Отец проник в инфополе Икара задолго до того, как тот добрался до конечной точки своего маршрута. И сразу же напомнил о том самом неприятном последствии своего ранения. Хотя, как говорил Иван, «если ранение – это часть смерти, которую ты носишь с собой, то ранение отца – это почти вся смерть целиком». Отцу не установили речевой аппарат. В то время, когда все ресурсы были отданы войне, ни ему, ни Энджи не было дела до всяких человеческих мелочей. Думали, когда война закончится, тогда и установим. Война закончилась. Все войны закончились.

«Неужели это ты?» – явилось текстовое сообщение на визоре Икара. Икар уже знал от кого, и почему нет хотя бы симуляции говорящего лица, живой речи. Отцу нравилось общаться буквами, Иван говорил, что он и дневники какие-то ведет. Чертежи, математические выкладки, текстовые записи – старая школа. И потребление информации соответствующее. Отцу хотелось не просто сказать или подумать сообщение, ему непременно хотелось это сообщение написать. Собрать буковки в отряды, выдать им флаг заглавной буквы и, снабдив завершающей построение точкой, отправить на парад к собеседнику.

Икару, разумеется, не хотелось набирать слова ни пальцами, ни руками, ни даже глазами. Он включил режим текстового общения, фразы, которые он мысленно произносил, сами ложились на экран похожими шеренгами. Хотя, по сравнению с отцовскими, вид у них был намного хуже и неопрятней, будто с расстегнутыми пуговицами.

«Да это я», – написал Икар в ответ.

«Неожиданно».

Икар подумал сначала: «да вот так получилось долгая история», затем: «решил вот навестить, а то давно не виделись», за этим третье: «тут брат написал, что тебе скучно» – уже совершенно ложная глупость, всё это удалил, и, решив, что в таком варианте общения есть свои плюсы, вызвал клавиатуру. Поводил перед собой пальцами, словно фокусник, и вывел одно единственное слово:

«Проездом».

«Куда?»

«Еще не решил».

На этот раз небольшую паузу взял отец. Вагон, в котором сидел Икар, бесшумно и мягко летел по черному туннелю. В круглых окнах иногда что-то мелькало, но так быстро, что Икар не успевал даже перевести взгляд, скорость, наверное, была фантастической. Магистральный пассажирский транспорт, рядом сидели другие люди в разных скафандрах, за черными непрозрачными пузырями на головах – каждый внутри своего мира, словно в собственном космосе.

«Останешься?» – наконец явилось сообщение отца.

Странная лаконичность, подумал Икар, обычно отец выдавал текст целыми абзацами, от которых у них с Иваном начинали болеть головы, и как будто шатались глаза. От долгого чтения и непонятного содержания отцовских логических построений.

«Не знаю», – ответил Икар, и сразу пожалев, что слова улетели к отцу так быстро, вот уж буквально – вырвались, добавил осторожно. – «Как пойдёт. Если ты не против».

«Я конечно не против, наоборот, очень рад, только у меня совершенно нет еды. Для тебя».

«Не страшно».

«Ты можешь без еды?»

«Нет», – ответил Икар, ему показалось, что отец сомневается относительно его нынешней сущности, мало ли что произошло с сыном за всё это время. Нет между Энджи и Хити прямого канала связи, да и был бы, в классическом типе передаче ответ пришлось бы ждать 9 часов, а все другие типы были закрыты для Энджи еще в начале войны. Да и цена сообщения совершенно несправедливая. Иван мог себе позволить такие траты, но крайне редко.

«Если не можешь без еды – добудь её», – ответил отец.

Где-то я это уже слышал, подумал Икар, озвучив мысленно фразу, словно затвор пистолета прошел взад-вперёд, и последовал выстрел.

«Хорошо», – снисходительно улыбнулся Икар, – «добуду себе её».

Мысль его оттолкнулась от местоимения «её», и ему вспомнилась «она» – Энсемьпятьтриноля, и представилась чем-то чужим и странным, нечеловеческим, непричастным к тому, что теперь его окружает. Таким далёким и ненастоящим, словно это возбуждающее его удивительное сочетание женщины и кошки существовало не то во сне, не то в другой, чужой, стремительно удалявшейся жизни. Бесполезной и ненужной сейчас, а потому меркнущей и растворяющейся за ненадобностью. В той жизни остался Иван и его просьба доставить посылку, и дрон-убийца, и вся эта глупая работа на мподов. Всё это казалось теперь странным и ненастоящим, и совершенно ничего не значащим, как просмотренный фильм, стремительно забываемый с каждой секундой вернувшейся действительности. Не кошмар и не мечтание, но что-то нереальное. Если бы не кусочек квазисамостоятельного организма, что сидел сейчас у него между лопатками, и с которым Икар успел неплохо сойтись за время вынужденного одиночества в капсуле дрона такси.

Темнота в иллюминаторе моргнула яркой вспышкой и стала как будто глубже, приобрела объем. Икар присмотрелся, привстал немного, и его взору открылась необычная картина. Их пассажирский вагон, что раньше летел как пуля по трубе магистрального туннеля, оказался среди огромной пустоты, словно вытекавшей откуда-то сверху, из мрачной, проделанной в теле Энджи чудовищной раны, и уходившей вниз, в бездонную яму черного космоса. Вагончик точно и был пулей, вылетевшей из ствола туннеля, и летел через эту пустоту, не имея никакой видимой опоры или направляющих, и Икару показалось, что он как будто замедлился, оказавшись внутри этого огромного, похожего на воронку отверстия. В темноте над вагончиком что-то мрачно мерцало, отливая странным, кроваво-фиолетовым светом, а края воронки походили на оплавленные склоны вулкана, какие Икар видел в фильмах, в школе. Только склоны эти были не из расплавленного камня, а из разбитых участков энергосъёмных сфер Браудера-Маклавски, и закруглялись они не вокруг вспучившегося над поверхностью конуса, а вокруг уходящей вниз пустоты, делая воронку окончательно похожей на жерло этого вулкана, каким его можно было бы увидеть, находясь внутри.

На визоре замигало красное сообщение скафандра о превышении допустимого уровня внешнего радиационного воздействия, побежали проценты пропускаемого через экран излучения. Икара посетило одно из тех неприятных чувств, что обычно следуют за только что совершенной ошибкой. Захотелось оттянуть время назад, уменьшить себе жадность, добавить немного денег и приобрести скафандр получше. Он обвел сидящих рядом слегка завистливым взглядом. Все они, как и Икар, были скрыты за непрозрачными пузырями своих шлемов, и казалось, не обращали на него никакого внимания, возможно, даже не видели его. У всех, судя по всему, скафандры были крепче. А всего в вагончике было шесть человек. Большинство скафандров выглядели поношенно, такой чистый и новенький был только у Икара, дополнительный повод для смущения. Он заметил, что скафандры попутчиков становились тем грязнее и обтрёпанней, чем дальше Икар удалялся от центрального дока.

Капсула снова вошла в туннель, при этом ее слегка тряхнуло, и перед глазами Икара мелькнуло одно, как будто уже знакомое, пятно. Он присмотрелся, действительно – на скафандре сидевшего перед ним человека, на спине чуть выше лопатки едва заметное светло-серое пятнышко, которое Икар запомнил, потому что видел его в Центральном доке, во время ожидания каскадного лифта. И тогда это пятнышко напомнило ему одну картину.

Дождь. Грустная погода и холодные краски, сизый дождь над серым полем, черные полосы капель, небо тяжелое и слепое, и пятна размазанных туч жмутся к горизонту, сливаясь в размытую яркую полосу.

Картина называлась «Слёзы неба» и висела в «Злом Котэ» недалеко от туалета, точнее по пути к нему, мимо нее постоянно ходили, топали, стучали ботинками. И однажды в картину кто-то плюнул. Плевок немного подтёк и высох, никто его не убрал, так что тот превратился в едва заметное сухое пятнышко на горизонте черно-желтого дождя. И теперь похожее пятнышко встретилось Икару снова. А в том, что это было именно пятнышко, сомнений не было никаких, потому что сам скафандр выглядел совершенно обычно, какой-то массовой конструкции, наверно. Такие встречались часто.

Икар удивился, что обитатель этого скафандра с подсохшим плевком на спине проделывает такой же непростой и долгий путь из Центрального дока, как и он сам.

* * *

В отсеке отца была всего одна дверь и совсем не было окон. Стены, пол и потолок ровные, гладкие, серые, так что Икару показалось, будто он забрёл в огромный пустой шкаф. Нигде ничего не валялось, не лежало, не висело и вообще, не находилось, потому что кроме серых, чистых плоскостей, в отсеке не существовало совершенно ничего. Если, конечно, не принимать за что-то конструктивные швы и зазоры между панелями, за которые едва ли мог зацепиться его взгляд. Отец стоял посреди всей этой пустоты и единственное, что было в нём от человека – это губы. И если бы не они, Икар не узнал бы его среди других человекоподобных машин той же конструкции. Всё, кроме губ и нижней части лица, у отца состояло из самых разных материалов, ни один из которых не имел ни единой живой клетки. На нее Икар и уставился. Губы дрогнули, изогнулись в улыбке. Отец раскрыл объятия, и Икар нырнул в них, повинуясь какому-то неосознанному порыву, инстинкту, обнял отца. Холодную машину.

«Рад тебя видеть», – появилось сообщение.

– Я тоже рад тебя видеть, – сказал Икар. И его слова послышались ему сухим горохом, высыпавшимся в пустой металлический ящик.

«Ты голоден?» – спросил отец.

– Нет, перехватил что-то… в поезде…

«Я в твои годы постоянно хотел есть», – прочитал Икар. – «Все время ходил голодный, а сейчас вот, как видишь, мне питаться незачем, у меня батарея, ее надо только вовремя заряжать. Вон рядом с тем зарядным терминалом», – отец качнулся едва заметно в сторону одной из стен, которая совершенно ничем не отличалась от прочих.

Икар кивнул с поддельным пониманием.

«Тебе надо раздобыть для себя еду, ты можешь заказать не выходя отсюда, но лучше сходить самому, тут недалеко есть магазин, можно посмотреть и пощупать, что покупаешь, хотя я давно в нём не был, может быть, он уже закрылся, но мы это можем проверить, если…»

Текст посыпался в визор Икара, словно комки крови из засохшей раны, он пробежал по нему глазами, отодвинул в сторону и пристально взглянул на отца.

Не так он представлял себе их встречу, иначе, но как именно, никак не мог вспомнить. Почему-то в воображении его отец выглядел совсем не так, он был большим, теплым, мягким на ощупь, высоким и сильным, знавшим всё обо всём и как будто даже больше, и наперед. Как большой вселенский разум, для которого нет ничего невозможного, и нет силы, сильнее чем он, и знаний, больших, чем у него. Но сейчас… перед Икаром стояла машина, как стоит, наверное, стол или стул, или как громоздится в музее статуя. Перед ним стоял объект класса человекоподобных машин, огромная беспроводная гарнитура, из которой молча вещает разум, бывший когда-то человеком.

От этих мыслей Икару сделалось не по себе. Не надо всё усложнять, объявил он сам себе, жизнь такая какая она есть, и еще неизвестно, во что превратится моё человеческое преподобие. Это отец, и точка. Хорошо, что живой. Хотя бы. Уже немало.

Он снял скафандр, тот был сделан из очень тонкого, но крепкого материала, способного по команде с визора твердеть, или размягчаться, прижиматься к телу, сжимая его, словно вторая кожа, или раздуваться в шарик, заключая носителя в большой упругий пузырь. В снятом виде, его запросто можно было спрятать в один из карманов. А их на одежде Икара было с избытком. Припрятав именно таким образом свой скафандр, Икар снова взглянул на отца.

«Ты стал такой взрослый, так сильно изменился, – написал тот, – я так давно тебя не видел. Убери визор, дай посмотреть».

– Без визора я не смогу читать что ты пишешь.

«Ничего страшного, я помолчу».

Икар убрал визор, отец качнулся в его сторону, поднял руку чтобы прикоснуться к нему, но рука остановилась в сантиметре от плеча Икара, он словно отшатнулся.

Икар опустил визор и прочитал:

«Раньше мы слушали музыку и грустили. Но это была другая грусть, счастливая. Сейчас я тоже слушаю музыку, постоянно. Всё это датчики и репортеры, докладывающие о своем состоянии, о моем состоянии. И это тоже очень грустная музыка, но грусть другая, потому что они стареют. Даже датчики стареют. Металл, из которого состоит мое тело, тоже умеет стареть. Это очень, очень печальная музыка».

Икар промолчал.

«Особенно грустная, когда они сообщают мне что-то неприятное о моём сыне».

Икар насторожился.

«У тебя все в порядке, Икар? Может быть, тебе нужна моя помощь? Ты только скажи, все что в моих силах, я сделаю».

– Спасибо, но у меня всё в порядке, – стараясь говорить спокойно, произнёс Икар.

«А с Иваном? С ним тоже всё хорошо?»

– Насколько мне известно, – отводя взгляд в сторону, ответил Икар, – с ним тоже все в порядке.

Отец замолчал, Икар снова посмотрел на него и заметил, как мерцают блики в его искусственных глазах, то темнеют они, то светлеют, переливаясь отражениями. Других изменений в отце не происходило.

«Почему ты здесь?» – спросил отец.

У Икара тут же пересохло во рту. Скорее всего, подумалось ему, этот дрон с мозгами и губами отца уже вдоль и поперек его просканировал, заодно с одеждой и грязью на подошвах, так что «хвост» за спиной не мог остаться незамеченным. Возможно, из-за скафандра, который прятал его тело от разного рода излучений, отец не смог просканировать его сразу. И учитывая нелюбовь отца к мутациям, корни которой, как казалось Икару, крылись в странной и устаревшей довоенной морали, он вряд ли этому обрадовался.

«Может быть, он даже решил, что я не сам управляю своим телом, – подумал Икар, – не сам принимаю решения, или даже не знаю о том, что у меня за спиной. Ерунда, конечно, отсталый образ мышления, тем более, что и на Энджи сейчас запросто можно «принять мутацию», чтобы не возиться со всеми этими скафандрами, заморачиваясь особенностями их категоризации, ограничений, параметрами, статусом, уровнями персонализации и прочим».

Но вопрос отца «почему ты здесь» тянул за собой такую сложную и увесистую историю, начать которую следовало бы со злополучной полиморфной упаковки, разгадавшей зачем-то его настроение, или даже раньше, с просьбы Ивана… а там потянется и пистолет, и унизительная работа, и всё это глупое баловство с грибами… из-за нелепого пристрастия к женщине с кошачьими ушами и хвостиком… история, которая произрастала из такого далёко, а заканчивалась целой россыпью бесконечно неприятных проблем, решения которых у Икара не находилось. Самая противная из которых заключалась в том, что, подставив брата, ему не хватило смелости даже поговорить с ним. Фиолетовый шар как будто снова возник у него перед глазами. Вызов Ивана.

– Долгая история, – вздохнул Икар, и замолчал.

Отец молчал тоже. Пауза. Пауза затягивалась словно омут. И в этой почти совершенной тишине можно было услышать, как гуляет по стенам и перекрытиям Энджи низкий глубокий гул, знакомая с детства сумма всех её звуков.

– У тебя как дела? – спросил Икар.

И снова тишина. На этот раз как будто еще более глубокая и вязкая.

«Я скучаю, – написал отец. – Бесконечно».

Икар опустил глаза.

«Если бы я знал, как управлять временем, вернулся бы в прошлое, там бы и остался. А если бы не смог вернуться достаточно далеко, то хотя бы до того места, когда у меня был дрон».

– Дрон? – растерянно удивился Икар. – Почему?

«Улететь подальше, и не возвращаться. Навсегда улететь».

Икар хотел возразить, что, мол, какая бы судьба в таком случае была у него и Ивана, но вдруг представил себе все это глазами отца – хороши дети. Тогда, в прошлом, не зная будущего, он вернулся, чтобы им помочь, а сейчас, зная… вернулся бы? Но разве они с Иваном виноваты в том, что здесь произошло. Из-за чего они убежали, оставив отца. Нет, конечно, нет. – Икар чуть успокоился, но уюта не нашлось в этом спокойствии. Самообман…

– Извини, – с трудом, едва слышно произнес Икар.

«Да брось, ты не виноват».

– А кто?

«Кто? Мы все виноваты».

– Мы? – вскинул брови Икар, – Кто мы? В чем виноваты? В том, что хотели жить лучше?

Ответ отца удивил его еще сильней, он как будто занимал другую орбиту, говорил вовсе не о том, о чем думал и волновался Икар:

«Люди. Все мы виноваты. В войне, в том, что совершили агрессию, что развязали войну, что посадили живых людей в дроны, уничтожили платформы перемещения, не смогли победить… Да, решения принимал Лидиртэ, искусственный разум, но ведь это был наш искусственный разум, мы его создали, снабдили знаниями, мы обучили его тому, что было в нас, всему, что знали сами, и ничего другого в нём не было, и быть не могло, только наши знания, только наш опыт, только наши ошибки и все производные от них. Это были мы, мы, и только мы. Намного более умные, бесконечно опытные и мудрые, но всё равно – мы. Что с того, что разум искусственный, он всё равно был наш».

Икар не нашелся, что ответить. Он не уверен был даже в том, стоит ли вообще отвечать, выдавая тем самым свою более приземлённую орбиту, обнажая перед отцом своё личное беспокойство.

Тем временем, неживые глаза блеснули, а обрамлённые металлом губы сложились в широкую, и как будто грустную улыбку:

«Но я знаю, как всё вернуть».