– Это настоящая глупость, – жгутики вверх и чуть в стороны, простые глаза немного втянуть, – это немыслимо, чтобы мы, зная о том, что это за существа, позволяли им так запросто проникать в самое сердце Эстиэмы. Меня переполняет недоумение, а также возмущение выжигает меня изнутри, вот посмотрите, я даже не в силах контролировать собственные мандибулы, возможно, ярчайшему многоголосию не заметно, но они едва не трепещут под моим сынгуари, скрывающему их согласно протоколу приличия. Настолько сильно моё возмущение. Ведь ярчайшему многоголосию известно имя этих существ – Пожиратели Миров. Наверняка известно и то, что за ними не прибыло ни одного нового беженца, какую бы форму тот ни занимал, и из каких веществ ни состоял. А также, наверняка, известно и то, что среди беженцев существует уверенность, будто именно Пожиратели несут ответственность за исчезновение множества звёздных систем, звездных скоплений и даже целых галактик. Не говорит ли ярчайшему многоголосию это о том, что и нам уготована участь, постигшая всех, с кем эти существа имели связи прежде, – жгутики как можно сильнее в стороны, зачернить глаза, отступить чуть назад, опуская брюшко. – Вот мой голос, и он задаёт вопрос, который не требует ответа, но кричит об опасности. Мой голос требует немедленного и решительного действия: прекратить все взаимоотношения с пожирателями, а еще лучше изгнать их всех до одного.

Мы не можем быть такими мягкими в такой напряженной обстановке, и мы не должны так слепо полагаться на Точку, ибо это не оружие вообще, и имеет настолько сложные свойства, что мы не способны постичь их полностью, и осознать. Точка – это совсем не то, что, возможно, представляют себе уважаемые выразители ярчайшего многоголосия. Мы узрели только одно из многочисленных свойств того, что возникло по стечению множества случайностей, – мандибулы в стороны, чтобы сынгуари немного разъехался, жгутики строго вверх, но не слишком высоко и на полусогнутых опорках.

– Всё, речь закончена.

– М-да, – потряс головой Вылнаагуо, – и этим вы хотели произвести впечатление на уважаемых выразителей ярчайшего многоголосия?

– Да, – мигнул большими глазами Сантиаго, и, сразу поняв, насколько наивно и неумело это вышло, растерянно опустился на горку, с которой выступал.

– Не удивлен, что ваше выражение утонуло в общем многоголосии и не было должным образом услышано и воспринято. Вам следовало начать брать у меня уроки раньше, уважаемый Сантиаго Эус Деуагоаасто, чтобы лучше подготовиться к тому, что вам предстоит.

Сантиаго опустил жгутики еще ниже.

– Но в вас есть эмоциональное чутьё, – подойдя ближе, объявил Вылнаагуо, – вас вполне можно обучить как следует ярко и живо выражать эмоции, тем более, что как я вижу, они у вас вполне искренние. Однако, для начала следует усвоить несколько очень простых правил. Вам, как эумпиоту с такими глубокими познаниями устройства зримой механики, это не составит большого труда.

Вылнаагуо исполнил вращение, переступив для этого всего трижды, от чего Сантиаго с удивлением расставил свой лобный валик.

– Посмотрите вокруг себя. Это зал… Странно, мне сейчас показалось, что вы не до конца осознаете важность эмоциональной составляющей вашего выражения перед уважаемым ярчайшим многоголосием.

– Именно так, дорогой Вылнаагуо, и это еще слабо сказано, мне вообще не понятно, почему эумпиоты многоголосия уделяют так много внимания и придают такую огромную важность не содержанию выражения, а тому, как оно было сделано…

– Сразу вижу ошибку… не сделано, а сыграно… – поправил его Вылнаагуо.

– Сыграно, – поправился Сантиаго и продолжил, – вместо того, чтобы внимательно присмотреться к фактам, которые не носят никакого эмоционального рисунка, но имеют свою собственную несокрушимую силу истины, на которую ни один эумпиот не может повлиять никаким движением жгутиков или расположением сокрытых сынгуари мандибул, вместо этого, они всматриваются всеми своими глазами в то, какое представление разворачивает перед ними выразитель. Хотя в этом спектакле не бывает порой и крупицы фактов или даже здравого смысла, но зато очень много впечатляющих эмоций, которыми выразитель искусно манипулирует, заплетая их вокруг тщательно отобранных фрагментов его собственного восприятия. При этом вниматели, словно металлические опилки в магнитном поле, устремляются к нему, как будто заражаясь от него этими эмоциями, его, а не своими переживаниями, и со временем начинают даже эмоционально его цитировать.

Вылнаагуо втянул хоботок, слегка обнажив верхние мандибулы.

– Улыбаетесь? – прикрыл простые глаза Сантиаго, – а вы лучше объясните.

– Да, пожалуй, начать придется именно с этого, – он снова сделал оборот и, медленно присев на горку, повернул голову в сторону стоявшего поблизости свидетеля истории.

– Вы тоже видите этих существ?

– Конечно.

– Вы знаете, как называется это место?

– Зал внимания и раздумий.

– А почему здесь собраны все эти странные существа?

– Вы не знаете, дорогой Вылнаагуо, или хотите меня проверить? – приподнял хоботок Сантиаго, – это свидетели истории, живые представители исторической правоты эумпиотов.

– Верно, их еще называют «победами прошлого», а вы знаете, почему эти победы случались? Посмотрите, сколько их. Не сосчитать, – жгутики Вылнаагуо изогнулись особым образом, выражая преклонение и уважение, замешанное на осознании чего-то очень важного и подавляюще огромного.

– Семнадцать, – буркнул Сантиаго. – Не так уж и много.

– Они говорят нам о том, что мы оказались умнее, сильнее и прозорливее, чем они. А это значит, что мы в нужное время выбрали правильную стратегию поведения, – он задержал взгляд на одетом в синие парадные лохмотья гуманоиде, отличавшемся от человека глубокими черными глазами и огромной головой, возвышавшейся над хрупким телом словно перевернутая пирамида. Гуманоид моргнул. Затем повернулся налево. Одновременно с ним так сделали остальные шестнадцать представителей исторической правоты эумпиотов. Повернувшись, они двинулись каждый по направлению к тому месту, где прежде стоял сосед, и, дойдя до него, остановились, заняв таким образом его положение. Так они изобразили точно провернувшееся кольцо.

– Каждый раз, когда они так делают, это вызывает у меня патриотический трепет, – сообщил Вылнаагуо. – Видите, Сантиаго, это символизирует то, что весь мир вращается вокруг нас, вокруг эумпиотов, оказавшихся самыми....

– Эти семнадцать далеко не весь мир, – пробурчал Сантиаго, но Вылнаагуо его как будто не услышал. Или сделал вид, что не услышал.

– … самыми проницательными, умелыми в государственной организации и управлении огромными ресурсами…

– … или нам просто повезло…

– Что вы там все бурчите, уважаемый Сантиаго, если хотите вступить со мной в диалог, вам следует выражать свои эмоции ярче и произносить громче.

Сантиаго промолчал.

– Тогда я продолжу, – выпрямил ноги Вылнаагуо. – И раз уж мы оказались прозорливей и мудрее всех этих цивилизаций, без сомнения весьма развитых и сильных, значит, мы принимали верные ключевые решения, всегда это делали, и сам метод их принятия тоже был верным, что многократно доказала история. Верным и точным настолько, что стал с тех пор нерушимой традицией и еще ни разу нас не подводил.

– Что же это за метод? – смущенно поинтересовался Сантиаго.

– О, я удивлен что вы не знаете, – переступая с ноги на ногу, крутнулся Вылнаагуо. – Вот уж не думал, что кроме обучения вас самовыражению, мне выпадет удовольствие поведать вам еще и об этом, – было здесь что-то язвительное, жгутики Сантиаго вздрогнули. – Дело в том, что, как вам известно, Эстиэма управляется всеобъемлющей системой достаточно сложных правил, настолько сложных, что мы даже позволили этим правилам самим дополнять и модифицировать эту систему по их усмотрению, уточнять и еще сильнее усложнять её, разумеется, если правила сочтут это необходимым. Тем не менее, мы сохраняем над всей системой свой нерушимый и повелевающий контроль, и имеем возможность, а самое главное – желание, направлять их изменения в правильное русло. Другими словами, мы избавили себя от необходимости думать о малозначимых мелочах, и можем сконцентрироваться на вещах более абстрактных и важных. Например… да, вот вам пример прямо отсюда – вы не знаете и никогда не узнаете, по каким правилам отбираются представители в свидетели истории, в этот круг времени, внутри которого мы с вами сейчас находимся. Но вы точно знаете, что эти свидетели должны быть в зале внимания и раздумий, верно?

Сантиаго согласился.

– Управление сложнейшим механизмом, действия которого объективны, потому что основаны лишь на фактах, мы дополняем своим субъективным управлением, основанным по большей части на наших эмоциях. И, таким образом, у нас формируется гармоничная и законченная полнота управления. Мы, понимаете, даём системе то, чего у нее нет. Мы с ней дополняем друг друга, компенсируя известные в ней объективные недостатки.

Сантиаго задумался над тем, что в управлении существуют некие известные объективные недостатки, но решил не уводить своё занятие в сторону посторонними, и скорее всего нелепыми вопросами. Он троекратно скрипнул мандибулами – значит, он уже все понял и готов к следующей мысли наставника.

– Замечательно, – продолжил Вылнаагуо. – Тогда приступим к более практическим вещам нашего обучения. Предлагаю вам вспомнить, что случилось в общем многоголосии следом за тем вашим выражением, что вы передо мной только что сыграли.

– Если честно, – затопал Сантиаго, – плохо помню, что именно говорил тогда Фралнаталуо, у него не имелось, кажется, существенных аргументов против, кроме, пожалуй, уверенности, что пожирателям доступны некие знания, способные помочь нам в нашем деле, однако он не уточнял, какие именно, упирая больше на то, что Эстиэма всегда была открытой для сотрудничества самых разных видов, и что это одна из традиций, приведших нас к процветанию, и что от этого мы всегда только выигрывали… что бы ни происходило, кажется, и он акцентировал внимание уважаемого многоголосия на том, что пожиратели… к-хм… хорошие.

– Хорошие? – поднял простые глаза Вылнаагуо, поняв, что Сантиаго закончил.

– Да, он использовал именно это слово, хотя звучит слишком просто, по-детски, но именно «хорошими» он их и называл.

– Вот видите, дорогой Сантиаго, – немного подумав, энергично произнёс Вылнаагуо, – какое мастерство!

– Мастерство?!

– Да, он обратился к детским воспоминаниям слушателя и сделал это стремительно, лаконично, так, чтобы все обратили на это внимание, задавшись именно таким вопросом – хорошие, неужели, так просто? Просто, они хорошие. И это словно сделало всех остальных как будто плохими, только потому, что они уже взрослые, со своими сложными взрослыми слабостями, пережитками, и временем, за которое невозможно было не испачкаться. А эти – хорошие, почувствуйте, хорошие, словно дети, они будто невинные отпрыски, едва выбравшиеся из личинок. Вот в чем мастерство, уважаемый Сантиаго, вы же понимаете? Не назвать поименно все свои эмоции, которые стараешься передать слушателю, а найти такое подходящее слово, которое вызовет эти эмоции у него самостоятельно. Гениально, это будут уже его эмоции, так сказать, родные, собственные, и отношение к ним у всякого эумпиота станет принципиально другим. Понимаете?

– Да, – задумчиво произнес Сантиаго.

– Видите, все ваши сложные и долгие аргументы он разбил одним единственным словом. Этому следует долго учиться, поэтому предлагаю приступить немедленно, и начать с того, как вы выражали то, что произносили. Давайте в качестве примера возьмем вашу фразу: «именно пожиратели несут ответственность за исчезновение множества звёздных систем, звездных скоплений и даже целых галактик». При этом вы зачернили большие глаза, жгутики развели в стороны и, чуть отступив, присели. Характерная оборонительная стойка одного первобытного эумпиота в поединке с другим первобытным эумпиотом. Это говорит, что вы возмущены и озлоблены, и приготовились к отчаянной защите.

– Именно так, – подтвердил Сантиаго.

– Замечательно, – произнёс Вылнаагуо, – но категорически неверно. Ваш выбор при поиске соответствующих выражений опасности, о которой вы говорите, необходимо было остановить не на самом страхе, а пойти дальше – взять эмоцию, вызванную страхом. Вы там еще говорили, помнится, про другие опасности, так почему бы вам было не снабдить их описание выражением эмоции, вызванной произведенными этими опасностями страхом, да и подкрепить её для полноты произведения чем-то личным, трогательным? Ваше выражение звучало бы убедительней, представьте, если бы вместо возмущения действиями этих ваших пожирателей вы бы показали всем ваш страх перед ними. Причем страх как можно более сильный, эмоциональный, и одновременно понятный. Так, в самой речи вам стоило бы вспомнить, например, миокталанских паразитов или страх болезни дня «Д», во время которой разум проживает целую вечность, или хотя бы образ древнего хищника мучи вспомнить, которым пугают детишек… такой, знаете, знакомый каждому страх, близкий и простой, такой стал бы особенно заразным и, наверняка бы, прилип почти ко всем слушателям, если не к каждому. Уважаемый Сантиаго, вы можете показать мне страх, эмоцию страха? Покажите.

Сантиаго на время задумался, а затем сжался в комок, присев на задних ногах, а две передние выставляя перед собой с растопыренными словно шипы ногтями. Немного наивно, но Сантиаго искренне старался.

– Ох, – развеселился Вылнаагуо, – это похоже скорее на рези в нижне-длинном желудочке. Неужели вы никогда не испытывали настоящий страх?

Глаза Сантиаго сделались фиолетовыми от смущения, неловко переставляя ногами и вздрагивая, он принял свою обычную позу.

– Давайте исправлять, – предложил Вылнаагуо, озираясь, – что у нас есть? Выбор неплохой, но я не уверен… впрочем, давайте попробуем.

Спустившись со своей горки, он подошел к одному из свидетелей истории. Коренастое серое существо, вдвое превосходившее его ростом. Огромные белые глаза с тремя нервными точками синих зрачков, узкий рот от одного полупрозрачного уха до другого, небольшой толстый хобот в гофре складок и грубая кожа с пятнами грязных теней. Или не кожа. Под синей бархатной накидкой до пола остального не видно.

– Соони, – старательно прогудел Вылнаагуо, – если не ошибаюсь.

Синие зрачки вздрогнули.

– Удивительные и беспощадные, – продолжил Вылнаагуо, – даже не верится, что один из них здесь стоит, перед нами, так тихо и спокойно. Такой кроткий. Вам верится, уважаемый Сантиаго?

– Извините, я здесь не так давно, не со всеми успел познакомиться.

– Что же, – приподнимаясь к лицу соони, зловеще прощелкал Вылнаагуо, – вот сейчас и познакомитесь. Подойдите ближе, уважаемый Сантиаго, ближе, еще ближе, я бы сказал вам «не бойтесь», но вышло бы странно, сейчас вам будет, скорее всего, очень страшно. Подойдите.

Сантиаго подошел. В зале раздумий и внимания он чувствовал себя в абсолютной безопасности. Эти стены. Сердце родного мира. Едва ли его могла напугать здесь внешность даже самого мерзкого инопланетянина.

– Извините, не знаю вашего имени, – Вылнаагуо обратился к соони, вежливо, но требовательно, – не могли бы вы, пожалуйста, продемонстрировать нам ваши внутренности. Это не самая приятная для соони процедура, – обращаясь к Сантиаго, прокомментировал Вылнаагуо, – но мы вправе требовать от любого свидетеля истории всего, что захотим.

– Ему это не понравится? Будет неприятно? – удивленно спросил Сантиаго.

– Пожалуй, скорее унизительно, – отходя в сторону и размещаясь там на горке, ответил Вылнаагуо, – не думайте об этом, его чувства пустое, сейчас они не имеют для нас никакого значения. Это же он стоит в нашем круге времени, а не мы в его. Подойдите ближе, уважаемый Сантиаго. Что же вы медлите, соони, как вас там зовут, же-лу-док. Мы хотим видеть ваш желудок, понимаете? Или вы не понимаете? Они же должны понимать?

– Да, они всё понимают, только медленно, – отозвался Сантиаго.

– Же-лу-док, соони. Покажите ваш желудок, – медленно произнёс Вылнаагуо, стараясь сделать каждый щелчок как можно отчетливей и чище. Затем снова обратился к Сантиаго, – это очень опасная часть тела соони, используется в ближнем бою против таких как мы, ну вы понимаете, я, конечно, имею ввиду наш с вами вид. Кстати, Сантиаго, а что будет с этим соони, если он вас случайно прямо здесь… не могу подобрать правильного слова. Странно. Своим желудком… вы же понимаете, ведь это настоящее оружие. Его обязательно накажут, но вам то… вас это уже не спасёт. Понимаете?

Эти слова пробудили в Сантиаго неуверенность, сначала лёгкую, сомнительную, едва ощутимую, но растущую, стремительно разбухавшую, пугающую. Интересный вопрос, а что будет с этим соони, если он действительно и по-настоящему на него нападёт? Сантиаго неожиданно представил, что жизнь какого-то там соони, как и любого другого существа в этом зале, не стоит совершенно ничего по сравнению с его собственной. Своя жизнь для эумпиота всегда дороже любой другой. А вдруг они, эти чудовища из круга времени, не такие. А они, наверняка, не такие. Другие, чужие, непонятные, и ничего этого не понимают! Кому-то из них придёт в голову желание отомстить, расквитаться за прошлое… и тогда… почти все они сильнее, ловчее, страшнее даже самого бравого и боевого из эумпиотов… что тогда?

Замерли синие глаза – цвет опасности, цвет смерти и зла, синяя накидка распахнулась, и Сантиаго увидел то, что никак нельзя было вообразить, глядя на спокойное, серое лицо соони. Тело его состояло из множества постоянно перетекавших друг в друга мутных желейных сгустков. Без накидки они словно смутившись, замерли на мгновение, и стали расползаться, открывая что-то, что обычно скрывалось под их защитой. Что-то тёмное копошилось под ними, и тут же черные цепные нити скользнули к лицу Сантиаго, сверкнули шипами, мелькнуло ушастое лицо соони, сморщенное, сдавленное, чужое. Неразборчивое. А что, если сам он больше не в состоянии контролировать эти острые, цепкие нити, они же растерзают Сантиаго, прошьют насквозь, сделают больно, смертельно больно, убьют. И никто не успеет помочь, не успеет их остановить. Извините, извините, я выполнял приказ, вы сами просили. Смерть – необратимое состояние. Многие повреждения тела – тоже. Глупость. Ваша. Зачем же вот так…

Сантиаго сам не понял, и не мог потом вспомнить, как обнаружил себя не на вершине одной из горок, а внутри ямки между ними, прижавшимся спиной к вогнутому полу, брюхом наверх, с ногами, сложенными над ним наподобие защитного панциря. Одежда местами разорвана, сынгуари сполз на глаза, жгутики ноют от неведомо как полученных ушибов, глаза щиплет.

– Поднимайтесь, Сантиаго, и прикройте мандибулы, – голос Вылнаагуо возник откуда-то сверху и показался резче обычного.

Сантиаго стало стыдно.

– Отличный урок, каково? Вы должны согласиться, просто обязаны. Ведь не произошло ничего ужасного, и, тем не менее, вы испытали настоящий страх, я бы даже назвал это ужасом. Поправьте сынгуари, и вот здесь у вас задралось. Не волнуйтесь вы так, всё в порядке. Вы отлично себя проявили. Отличный страх. Запомните это чувство, со временем вы сможете сформулировать для себя и эмоции, которые оно вызывает, и сможете передать их другим. Личный опыт, уважаемый Сантиаго, имеет огромное, архиважное значение.

Сантиаго не отвечал, хоботок не слушался, он был потрясен. Приходил в себя.

– Однако, – продолжил Вылнаагуо, – вам следует тренировать свои эмоции. К тому же, о них не надо говорить, их надо выражать, подбирая яркие слова и сопровождая языком тела, движения и эволюции которого, должны подкреплять вашу речь, и чтобы это было вам проще, эмоции должны иметь под собой настоящие переживания. Такие… вроде того, что случилось с вами сейчас. Тогда они будут звучать у вас ярче, выражение станет сильнее и убедительней. И если вы и дальше будете его совершенствовать, то как следует освоите этот навык, и можете тогда переходить к тому, чтобы как Фралнаталуо, или даже лучше, чем он, вызывать подобные эмоции у других эумпиотов, делая это с помощью безобидных на первый взгляд слов. Потому что тогда вы будете в совершенстве понимать эмоциональный смысл этих слов и силу их применения. Это великое искусство, и вам еще многому предстоит научиться, надеюсь, вам помогут наши уроки, это долгий путь, уважаемый Сантиаго, очень долгий. Но интересный. И местами сложный, волнительный, беспокойный путь, но только таким он может быть – только пропустив всё через себя, и поняв, как и отчего работают эмоции, вы сможете узнать, каким образом можно запустить похожее движение чувств у других.

Настороженно поглядывая в сторону принявшего свой обычный вид соони, Сантиаго поправил одежду, проверил целость своих внешних органов, скрытых под ней. Его еще немного трясло, жгутики и хоботок еще не слушались его полностью, то поднимались, то вздрагивали, и цвет глаз менялся произвольно. Но он уже чувствовал, что волнение проходит, уступая место привычной трезвости мысли и осознанию важности и фундаментальной ценности только что приобретенного опыта.

– Хочу выразить вам благодарность за прекрасный урок, – старательно произнёс Сантиаго.

– Что же вам мешает, выражайте.

Сантиаго присел на передних ногах, и, выпучив сложные глаза, несколько раз качнулся в стороны.

– Неплохо, уважаемый Сантиаго, – Вылнаагуо ответил разведением в стороны жгутиков. – Впрочем, если я правильно понял язык вашего тела, хоть вы и прячете его под столь элегантной одеждой, вас всё же беспокоят какие-то сомнения. С чем они связаны?

– Беспокоят, – согласился Сантиаго, бросая последний косой взгляд на соони, – причем вполне обоснованные, как мне кажется. Хотел вас спросить об этом сразу, но…

– Слушаю.

Сантиаго занял место на горке, привстал, присел, устроился, и, убедившись в том, что всё осталось на своих местах, мир не рухнул, сам он цел, и как будто даже стал сильнее, сказал:

– К сожалению, я не так хорошо знаком с традициями управления и политической жизнью, однако всем известно, что некоторая часть выразителей уважаемого общего многоголосья имеют лоббистов. Не может ли оказаться так, что Фралнатало обладает такой сокрушительной убедительностью именно благодаря присутствию в нём лоббиста?

– Вовсе нет, дорогой Сантиаго, – развеселился Вылнаагуо, – лоббисты, как мне известно, хоть и имеют некоторый контроль над разумом своего носителя, управляют им лишь отчасти, обычно лишь содержанием мысли, а вовсе не навыками её выражения. В этом и заключается смысл лоббизма: найти подходящего выразителя, так сказать художника слова, чтобы тот донёс идеи своего заказчика как можно более эффективно, красочно, достоверно и убедительно. Мастерство выражения не заслуга лоббистов, – Вылнаагуо неожиданно замолчал, и, немного подумав, добавил. – А вот без них… знаете… Большинство картин не содержит никакой мысли, они просто красиво нарисованы.

Сантиаго нахмурился:

– Это, разумеется, понятно, но все равно выглядит достаточно странно… странно, как это работает…

– Почему же, совсем ничего странного, – потоптавшись, Вылнаагуо сменил положение. – Хотя, возможно, вы и правы, уважаемый Сантиаго, многие традиции выглядят странно. Однако мы видим, что уже много лет они весьма эффективны, даже несмотря на всю хитрость и силу наших оппонентов, – он обернулся, высматривая кого-то среди семнадцати свидетелей истории, и, найдя его, сделал жест Сантиаго, – видите?

– Да…

Они оба уставились на Икара.

– Так было со всеми до пожирателей, столь сильно вас напугавших, и после них будет так же. Мы преодолеваем трудности и становимся сильнее. Именно эта способность эумпиотов и делает нас исключительным народом во Вселенной.

Сантиаго снова нахмурился, но, стараясь на этот раз скрыть эмоции, совладал с непослушным хоботком и промолчал.