Икар посмотрел на отца, пытаясь понять, что он вообще имеет в виду, что именно он хочет вернуть?

«Хочешь пить? У меня есть вода».

Движения отца выглядели так, будто машина всеми силами старается быть похожей на живого человека, и у нее это почти получается. Ровно настолько, чтобы у наблюдателя то разгоралось, то гасло сомнение, машина перед ним или всё-таки человек, странный человек с непонятными нарушениями опорно-двигательного аппарата или всё же машина? Отец подошел к одной из серых ровных стен, и та перед ним исчезла, обнажив за собой огромный, забитый вещами шкаф. Икар непроизвольно шагнул вперед, чтобы разглядеть, что там внутри, и заметил множество открытых полочек и ящиков, прятавших своё содержимое за собственными дверцами. Шкаф был высотой от пола до потолка, и отец погрузился в него как в комнату.

«Знаешь, говорят, что раньше люди жили заодно с природой, и были пропитаны ею. А она ими. А теперь мы живем так с машинами, и срослись с ними, и сами уже почти машины, и даже мыслим, как они, хотя задумывалось… и должно было быть как раз наоборот».

Икар шагнул следом, но замер на пороге, сомневаясь, стоит ли ему следовать за отцом и не помешает ли он, когда тот будет выходить. Кроме ящиков и полок, внутри он заметил черный парадный мундир пилота боевого космического флота Энджи. Старый, видимо, оставшийся у отца со времен службы, со времен войны – на груди рядом с обозначением рода войск, звания, рабочей ветки подразделения и контрольной суммы спарки, блестела старая эмблема Энджи. Та самая, с которой Икар познакомился в школе. Показавшаяся тогда кривой лохматой буквой и оказавшаяся одним из древних иероглифов, прихваченным людьми с покинутой Земли. При виде её у Икара замерло сердце, а по спине поползли мурашки. Он словно окунулся вновь в те далекие времена, когда чувствовал себя частью огромнейшей силы, способной, если надо, перевернуть всю Вселенную, и не только способной, но и желавшей это сделать. Как в юности, когда желания еще как будто определяют возможности. И тогда, на каком-то школьном уроке им рассказали смысл этого знака – «Творцы Нового Мира». Звучало красиво, но другой перевод, который он узнал позже от отца, ему нравился больше – «Создатели Грядущей Вселенной».

«Существование – это дар или наказание? Этот вопрос меня беспокоит. Но теперь я, кажется, знаю ответ – всё зависит от того на какой орбите ты находишься».

«Нет, не зависит», – мысленно отозвался Икар, но промолчал.

В шкафу зашуршало, он почувствовал тянувшийся оттуда запах, запах старой жизни, запах прошлого, спокойного упорядоченного довоенного мира. Запах семьи, чистого белья, белых школьных клавиатур и мышек, всего этого милого и доброго учебного старья, которого нынче и след простыл.

«Держи» – вдруг появилось сообщение, так неожиданно, что Икар вздрогнул, отец выплыл из своего огромного шкафа с небольшой бутылкой в руке.

– Что это?

«Вода».

Икар взял в руки бутылочку. Пожелтевшая от времени, чуть не коричневая от старости, и мутная на свет, как будто пыль не покрыла ее сверху, а пропитала насквозь.

Икар скривился, взглянул на отца, на его губы, и те сложились в неприятную, будто издевательскую ухмылку.

«Это не простая бутылка, возможно он хранил ее специально для этого дня, ему-то самому вода не нужна», – подумал Икар. Ему вспомнился стакан с чистейшей водой, от которого он отказался в баре, ожидая чего поинтересней – пива, и захотелось вернуться в прошлое, чтобы тот стакан выпить. И к черту пиво, не нужно. Желания, оказывается, тоже зависят от времени.

– Схожу лучше за свежей, – произнёс он.

«Сходи. Только учти, у нас очень мало времени».

Икар достал и начал расправлять свой скафандр.

«Я расскажу тебе все пока ты будешь ходить, а когда вернешься, обсудим план».

– Хорошо, – кивнул Икар растерянно.

Вышел, размышляя о своем, ему снова вспомнился тот стакан с водой, что принесли в качестве аперитива в «Злом Котэ» на Хити. Огромный стакан ослепительно прохладной воды, а ведь ему сейчас, действительно, хотелось пить, и он не отказался бы сейчас от глотка чистой воды. От чистой, и это очень важно, а не от того мутного пойла, что отец выудил из недр своего бездонного чулана.

Навигатор показал извилистый путь по коридорам жилой секции, мимо дверей отсеков и серых ровных матовых стен. Широкий безлюдный туннель с несвежим, слегка грязным полом. В детстве они носились по нему, играя во что-то, и он казался по-настоящему огромным. Тогда и сейчас на стенах попадались какие-то надписи и рисунки, некоторые они с Иваном оставили сами, но Икар не мог уже вспомнить ни что они рисовали, ни где. Почти стершаяся иконка оружейного люка, он постучал по крышке, она отозвалась пустотой. Икар усмехнулся.

Тем временем от отца одно за другим сыпались сообщения. Икар остановился, нашел программу озвучивания текста и скормил ей все новые, непрочитанные сообщения. В голову проник неторопливый мужской голос, теплый спокойный баритон.

«Перед войной, когда у меня была своя лаборатория, и доступ к астрофизической ветке, мы занимались исследованием дисперса и информатора Рюминэ, в котором, при помощи усовершенствованной версии датчика ПНЭ, нам удалось обнаружить призрачный спектр – слабое состояние пространства, содержащее исторические данные о прошлом вселенной. Однако, при более внимательном изучении, после того как мы увеличили разрешение датчика ПНЭ, оказалось, что это не исторические объекты. Нам удалось разрешить Солнце с планетной системой, и что они находятся в динамически независимом состоянии. Говоря проще – все наши планеты, включая Землю, продолжают существовать так, как если бы с Солнцем и со всеми другими звёздами не произошло всем известной катастрофы».

Икар шел по коридору, следуя стрелкам навигатора, отвлекаясь на свои мелкие мысли, и не особенно прислушиваясь к деталям сообщений.

«Нам следовало еще улучшить мой датчик ПНЭ, но мы не успели – началась война. Так что, я только недавно смог получить данные и собрать новую версию датчика. Впрочем, это неважно, главное заключается в том, что у мподов так и не получится зажечь звезду, и этому есть достаточно простое объяснение… основанное на знаниях об информаторе Рюминэ. Думаю, что этим тебя не стоит загружать тоже. Мподы и сами, кажется, уже это поняли. Судя по информации из общего инфополя Системы, как я выяснил, пожиратели, прибывшие в систему последними, обладают некими, принципиально отличными знаниями не только о пространстве, но и о времени. Последнее особенно ценно и не имеется ни у одной из цивилизаций Системы. Так, например, если верить косвенным свидетельствам, что я проанализировал, у них есть физическая возможность неким образом преобразовывать одно в другое, и эта возможность также связана с информатором Рюминэ. Впрочем, и это, я думаю, будет для тебя слишком сложно понять без специальной физмат подготовки».

Внимание Икара привлекла картина, висевшая на стене. Она была ему знакома под названием «Точка». Совершенно черное, равномерно черное матовое полотно невероятных размеров, в оригинале оно достигало 15 метров по диагонали. И на нём не было ничего кроме черноты и единственной яркой точки, которая сразу же обращала на себя внимание. Этой точкой была Земля. Она была настолько крошечной, что, если бы не свет, её невозможно было бы даже заметить. И этот свет выглядел каким-то знакомым, даже родным. Художник использовал технику нанографики, чтобы добиться такого эффекта, и если присмотреться к точке, вооружившись специальным увеличителем, то можно было разглядеть, что это не просто точка, а большая, отлично прорисованная планета, с океанами, материками, циклонами и полярными шапками. И даже с городами – их можно было разглядеть тоже, имея соответствующее оборудование. А для невооруженного взгляда – лишь точка, крохотная точка в бесконечно огромной пустоте. И при взгляде на неё Икару почти всегда становилось её почему-то жаль. Когда понимаешь её крохотность и беззащитность по сравнению с остальным миром, её собственную беззащитность и всего, что она содержит. И всё, что тебя окружает, всё, что сейчас кажется огромным и важным, на самом деле – эта крохотная пылинка. И даже не вся она. Исчезающее мгновение жизни в бесконечной Вселенной пустоты. Ненужное никому и ничему, кроме неё самой.

Несмотря на внешнюю простоту картины, Икар мог очень долго смотреть на неё, представляя на этом месте вместо Земли то Энджи, то еще что-нибудь, но сейчас он почему-то впервые представил на этой картине себя.

«Тебе, наверное, покажется мой рассказ немного сумбурным, но дай мне время, я постараюсь всё объяснить, в том числе и то, почему у нас мало времени. Мподы, поняв, что зажечь звезду не удастся, получили от пожирателей нечто под названием «Точка». И этот объект, по моим данным, служит чем-то вроде транспорта между различными слоями Вселенной, в частности между теми, что мы видим в информаторе Рюминэ, который, как было доказано, отражает истинное состояние настоящей Вселенной в данный момент времени. Однако, пожиратели совсем не то, за что их принимают, уже сейчас, вот прямо сейчас…»

Икар замер перед картиной в недоумении. Какое совпадение – картина, которую он помнит еще с детства и какое-то «нечто», некий транспорт между Вселенными, называются одинаково. Что за странное совпадение?

Между тем, в коридоре перед ним появился еще один человек. Икар заметил его краем глаза, и обернулся, когда тот проходил мимо, и, бросив на него короткий взгляд, заметил на скафандре уже знакомое пятнышко. Коридор начал темнеть, словно гаснуть. Икару показалось, что какая-то волна подхватила его, приподняв в невесомость, качнула, и бережно, медленно, уверенно потянула на дно. Так бывало, когда он засматривался на картины, обладавшими особенными свойствами – их называли картинами Луйдака – они начинали смотреть на тебя, если ты долго смотрел на них. Будто входили в контакт с твоим сознанием, и вы погружались друг в друга. Ты в картину, а она в тебя. Ты начинал видеть и переживать изображенное на них так, будто сам в нем находился. Деревья оживали, вокруг тебя появлялись их звуки и запахи, а на щеках чувствовалось тепло от горящих на небе звёзд. Картина играла с тобой, пока ты разглядывал её. Но Икар такое не любил и в «Злом Котэ» избегал комнаты с картинами Луйдака. В комбинации с изменявшими сознание напитками, симфония мыслей могла привести к непредсказуемым последствиям. Но «Точка» не была картиной Луйдака, если, конечно, именно эту её версию не сделали такой специально… Но даже в этом случае, картина не должна была действовать так настойчиво. Его словно приподняло над полом и понесло в невесомость, в бесконечное падение без света, звуков и запахов, в усыпляющую, умиротворяющую пустоту… и несло до тех пор, пока всё не погасло, всё, или почти всё, кроме одной этой яркой Земли, мерцающей крохотной точкой, словно прощаясь, удерживая из последних сил, как сильные руки отца, не желая его отпускать, отдавать кому-то чужому. И ему показалось на мгновенье, будто все точки в мире связаны, и эти две тоже – отцовская и эта, и одна «Точка» может вернуть другую, вернуть ему Землю, и всем людям вернуть, вернуть всем, кто её потерял.

Но Земля подмигнула.

И погасла.