Юмор прежних иногда шокировал. В их мире, давным-давно, наверное, было намного проще и спокойнее жить, раз можно было позволять себе шутить даже над такими серьёзными вещами, как присвоение человеку капитанского звания. Никита видел много старых фильмов и прочитал достаточно старых книг. Но эта непонятная, загадочная способность людей веселиться даже в самых тяжелых обстоятельствах удивляла его всегда. Конкретно сейчас ему показалась неуместной цитата из какого-то старого детского стишка. Не потому ли, что множество поколений людей прошли через страшные испытания, лишения и ужасы, и теперь утратили эту легкомысленную человеческую особенность шутить даже на пороге смерти. Но ведь и в далёком прошлом ужасов случалось не меньше. «Капитан, капитан, подтянитесь. Только смелым покоряются моря». И морей уже нет, и капитаны другие. Но Лидиртэ всё равно приветствовал его шуточкой, и его сообщение было объёмным. А другое, следующее за ним, – еще больше. Никита начал слушать, но мысли его то и дело соскальзывали в пучину злости на Атома и на всю его компанию. Вся их дружба, вся их помощь, все их улыбки и сердечные речи, все их тихие, добрые слова, произнесенные в уютном комфорте отсеков пиратского логова, всё это было лишь частью их большой игры под названием «Нам нужен Капитан».

Однако, момент для решительных действий был неподходящий. Проверив, где находятся ближайшие головы, Никита обнаружил, что Иоши-ишои ошибался, Атом не носит голову Тритона в кармане собственного скафандра. Он хранит её в Тэ, рядом с другими головами для продажи. Как легко, оказывается, можно обвести всех вокруг пальца, думал Никита, пока женский голос номер пять с выражением проговаривал ему содержимое первого письма.

Необходимо было вернутся в логово. Он закрыл сообщение и погрузился в карту. Датчики, как ему показалось, успокоились и лишь один из них то и дело подмигивал. Тот, что находился перед второй закрытой на пути клаклов дверью. Сама карта, при этом, теперь выглядела непривычно и отображала, как будто, немного больше информации. До возвращения в логово им оставался примерно час хода, или полтора, учитывая физическое состояние надышавшихся аммиаком псевд.

Вернувшись, они побросали вещи, разбрелись по кроватям, и мгновенно заснули, точно выключились. Никита наблюдал за всем этим, словно тень, застывшая у края космической бездны. В глазах его мерцали датчики и бродили, как призраки, застрявшие в своих вековых жизнях псевдолюди. Атом упал на кровать, не имея сил ни разговаривать, ни защищать свои личные вещи. Никите потребовался час, чтобы собрать свой старый потрёпанный рюкзак: еду, оружие, запасной скафандр, два фонарика, мелочёвку. Затем он вошел в комнату предводителя, подошел к шкафу с головами и взял ту, что принадлежала Тритону. Она лежала отдельно, в плоской серебристой коробочке. Её блеск, словно яркая вспышка, осветил один из старых уголков памяти. Словно он уже видел этот свет или вещи, похожие на него, жившие заодно с ней в одном месте и времени. И память, отозвавшись, вернула его на много лет назад, в тот день, когда они с Мишей и Эгером распечатали нетронутый отсек мертвеца, нырнули в него на секунду и тут же вынырнули, когда он едва успел сгрести в свой карман что-то простое, что попалось на глаза. И эти вещи, которые он до сих пор помнил все до единой, а одну использует до сих пор, показались ему сородичами плоской серебристой коробочки. Он с ненавистью посмотрел на спящего рядом Атома и, сжав зубы, сунул коробочку себе в карман.

«Вот тебе твой особый случай».

Ушел не оглядываясь, смотреть было противно и стыдно. Столько дней он провел с этими лживыми подлецами, столько лет! Мысли путались, несколько раз он сбивался с маршрута, теряясь в тёмных закоулках бесконечных коридоров, в углах повторов и плоскостях глухих стен. Несколько раз от него убегал невидимый живчик – он слышал металлическое цоканье и слабый свист изношенных гидравлических приводов. Звук этот доходил до него какими-то волнами, как сквозь вату, из чего он сделал вывод, что уже очень устал. Он шел уже очень долго, и, если посчитать с момента начала экспедиции, уже около двадцати часов. Двадцать часов он не спал и не ел, только шел, отстреливался от клаклов, отвечал на странные вопросы Лидиртэ, снова шел, слушал Иоши-ишои, шел и ненавидел Атома. Мир перевернулся за это время, голова набухла, глаза устали от света и темноты, ноги, руки и тело стало тяжелым и непослушным. Никита устроился на привал. Два мобильных датчика движения он закрепил на входе и на выходе коридора, простучал двери. Лениво, машинально (обычно этим занимался Заур) и, устроившись на надувном матраце, закрыл глаза. Сделал шаг в забытье, подошел к краю вихря, несущегося куда-то вверх, и тут же очнулся: в коридоре надрывался один из датчиков. Послышались выстрелы, грохот, крики, глаза обжег слепящий свет. Никита вскочил на ноги, с трудом вытаскивая непослушными руками из рюкзака пистолет. В дальнем конце коридора что-то мельтешило, трещало и вибрировало.

– Никита, – раздался в ушах голос Атома, – это мы, не дури.

Как они меня выследили? Что за стрельба? Это клаклы? Почему здесь?

Не отвечая, Никита рванул в противоположную сторону. Позади раздались новые выстрелы. Впереди была шахта и лифт, тот самый лифт, который всегда, исправно возил его с друзьями, когда они ходили к Тритону. Только в этот раз, Никита подошел к нему с другого этажа и ему следовало ехать не вверх, как они обычно ездили, возвращаясь домой, а вниз. Он мог вызвать кабину через визор, но даже не подумал об этом, привычка и память потребовали от него подойти и нажать кнопку физически, пальцем.

– Никита, – голос Атома звучал непривычно, никогда он не слышал таких его оттенков, как теперь.

Страх? Отчаяние? Ненависть? Всё это и ничего из этого одновременно. Злость? Настойчивость? Недоумение? Просьба? Требование?

Никита был уже рядом с шахтой. Добежав, быстро нажал на кнопку. Где-то далеко вверху стукнуло и загудело. Дрогнули боковые направляющие. Из глубины шахты к нему поползла кабина.

– Это не выход, – произнёс Атом, – сынок, поверь мне, это не выход. Я знаю, о чем ты думаешь, я понимаю… твои чувства. Ты ошибаешься, – выстрел, еще один. Уже совсем близко. – Нам нужна твоя помощь. Всем нужна, не только нам, всем, всем людям, как ты этого не поймёшь. Я знаю, что ты задумал… но ты не решишь так… это не выход, это бегство.

Кабина остановилась напротив входа, принеся с собой запах пластика и пыли.

– Вы убили Тритона, – сухо отозвался Никита.

– Ах, это… – небольшая пауза, – да, я понимаю, это был твой друг. Но разве ты не получил вместо одного робота… пять живых… настоящих друзей.

Двери открылись, Никита шагнул в кабину, нажал кнопку нужного этажа. Почему здесь всё такое механическое? – мелькнул в голове у него вопрос, – и до сих пор работает.

В коридоре перед ним возникла фигура предводителя. Шлем его был разбит уже полностью, на лбу грязный пот, на щеке кровавая царапина. «Клаклы» – мелькнула у Никиты догадка, – «Неужели добрались? Но как?».

– Никита, нам нужна помощь, – голос Атома звучал теперь и в наушниках и в воздухе над платформой одновременно. – Не убегай, вместе отобьёмся, восстановим базу… новые машины найдём… всё еще будет.

Атом приближался, он хромал, за спиной у него показалась Лета, она отстреливалась. За ней мельтешили небольшие горбатые существа.

– Вы мне не друзья, – ответил Никита, не сводя глаз с Атома, – я тебе не верю.

Кабина пошла вниз, и на лице предводителя вдруг возникло удивление, но не от того, что ответил ему Никита, что-то другое поразило его сильнее – как будто он ожидал, что кабина двинется вверх, а не вниз.

Несколько минут Никита еще слышал выстрелы и крики. Затем всё стихло, и когда он вышел из лифта, и двери закрылись, наступила такая глухая тишина, что не слышно было даже собственного дыхания. Хотя сердце колотилось, как бешеное. И руки тряслись.Тяжело дыша, он прислонился к стене. Едкое, неприятное чувство свежей непоправимой ошибки заворочалось в нём, пробуждаясь и расправляя ядовитые шипы. Никита зажмурился и, сжав зубы, больно пнул стену. Металл отозвался низким протяжным гулом, и в нём снова будто послышались выстрелы, шаги, и короткие спокойные команды Атома. Никита рванул назад, застучал по кнопке лифта, но кабина уже ушла, он поднял голову, всматриваясь в черное отверстие уходящей вверх шахты. Выстрелы, шаги, голоса – всё это ему показалось. Ничего не было. И кабина ползла в невидимой черной темноте, ползла прочь. И только этот звук тревожил воздух вокруг него, и ничего больше.

Усталость обрушилась следом, словно упала на него, придавила, заставляя согнуть колени под своей невыносимой тяжестью. Он пошел по коридору, сам не зная куда, не стараясь идти тихо, наоборот, он со злостью сорвал с ботинок демпферы, делавшие его шаги бесшумными, сорвал дрожащими руками и выбросил в темноту. И стал шагать как можно громче. Но и этого показалось ему мало, он начал петь. Даже не петь, а орать какую-то песню, неизвестно как засевшую у него в голове, наполовину бессмысленную, наполовину непонятную, но её можно было орать и он орал. «А у дельфина! Срезано брюхо винтом! Выстрела в спину! Не ожидает никто! На батарее, нету снарядов уже… Парус! Порвали парус!»

В ушах у него звенело от собственного голоса, и ноги сами несли его куда-то вперёд за мелькавшим черно-серым пятном от фонарика.

«Петли дверные! Многим скрипят, многим поют! Кто вы такие? Вас здесь не ждут!»

Однако, все эти повороты, пятна и стены были знакомы ему с детства, не приходилось думать куда и когда повернуть, он словно шел по давно знакомому маршруту, и когда увидел на стене большую белую надпись «015А», что-то внутри него щелкнуло, переключилось. Он встал перед стеной, опустив фонарик, и старые детские воспоминания обрушились на него, как холодный водяной душ. Смывая грязь и боль, освежая и очищая голову, проясняя мысли, перезагружая сознание и будто очищая от прошлого. На секунду ему показалось, что ничего не произошло с тех пор, как он последний раз видел родную «пятнашку». Вот сейчас, стоит поднять фонарик и перед ним покажется белое лицо Эхи, с тёмными сбившимися волосами, клиньями, свисавшими на лоб; или фигурка Миши, склонившаяся над рюкзаком. Фонарик отводить не хотелось, вот сейчас он услышит шелест карт и тихий шепот друга. Глаза его намокли, горло сдавило. Еще немного и он вернётся домой. К друзьям и маме. Еще совсем немного.

И всё же, несмотря на знакомый маршрут он заблудился. Пришлось обратиться к карте, вид которой напомнил ему о последних событиях. Всплыл и начал вертеться в голове один неприятный вопрос – как Атом и псевды снова нашли его? На привале у Башни, Никита осмотрел вещи на предмет потайных датчиков и маячков, но ничего из этого не обнаружил. Особенно внимательно он сканировал коробочку прихваченную из комнаты Атома, но и она оказалась чиста. Неужели поведение человека настолько предсказуемо? Или Атом с Летой такие проницательные? Вопрос так и остался открытым. И оставался с ним до тех пор, пока Никита не увидел знакомую дверь, которая начинала ёрзать при появлении людей, и ту узкую щелочку, которую она оставляла в открытом состоянии. Он вспомнил, как при виде этой двери думал о жабе, заползшей под камень маленькой, и не сумевшей из-под него выбраться, когда выросла. Тогда ему казалось, что камушек, под которым он может застрять, как эта жаба, это бескрайние темные коридоры Энджи, начинающиеся за этой дверью, за пределами периметра. Но теперь, глядя на узкий проход, в который ни один взрослый не пролезет, он вдруг понял, как был прав тогда, и что камушек, действительно, находится за этой узкой щелочкой, но только не за периметром, а внутри него.

Зайдя в инфополе двери, он сбросил ошибку и дверь, хрустя пылью, открылась перед ним полностью. За ней Никита увидел решетку. Давным-давно на ней висели таблички с предупреждениями, но теперь он не увидел ни одной. Отверстие, через которое они с друзьями вылезали за периметр, было тщательно заварено. Впрочем, будь оно открытым, он едва ли теперь смог бы протиснуться в него, не разодрав скафандр.

Он достал из рюкзака небольшой резак. Неприятное предчувствие шевельнулось в груди. Что еще могло измениться с тех пор?