– Что значит больше нет? – удивился Икар. – Как это взорвалась?

Мухи злорадно обнажил зубы. И в этот момент за окружавшими их стенами что-то низко и печально загудело, и бахнуло, оба они вздрогнули, в шкафу звякнула посуда. Икар заметил, что один глаз Мухи мелькнул белизной, цепляя взглядом дверь, в то время как второй продолжал смотреть на него, пристально всматриваясь, словно цепляясь.

– Вот так, – процедил Мухи, – а ты как хотел? Доигрались. Шарику скоро тоже конец. Я в эти все фокусы не верю. Двадцать пять лет прошло… ха, лошары, думаешь, цэ-эр еще что-то может?

– Чего?.. – Икар наклонился к нему, присматриваясь к лицу, к глазам. – Не понял… еще раз.

– А-а-а. Цэ-эр. Центральный реактор. Его хотят запустить, – кислая ухмылка снова пересекла его губы, – Может, и запустят, но уж нам тогда… точно крышка.

– Кому вам? – спросил Икар. – Где здесь?

– Нам, – с неожиданной и очень искренней обидой повторил Мухи, – нам всем. Здесь. В зоне обратимого воздействия. Так это у вас называется? Обратимого? Я не ошибся? Нет? О, нет, я не ошибся…

От этих слов Икара словно ударило током, спина похолодела, ноги подкосились. Зона обратимого воздействия.

Давным-давно они с Иваном называли это место «обраткой», и отец его так называл, и все кругом тоже. В детстве им казалось, что оно находится где-то на обратной стороне. Но у Энджи нет ни видимой, ни обратной стороны. Энджи – шар, который вращается вокруг оси, проходящей через реактор в центре и главное выпускное сопло двигателя на одном из полюсов. До войны из него в космос выходила мощная радиоактивная струя. И её излучение было настолько велико, что часть его возвращалась на Энджи. Это «обратное воздействие», как его называли, порождало у людей болезни и незапланированные мутации, которые затем устранялись с помощью обратных, компенсационных мутаций. Таким образом считалось, что «обратное воздействие» приводило к так называемым «обратимым» мутациям, хотя даже в самые спокойные времена эти мутации обращали далеко не всем, и вовсе не так успешно, как хотелось бы пострадавшим. Несмотря на это, местность вокруг сопла реактора, которая занимала довольно существенную часть Шарика, и в которой проживало около трети всего населения, переименовали в «зону обратимого воздействия», что звучало не столь устрашающе и уже не так сильно распугивало обитателей.

Отец говорил, кажется, что здесь набирали добровольцев для первых колониальных поселений. И что под предлогом того, что канонических людей здесь практически не встречается, власти не только не компенсировали уже существовавшие у них отклонения от нормы, но и добавляли новые, искусственные мутации, разработанные с учетом особенностей их будущего пребывания на Тумане. Что в результате получалось из людей, в какую форму жизни их трансформировали мало кто знал, и даже когда мподы собрали их всех, и на двух больших транспортных платформах притащили к Энджи, военный флот не задумываясь их уничтожил, приняв якобы за неприятельский десантный корабль. При том, что, как говорил отец, платформы шли без вооруженного прикрытия, вообще без сопровождения, открыто соблюдая все навигационные формальности Энджи.

Что с зоной происходило после войны, никто не знал.

– Черт, – вырвалось у Икара.

Теперь понятно, почему его шлем не ловил инфополе. Вовсе не потому, что бандитская кухня с операционной так здорово экранировались. Инфополя здесь могло не быть в принципе. Даже во времена единого управления «обратка» считалась чем-то вроде трущоб, в которые нормальному, биологически правильному человеку, лучше не соваться. Не то, чтобы здесь было опасно, нет, тогда здесь было не столько опасно, сколько страшно. С тех пор прошло много времени. Война закончилась, Лидиртэ распался на ветки. Интересно, была ли здесь установлена хотя бы одна из них?

Икар с горечью представил, что ему теперь снова придётся ехать домой, долго и грустно, и уже не по ухоженным районам вокруг Центрального дока, а через то, во что послевоенное время превратило и без того не самый приятный участок Энджи.

– В общем так, – обратился он к сидевшему на полу Мухи, – только за то, что ты затащил меня в эту дрянь тебя стоило бы…

– Нет нет нет, не надо, мы же вроде договорились… – завопил Мухи.

– У меня нет карты…

– А, это без вопросов, сейчас.

Глаза Мухи помутнели, в визоре Икара появился запрос на прием данных. Он бросил взгляд на бандита. Шлема, конечно, на Мухи не было.

– Фых, – хмыкнул Икар, и неожиданно для самого себя добавил, – мутант.

Губы Мухи скривились:

– Мутант, – произнёс он утвердительно, – а сам ты кто…

– Кто надо.

– Да неужели?

Икар хотел было припугнуть Мухи за дерзость, но что-то кольнуло, слова задели. Он слез со стола, открыл один из ящичков, в одном из них к дверце было приклеено зеркало. Не сразу нашел, пришлось погреметь. Да, лицо выглядело непривычно. На бороде и под носом как будто начинали прорастать вибрисы – полупрозрачные звериные усики, еще совсем крохотные, но и такие они напомнили о свиданиях с Энсемьпятьтриноля, когда Икар, чтобы заняться с ней сексом, превращал себя ненадолго в огромного рыжего кота. С шерстью, пушистым полосатым хвостом, торчащими вверх ушами и мохнатой вытянутой мордочкой с шикарными, возбуждавшими сумасшедшую страсть вибрисами. Икар в очередной раз чертыхнулся и на всякий случай отложил колбасу.

– За все нужно платить, – хмыкнул Мухи. – Или ты думал, эта хреновина, – он кивнул на стоявшего перед ним паучка, – просто так? Бесплатно?.. нет, дружок… у мутантов такого не бывает…

– Заткнись. Иди к черту.

Мухи сжал губы, злая улыбка.

– Урод, – Икар поднялся со стола и подошел к шкафу, – Достал. Короче… оружие, есть тут что?

– Этого нет, – отозвался Мухи. – Зачем тебе?.. ты сам оружие.

– Заткнись, я сказал. Как дверь открыть?

Мухи осторожно встал, и, волоча затёкшую ногу, направился к двери. Там он ткнул пальцем в мерцавшее на стене пятно, и дверь, подвывая, отползла в сторону. Икар надел скафандр, проверил и подключил к визору шлем, и, молчаливо сопя, вышел прочь.

– Там дальше шлюз, – добавил Мухи, провожая его взглядом, и кривясь при виде устремившегося следом паучка. – Разберешься, он просто работает.

Икар закрыл скафандр:

– Да пошли вы все, – буркнул под нос, опуская шлем.

Дверь за ним закрылась, и туманный водянистый сумрак будто обнял его, шлёпнув по шлему как тряпкой, грязной и липкой.

Судя по слитой бандитом карте, зона обратимого воздействия управлялась сейчас одной из пиратских версий виртуализации «Совета Капитанов». Отмечена синим. В мирные времена «Совет Капитанов» состоял из специально уполномоченных людей, наиболее мудрых и опытных, способных принимать важные решения, и отвечать за их последствия. Но затем, на время войны, он был заменён на Лидиртэ – искусственный разум, базировавшийся на консолидированных знаниях всего человечества за всё время его существования, или если точнее – на всех уцелевших знаниях человечества. Всё это было известно Икару еще со школы. После войны Лидиртэ утратил власть над большинством районов Энджи. Стараясь сделать жизнь лучше, не веря в то, что принятые машиной решения достаточно хороши, люди отказались от унитарной власти искусственного интеллекта, виновного, как им тогда казалось, во всех неудачах и несчастьях, и в военном поражении в первую очередь, и на многих территориях разбитого политикой Шарика власть снова обрели вполне живые, в меру честные, но не самые умные люди. Были провозглашены так называемые «народные» территории. Добрых качеств человеческих лидеров хватило ненадолго, Энджи погрузилась в анархию, так что реставрация власти искусственного интеллекта состоялась почти сразу и почти всюду, как только большинство этих «народных лидеров» были изгнаны их же бывшими сторонниками или убиты. Икару часто вспоминалась отцовская фраза на этот счет, он любил её повторять, объясняя, почему людям нельзя доверять высшую власть, да и вообще любую власть. Люди, говорил отец, смертны, но даже не это самое печальное в них, а то, что они смертны внезапно2. К тому же, добавлял он, управление государством – это техническая процедура, самая скучная рутина на Энджи. Человек сойдёт с ума от неё и начнёт вытворять глупости. Слабый, глупый, стареющий, эмоциональный, добрый или злой человек, в конце концов, всего лишь один единственный человек. В сравнении с машиной по части интеллектуальных возможностей – просто животное, желающее посытнее набить брюхо едой, а разум удовольствиями.

Вспоминая это, Икар мысленно улыбнулся. Отец не сказал ему тогда, что Лидиртэ, при всех его нечеловеческих интеллектуальных достоинствах – всё равно оставалось программой, которую создали и поддерживали люди. Так что, когда сложились карточные домики «народных» государств, к власти снова подключили искусственный разум. Однако, это был уже далеко не тот великий гений, имевший в основании своего могущества все исторические знания, а лишь его жалкие тени, бестолковые копии – ущербные ветки, подвергшиеся достаточно глубоким модификациям и не имевшие доступа ко многим «библиотекам». Их собирали из того, что уцелело, зачастую не слишком квалифицированные разработчики, без точного планирования, на скорую руку и согласно собственным, порой очень странным представлениям о законе, справедливости и морали. Что не могли восстановить или понять – выкидывали, где ломалось – лепили костыли.

Выпущенные такими бригадами версии «Лидиртэ», носившие в отличие от оригинала довольно бойкие, воспламеняющие воображение имена, со временем приходили к достаточно странным умозаключениям, которые затем выливались в еще более странные законы. Так, на одной из «народных» территорий через некоторое время оказались запрещены люди (как вид наиболее опасный для самого себя), на другой – машины (как вид, отвлекающий людей от реализации их наивысшего природного предназначения, а также от поисков того, в чем оно заключается), на третьей – каждому полагалась бесплатная еда (государство просуществовало несколько дней, после чего было поглощено другим, имевшим более разумный код). И так далее. С Энджи регулярно долетали до Икара различные диковатые истории на этот счет. Они с братом посмеивались, упакованные в чужом благополучии, пока Энджи, их родину, трясло и выворачивало, пока она тяжело болела. Вернуть былое спокойствие ей оказалось непросто, прошлое унитарное управление и «прежний порядок» начинали казаться выдуманной стариками сказкой, утопией.

Тем не менее, несмотря на все эти казусы, власть со временем стабилизировалась почти всюду на Энджи. Впрочем, натерпевшись подобных глюков автоматического администрирования, в некоторых областях люди решили совсем отказаться от «Лидиртэ» в качестве базового класса, и вернулись к виртуальному «Совету Капитанов», заменив живых Капитанов конкурирующими друг с другом программами. При этом, количество их могло быть любым, и ни один из «капитанов» не имел решающего голоса. Более того, всякому жителю разрешалось создание собственной версии «капитана», с его индивидуальным набором библиотек для принятия решений, развесовкой факторов и уровнем так называемой «машинности», отражавшей степень эмоциональности «капитана» на манер человеческой. К принятию решений, впрочем, допускались не все экземпляры этого класса, а лишь те, у кого было наибольшее количество последователей среди настоящих живых людей, так называемых подписчиков. Тогда, с целью набрать таких побольше, «капитаны» отчаянно устремились в общее инфополе, рассказывая о себе, о том, какие они крутые и правильные, сочиняя удивительные истории, и всячески маскируясь при этом под обычных людей. Капократия – подобная форма власти установилась тогда во многих областях Энджи, но дольше всего протянула только здесь – на обратке.

«Почему синий, – размышлял Икар, перемещаясь по тёмному, неопрятному коридору, – у мподов это цвет опасности».

Со временем капократия пришла к совершенному беззаконию и парадоксальности. Количество допущенных до управления «капитанов» перевалило за несколько тысяч, и решения, принимаемые ими, начали сводиться к урезанию их же собственных полномочий. Например, чтобы решить (или не решать) проблему преступности, «капитаны» провозгласили её частью жизненных потребностей человека, а значит деятельностью природной, органической и не требующей не только ограничения, но даже минимального общественного порицания. Так, любому жителю обратки разрешалось теперь грабить, насиловать и даже убивать любого другого жителя обратки. По какому-то странному стечению обстоятельств, вскоре после этого у большинства жителей пропал доступ к инфополю. До Икара дошла информация, что оно фрагментировалось, перестав быть единым информационным пространством Энджи. Потеряло связанность, атомизировалось, и теперь у каждой территории своё. Но и здесь обратка отличилась – в её осколке инфополя расплодились и продолжали собирать подписчиков полностью автоматизированные «капитаны». Инфополе обратки превратилось в некое мнимое пространство, запертое изнутри, существующее внутри вычислительных мощностей и зашифрованных сетей, и недоступное ни одному из живущих снаружи. В нём продолжали агитировать ставшие совсем уже бессмысленными «капитаны» – сами себе сообщали о себе, придумывали и делились новостями, рассказывали о своей важности и силе, сами себе набивались в подписчики, сами себя выбирали в «Совет Капитанов», совещались, принимали какие-то решения, законы и прочее, но никому на обратке ничего из этого видно уже не было, да и не нужно было. Лишившись государства и управления, единого с Энджи инфополя и осуждения преступлений, обратка превратилась в черное, непроницаемое пятно, информационную пустоту.

Икар сверился с картой и повернул направо. Со шлюзом, действительно, оказалось просто, а вот за ним – нет. Скафандр, закрытый и запечатанный наглухо, словно запаянная капсула, неутомимо штамповал предупреждения, визор складывал их в сторонке, увеличивая счетчики. «Опасность биологического отравления», «повышенный уровень радиации», «увеличенный расход энергии» или еще более загадочные и зловещие: «сбой адресации участка 01FH88х00ER86», «некорректный запрос внешнего управления, требуется немедленное [ошибка 491]», к этому добавлялось нытье непосредственно самого визора: «устаревшие карты», «отсутствие связи с базовым классом», «попытка взлома по управляющему протоколу», «изменение структурного отпечатка биологической составляющей» и прочие.

В добавок к этому, Икар чувствовал, как по необъяснимой причине черствеет то один участок его скафандра, то другой. Как будто совершенно без повода, неожиданно тяжело становилось поднять, например, левую руку, или правую ногу, или повернуть голову. Впрочем, разглядывать окрестности не очень-то и хотелось. В целом они напоминали то, что обычно было на Энджи везде. Те же серые стены, полы, потолки, свет… только всё это выглядело очень грязным, старым и раздолбанным. По пути к «новому шлюзу», откуда должен был ходить магистральный экспресс, Икару почти никто не повстречался. Жители обратки, если они вообще существовали, как будто действительно все куда-то попрятались. Лишь пару раз он видел странную, похожую на живое существо субстанцию, не то лежавшую, не то растёкшуюся на полу, походившую на огромный кусок скользкой, слоистой органики с человеческой головой на вершине. Голова дрожала, ворочались глаза, шевелились губы, изо рта вылетали едва слышные стоны. Органика вибрировала и вздрагивала, поблёскивая белёсыми пузырями, как если бы внутри неё что-то разлагалось, или бродило, или сопротивлялось другое, запертое внутри неё существо.

«Те самые мутанты», – брезгливо подумал Икар. Ему неожиданно почудилось, будто он видит собственное возможное будущее, так ясно и неприятно близко, что аж передёрнуло.

Подобные серьёзные мутации, впрочем, нельзя было получить даже от самого сильного «обратимого воздействия», но лишь умышленно, преднамеренно. Через несколько поворотов он остановился. Перед ним, растёкшись на ширину прохода, перекатывалась, и сама в себе копошилась сиреневая биомасса.

«За все нужно платить, – прошипели в голове слова Мухи, – у мутантов так не бывает… бесплатно… у мутантов… нет, дружок… не бывает».

«Хотя бы не нападают», – подумал Икар.

Он открыл карту, поиск обхода. Обход нашелся, он проходил по уровням, окрашенным не в синий, а в бледно-розовый цвет. Легенда карты подсказывала, что это территория под управлением «вирусного государства Т-16».

– Вашу мать, – ругнулся Икар.

Как известно, хороший стакан пустым не бывает, и, если власть перестала выполнять свои функции, какой бы она ни была искусственной и интеллектуальной, всегда найдутся люди, желающие ей помочь, а то и вовсе её заменить. С выгодой для себя, разумеется. Впрочем, какие тут могли быть выгоды, Икар сходу представить не мог. Скафандр продолжал жаловаться то на «перебои с внешним контуром», то на «потерю связи с управляющим классом», а то и вовсе выдавал странные сообщения вроде «[Д8к]??* {L}ур0! (га) ч0к Ф? Кс1? 1%#21». О том, чем могла грозить территория «вирусного государства», думать не хотелось. Впрочем, оставалась еще надежда, что карта, может быть, устарела, и никакого вируса в этих местах больше не существует. Его же могли вылечить, например.

– Хотя кого я обманываю…

Пока он стоял, разбираясь с новым маршрутом, биомасса перед ним пришла в движение, как будто заволновалась. Возбудилась. Напружинилась, и, скрипнув боками по стенам, потекла в его сторону.

Икар отшатнулся, представляя себе скорость такой огромной туши не слишком высокой, однако за один его шаг назад, она приближалась к нему на три шага или даже на четыре. Он отступил еще, еще, и пятился до тех пор, пока задняя часть скафандра не стукнулась об стену. Визор вспыхнул красным, посыпались сообщения, в нос ударил неприятный запах жженого пластика. Икар едва не потерял равновесие, опустился на колено, а когда поднял глаза, увидел множество узловатых, вытянутых в его сторону костлявых пальцев. Длинных и кривых, в свете ламп скафандра они, водянистые и как будто полупрозрачные, отбрасывали тени, пауками метавшиеся по стенам, и с каждым мгновением их становилось всё больше, белесые ногти блестели, точно влажные, казались острыми и заразными, ядовитыми крючками.

Вскрикнув от ужаса, Икар увернулся от мутанта и бросился прочь.

«Ты сам оружие, – вновь прозвучал в голове бандитский голос Мухи, – ха-ха. Зачем тебе оружие?»

– На-ах-х-ре-ен, – прохрипел Икар, преодолевая сопротивление взбесившегося скафандра, – идите все на-а хрен…

* * *

«Здравствуйте, – возникло на визоре неожиданное приветствие, – Вы находитесь в буферной зоне лаборатории «ЗМЛ51».

Икар остановился, тяжело дыша. Сердце рвалось наружу, в ушах стоял звон, ноги ныли, во рту скопилась липкая слюна. Вывел карту – розовая зона. Значит, под прикрытием вируса здесь располагается какая-то лаборатория. Или наоборот: вирус выдаёт себя за какую-то лабораторию. Или не выдаёт…

«Следуйте указаниям, чтобы сохранить целостность». Мигает курсор.

«Я тут проездом, транзит до магистрального терминала», – ответил Икар.

«Следуйте указаниям, чтобы сохранить целостность». Снова курсор.

Чертыхнувшись, Икар смахнул сообщение в дальний угол и двинулся дальше. Розовый участок, который ему следовало преодолеть, обещал скоро закончиться. Тем не менее, перед глазами его принялись настойчиво моргать огромные красные стрелки, видимо, те самые указания, которым предлагалось следовать. Странным образом они в точности повторяли маршрут, проложенный им самим до терминала. Кроме того, стрелки остались и после того, как он выбрался за пределы отмеченной на карте розовой зоны.

Возможно, подумал Икар, это один из способов захвата новых территорий, придуманных наиболее сильным кодом, например, производной класса довоенного «Лидиртэ», под управлением которого находится не только Центральный док, но и вся магистральная транспортная сеть. Одним из терминалов которой, ему как раз необходимо воспользоваться, и тогда, если он прав, это даже лучше того, что он себе представлял – надежда, что унитарное управление и единая власть вернутся, наконец, на Энджи, и нормальная жизнь восстановится.

Все эти мутанты, капитаны, чушь про вирусы. Сколько можно?

И всё же тащить до терминала свои упакованные в скафандр кости ему пришлось еще достаточно долго, по серым грязным коридорам, узким шахтам, в темноте, где стены будто оживали под лампами его скафандра, по туннелям, где свет блуждал в пустоте как ему вздумается, и лучше бы его совсем не было, а порой глаза хотелось вообще закрыть, чтобы не видеть того, что было, что лежало, что ворочалось, стонало и булькало вокруг. Кроме огромных и мелких куч полуживого мусора, мимо которых Икар старался прошмыгнуть как можно быстрее, чтобы случайно не встретиться взглядом с тем, что могло смотреть, и смотрело на него оттуда, из живых, мучительных недр, ему встречались и горы вполне бытового хлама: старая домашняя утварь, поломанные двери, засаленная разбитая мебель, сломанные нагреватели, дырявые экраны, старые рваные скафандры. Мимо таких свалок старья он проходил медленнее, рассматривая их, словно экспонаты исторического музея. Рисунок и материал обивки могли напомнить ему что-то из детства, подмигнуть его памяти, пошептаться с ней. В одной из наваленных в проходе куч он заметил рамку, пнул машинально, и та с сухим скрипом растянулась на полу, словно человек. В рамке была картина, как будто знакомая Икару, но в перевёрнутом виде не совсем понятная – вроде на ней было изображено лицо – узкое, худое и недоброе, но написано оно было не как лицо, и заметно лишь по сумме множества других, более мелких элементов. Икар пнул картину еще, чтобы развернуть другим боком. С неё слетела часть грязи. И замер от удивления. Это была картина из бара «Злой Котэ», про которую говорили, что на ней можно увидеть лицо «Бога» – «Бомбы в раю». Икар брезгливо усмехнулся – старик с белой бородой, ага… Пнул еще разок – картина ударилась об стену, сбросив остатки очисток и скорлупы – вот и лица никакого нет. Люди падают в космос из пробоины в жестянке неба, и погибают. И это всё, как ни крути. Когда картина в помоях и грязи, на ней чего только не увидишь, а уж «Бога» – первым делом. Хотя на самом деле его там нет. Видение, да и сочиняют…

Пройдя большую часть маршрута, Икар порядком устал. И когда, наконец, добрёл до терминала, более или менее похожего на приличную станцию, сел на желтые замасленные ступеньки, закрыл глаза и провалился в сон. Где-то снаружи звякнул вагон, прошелестели двери, его тело, как будто само, встало, переместилось с одного места на другое и снова пропало. Скафандр перестал пищать, и визор наполнили едва слышные завывания, шипение скорости – такие знакомые звуки, обычные, понятные, и даже приятные, добрые, несущие домой.

* * *

Липкая дрёма, наваливавшаяся на Икара не то по случаю его сильной усталости, не то по причине временного сбоя системы вентиляции скафандра, о чем то и дело поскуливал визор, погрузила его в мир, казавшийся одновременно и сном, и реальностью. Настолько незаметна была между этими мирами граница, и так явно переживал Икар все произошедшие с ним события, что, даже проснувшись от едкой трескотни ожившего инфополя, некоторое время не мог понять, где находится: в замкнутом, искаженном пространстве где-то на Хити, в ощущениях несвободы и интеллектуальной тюрьмы, или в вагоне магистрального транспорта, несущим его по рваным туннелям Энджи домой. Там, в огне и боли, или здесь – дома и в безопасности. Ему приснилось странное, будто он снова на Хити, но не в своей уютной норе с неровным полом, а будто в пузыре, из которого невозможно выбраться. Стены кругом, высокие дома, и местами видно между серыми стенами небо, но добраться до неба нельзя, невозможно, но не потому, что он слаб, а потому что запрещено. И вроде всё, как всегда, и вроде к небу и не хотелось вовсе, но когда его запретили, стало почему-то больно. И всё сознание словно пропиталось этой болью, и жалостью к себе, отчаянием утраченной свободы, словно лишили его тело рук и ног, он оглох и ослеп. Зачем тебе видеть небо, зачем знать о нём, если ты не можешь подняться к нему? Дотронуться до него. Неприятное чувство, но сон на этом не заканчивался, он становился страшнее, усиливая боль с каждым новым вдохом, поднимая её до самых страшных значений. Запретное небо вспыхнуло и жаром опустилось на кожу, обрушилось тонкими раскалёнными иглами, проникло в каждую клетку, глаза раздулись, голова раздулась, и телу захотелось лопнуть, взорваться, но перед этим – в последний миг жизни, в последний квант уходящего времени, глаза увидели, или скорее он почувствовал, как рушится всё, он умирает, горит, как жара поглощает его, он сгорает, и заодно с ним, сгорает целая планета.

Вздрогнув, Икар разлепил глаза. Вокруг метались обрывки сна, воображаемого события, которое случилось за секунду, но было растянуто на целый сон, и, казалось, долгим. Обрывки эти разлетались, перемешиваясь с реальностью, медленно в ней растворялись, поднимая из памяти то один образ, то другой, другие какие-то обрывки, что лежали у памяти на дне, или на поверхности. На мгновение перед глазами Икара возникла огромная фиолетова кнопка – звонок Ивана, который он так и не принял, который был как будто связан с его сном. Кнопка пульсировала, исчезая, рассасываясь на клочки, а за ней сложилась фраза, дребезжащая голосом, что озвучивал сообщения отца: «Вселенная умирает… когда умираешь ты».

Икар подтянулся в кресле и, открыв шлем, вдохнул прохладный обеззараженный воздух вагона. Индикатор на визоре сообщал об устойчивой связи с инфополем. Обратка со всеми своими ужасами осталась позади. Икар взглянул на время и едва не вскрикнул – сколько же он проторчал в этой чертовой бандитской конуре, одну или две, нет – три недели?! Ему захотелось вернуться, чтобы раздавить этого мерзкого Мухи, выдавить из него кишки, как из вонючего клопа. Двадцать восемь новых сообщений от отца, он наверняка уже решил, что сын его… снова бросил… его… и всех…

– Черт!

Не читая, что пришло от отца, Икар быстро написал ответ и, не проверяя, отправил:

«Со мной всё в порядке, небольшое недоразумение, уже лечу домой».

Ответа не последовало. Икар озадаченно просмотрел пару последних сообщений отца, «Где же ты?», «Почему не отвечаешь», «Времени совсем нет», «Неужели всё так и закончится?.. Очень жаль».

«У тебя всё в порядке?» – отправил Икар.

Нет ответа.

«Что сучилось, почему не отвечаешь?»

Тишина.

Икар взволнованно проверил все прочие сообщения. Кроме уже известных сообщений скафандра да рапортов управляющих команд – ничего. Всё как обычно.

Транспорт начал тормозить. Визор сообщил о скором приближении к Центральному доку, правилах поведения, пребывания и особых условиях, связанных с какой-то «катастрофой на Аури». Икар не сразу сообразил, не стал вчитываться, в чем там дело, а когда вспомнил, за окнами транспорта уже поднимались, словно сказочные, живущие в огромном пустом пространстве исполины конструкций Центрального дока. И снова Икар, как завороженный, стал их разглядывать, прислушиваясь к ним, словно сопереживая их появлению у себя перед глазами.

Но не всё в Центральном доке было таким, каким Икар увидел это впервые, в тот день, когда прибыл с Хити. Он вышел и осмотрелся, и по спине у него, от головы до самых ступней, пробежали мурашки. Центральный док был совершенно пуст. Движение, которое он принял за оживлённую возню пассажиров, совершала исключительно автоматика. На платформы прибывали, и с них отправлялись транспорты, всё, что должно было вращаться – вращалось, что должно было двигаться – двигалось, работали все огромные экраны, висевшие над ним, словно оторванные от стен потолки. Все они показывали одно и тоже. Икар присмотрелся, задержав на одном из них свой взгляд, и сердце его забилось еще сильней, оно едва не выпрыгнуло наружу. Через секунду, словно ватный звук от экрана просочился ему в уши, достучался до разума, и он узнал то, о чем никогда, ни за что, не хотел бы узнать ни один житель Системы.