но… Проблема в том, что в Ретиру. Туда нам проход закрыт. Там власти безумны. Как и везде, впрочем… Атом сказал, что мы должны тебя забрать. Что это последний шанс. Для всех. Тогда мы устроили засаду. Но детей было трое, как понять, кто нам нужен? Атом сказал, что надо забрать только одного, и чтобы без свидетелей, иначе люди с Ретиры заподозрят. И у нас будут проблемы. Тогда мы стали наблюдать. Долго следили. Пришлось даже перебазироваться. Выяснили, что дети ходят к старому роботу. Удивительно, но мы о нём даже не знали. Он так здорово прятался, поэтому, наверное, и уцелел. Огромная боевая машина. Совершенно автономная. Не наша мелочь. Хотя что я, ты сам знаешь.

В шлеме послышалось тяжелое дыхание Иоши-ишои, затем оно прервалось, и через некоторое время его рассказ продолжился другим голосом. Голосом того Иоши-ишои, который стоял у двери и не надышался аммиаком.

– Что-то мне плохо, извини.

– Так что было дальше? – с нетерпением спросил Никита.

– А дальше самое интересное. Атом предположил, что капитаном окажется тот из ребят, кто не побоится отправится к роботу один. Тут, если честно, я его не совсем понял, потому что среди троих, уж извини, самой смелой выглядела девочка. По крайней мере, нам так показалось. Но Атом сказал, что дело тут не в смелости, а в другом. Конечно, капитаном могла оказаться и девчонка, хотя это и маловероятно. С точки зрения Энджи, наверное, разницы нет, человек он и есть человек. Однако Атом твердил, что это непременно должен быть мальчик. Уж не знаю, почему. Нам нужно было ребят как-то разделить. Долго ломали голову, придумать никак не получалось. И тогда Лета сказала, что раз вы ходите втроем, значит должны подбирать для этого время, удобное для всех. Если мы хотим вытащить кого-то одного, значит, нужно сделать так, чтобы вы не успели собраться. Нужно, чтобы произошло что-то чрезвычайное, но вместе с тем очень важное, требующее непременного выхода хотя бы одного из ребят за периметр. И тогда мы решили поговорить с машиной.

– С Денисом…, – беззвучно прошептал Никита.

– Однако, машина оказалась несговорчивой, ощетинилась пушками, закрыла все двери. Сложный случай, но ты теперь знаешь, брали и не таких. Правда, договориться с ней так и не удалось. Силой брать было рискованно. Мы тогда уже чуть не отказались от всей затеи. Чуть не бросили всё, уже сворачивали лагерь, но Атом придумал одну хитрость. Мы одолжили у знакомых ребят зубастика. Другая команда, тоже как раз крутились неподалёку. А Зубастики, помнишь, наверное, такие прищи, выглядят как дети, мелкие, щуплые, лица, глаза, руки, ноги, всё как у людей. Пока рот не откроет – совсем как человеческий ребенок. И отправили его к той машине. Главное было, чтобы наш зубастик за дверь проник, остальное – дело техники. Сам знаешь. Атом, конечно, гений в этих хитростях. Машина не пускала никого, а ребенка пустила даже несмотря на то, что её биодатчики наверняка верещали, как проклятые. Они же работали, не могли не работать, так что машина ясно понимала, что к ней идёт. Взрослый, опытный зубастик с парализатором тэ-сознания.

Никита почувствовал, как подкашиваются его ноги. Ему стало душно. «Парализатор, зубастик, биодатчики… выглядит, как ребенок… Тритон, наверное, не ожидал такой подлости… старый добрый Тритон…».

– В общем, с машиной мы разобрались без осложнений. Атом забрал себе голову, там было что-то невероятное, больше пяти тысяч квокк… Мы собирались её взломать и выяснить, с кем из ребят она общалась, если, конечно, она вообще с кем-то общалась. Ну и доступ к данным тоже мог помочь, всё же пять тысяч с лишним… это, сам знаешь. – Иоши-ишои довольно крякнул.

– А где сейчас эта голова? – стараясь не выдать волнения, спросил Никита.

– У Атома, конечно. Он её с собой носит. Ценная вещь, мы же её так и не сломали, а пристроить оказалось некуда, она по размеру подходит только серьёзным машинам. Тритонам, орбитерам, командным секциям, короче, в чайник не вставишь. Так что, Атом оставил её на особый случай. Потому что, я же говорю, тогда сломать не успели, а потом уже не нужно стало. Всё оказалось намного проще – ты сам вышел за периметр. Один, как мы и хотели, да еще и с собственным визором, который мы сразу же проверили. Он же импортный, там даже ломать ничего не нужно, всё читается и так. Правда, ждать тебя пришлось почему-то дня два или три, уже не помню. Мы-то думали, ты сразу выйдешь. Уже стали сомневаться, вдруг вы с машиной через инфополе не общались, и ты не знаешь про неё ничего – выходит, мы зря её отключили. Был такой неприятный шанс. Сидели на нервах, голодные, без воды. Но ты вышел. Один. Идеально. Дальше снова – дело техники. Надеюсь, мы тебя не сильно тогда напугали?

Шум в голове Никиты заглушил дальнейшие слова, шум этот сделался невыносим. Ему показалось, что стены загудели, и начали скрипеть, раскачиваясь из стороны в сторону, что он не идёт по коридору, а падает в него, словно в яму, стучась головой о невидимые уплотнения пространства: бум… бум… бум… И так бесконечно, и непонятно, как это остановить.

– Значит, – с трудом подбирая слова, произнёс Никита, – он так с ней и ходит?

– Кто? С чем?

– Атом.

– А, ну конечно. Он говорит, что это на особый случай. Но я не знаю, что он имеет ввиду. Себе же он её не вставит, когда этот особый случай наступит, а для чего она еще нужна, вопрос.

Никита отключил связь, и уставился на шедшего впереди Атома, на колебания его тела, вправо-влево, вправо-влево, словно дрожащая стрелка сломанных часов, угодивших в пространство без времени. Застрявшая в вечности или наоборот, саму эту вечность породившая. В голове вертелись страшные, непривычные мысли. «Сбить с ног, ударить, забрать». Никиту бросило в жар, мысли запутались. Надо успокоиться, переключиться, обдумать всё. А для начала – вернуться домой, отдохнуть, успокоиться. Вот только где теперь его дом? В тёмных углах пиратского логова этих псевдо-людей или внутри периметра Ретиры, где он оставил всю свою прежнюю жизнь. Вдруг стало понятно, словно дверь открылась, и включился свет: все эти годы они держали его только затем, чтобы решить с его помощью свои личные проблемы. Открывать им двери, включать роботов, находить нужные вещи. Или нет, всё это – ничтожные мелочи, им нужна была вся Энджи. Вот зачем они так долго и старательно тащили его к своей цели, прикрываясь высокими идеями, и заставляя его самого думать, будто это не их цель – а его. Стать Капитаном – ну конечно. Спасти человечество – да, сейчас.

И ведь он купился на эти раздутые слова, на мемориал последнего Капитана, на сказки про заканчивающуюся воду, энергию, бесконечного Клауса и всё остальное. При том, что сам никогда не хотел становиться Капитаном. Ему хорошо было и так. Зачем ему эта неподъёмная ноша с непонятной, зловещей ответственностью, про которую ему говорил еще Денис. Или, может быть, Денис его предупреждал об этой опасности. Ведь его капитанский ген, как дорогая голова в чужом скафандре – непременно привлечет желающих ею воспользоваться.

Никита почувствовал боль в зубах, всё это время его челюсти были отчаянно сжаты. Он сделал глубокий вдох, облизал пересохшие губы. Как же хорошо, что этот дурацкий экзамен, скорее всего, успешно провален. Такие ответы вряд ли сделают его Капитаном. Вот и замечательно – от одного этого слова его уже начинало тошнить. Не такой ценой, сколько сил на это потрачено, сколько времени, сколько разумных существ они из-за этого убили?

Он осмотрелся, едва заметные иконки, сопровождавшие его, когда был надет визор, висели на своих местах. Никита открыл карту, и от удивления остановился. Огоньки возбуждённых датчиков мерцали уже не только рядом с первой из закрытых им дверей, но уже и перед второй. Кроме этого, остальные щупальца спрута точно втянулись. Клаклы набросились на препятствие так, словно ждали, когда оно перед ними возникнет. Когда и где, причинившие им столько горя пришельцы, начнут заметать за собой следы. От сознания собственной ошибки у него закружилась голова. Не надо было давать им эту подсказку, глупая неосмотрительность, суетливое решение. Неожиданно Никита понял, что именно этот его просчет может привести к чему-то очень плохому. К беде, как выражалась в таких случаях Лета. И в этом коротком слове, с виду «безобидном», скрывалось жуткое, необратимое, мгновенно меняющее всю твою жизнь событие. Что-то такое, чего не следовало допускать ни в коем случае. В груди застучало, ноги стали подкашиваться. Одновременно с этим он заметил небольшую зеленую точку, возникшую рядом с иконками визора, и уведомление о двух новых сообщениях.

Первое из них начиналось со слов «Капитан, капитан, улыбнитесь…».