Катя

Оставшуюся часть ужина мы провели почти молча. Никита ел с тем же невозмутимым видом, с каким обычно подписывал документы, способные изменить жизнь нескольких тысяч человек. Только время от времени его взгляд останавливался на мне, а ладонь возвращалась на моё бедро, словно ему требовалось постоянно убеждаться, что я всё ещё сижу рядом. Мне кусок в горло не лез. В голове продолжал звучать его вопрос. «Сейчас ты кого любишь, Катя?» Будто он действительно не знал. Будто не чувствовал этого каждый раз, когда я ждала его возвращения, засыпала на его груди или смотрела, как он держит Алису. Нет, Азаматов. Если тебе понадобились слова, сначала придётся воспользоваться собственными.

Когда официант принёс счёт, Никита молча подвинул папку ко мне.

— Что? — непонимающе спросила я.

— Ты меня пригласила. Ты что хочешь, чтобы я платил? У тебя совесть есть?

Официант остался возле стола с терминалом, сохраняя безупречно нейтральное выражение лица. Я медленно повернула голову к Никите. Значит, после всей этой неадекватной ревности, допроса о Сергее и взаимных претензий он решил пошутить. Прекрасно, Азаматов. Давай пошутим. Я достала из сумки карту, которую он вручил мне возле загса, и положила поверх счёта.

— Не переживай, маленький, я оплачу. Со мной можешь не напрягаться из-за таких мелочей. Я для тебя всё сделаю.

Никита несколько секунд смотрел на меня, стараясь сохранить серьёзное лицо, но уголок его рта всё-таки пополз вверх.

— Теперь я спокоен.

— И правильно, маленький. Верь мне.

Никита откинулся на спинку кресла и посмотрел на меня с ленивым интересом. Напряжение в его взгляде наконец начало уступать место знакомой насмешке. В уголках глаз уже появились едва заметные морщинки, хотя лицо оставалось совершенно серьёзным.

— Ты меня даже домой отвезёшь?

— Конечно. К себе домой. На хорошей машине тебя прокачу. Хочешь, по дороге ещё куда-нибудь заедем? Куплю тебе что-нибудь красивое, порадую тебя.

— Ты такая щедрая.

Я придирчиво осмотрела его костюм, старательно не глядя в смеющиеся глаза.

— Ты сегодня так для меня вырядился, что ли? Брюки обтягивающие надел, рубашечку какую-то развратную, надушился. По виду сразу понятно: три копейки в кармане, зато амбиций на целый ресторан.

Официант едва заметно перевёл взгляд на Никиту. Тот сохранял совершенно серьёзное лицо.

— Я старался тебе понравиться.

Я прикусила щёку изнутри, удерживая улыбку.

— Мне-то понятно. Может ты специально нарядился, чтобы другие женщины смотрели на тебя?

— Возможно.

— Маленький, ты так-то не наглей. Я, конечно, добрая, но вкладываю в тебя деньги не для того, чтобы на тебя чужие бабы глазели.

— Пока ты вложила только один ужин.

Я повернулась к официанту:

— Вы видите, какой наглый? А по фотографиям казался приличным. Такие снимки на сайте знакомств выставлял — явно себя продавал. Ну я и повелась. Сначала вообще решила, что он эскортник. Часики вон ему подарила, порадовала малого. Посмотрите.

Никита невозмутимо поправил манжету, демонстрируя часы. В его глазах вспыхнуло такое откровенное веселье, что мне пришлось отвернуться к официанту, иначе я бы рассмеялась первой.

— Я ещё не определился, — заметил он. — Смотря сколько чаевых оставишь.

Официант опустил глаза к терминалу. Ни один мускул на его лице не дрогнул, но теперь он явно старался не смотреть на дорогие часы моего спутника.

— Я к тебе сразу не поеду, — продолжил Никита. — Отвези меня сначала в клуб. Хочу немного отдохнуть с друзьями.

— Какой тебе ещё клуб? Опять закажешь один коктейль и будешь стоять с ним у стойки весь вечер, надеясь, что кто-нибудь тебя снимет?

— Нет, там приличный клуб.

— Зачем тебе клуб? Перед другими женщинами танцевать собрался в своих обтягивающих штанах?

— Почему сразу перед женщинами? Мужчины тоже иногда отдыхают.

— Дома отдохнёшь. И потанцуешь тоже дома. Я тебя просто так весь вечер кормила?

Уголок рта Никиты наконец дрогнул.

— Хорошо. Но тогда включишь мне дома музыку.

— Ещё и условия ставит. Вы только посмотрите на него. — Я снова подняла глаза на официанта, уже с трудом сохраняя возмущённое выражение. — Совсем распустился. На содержание ко мне залетел и думает, что всё так просто.

Я приложила карту к терминалу. Официант вернул её мне, затем коротко посмотрел на расслабленно сидевшего рядом Никиту. Его лицо осталось безупречно бесстрастным, но во взгляде мелькнуло понимание человека, для которого всё окончательно встало на свои места.

— Благодарю вас. Приятного вечера, — обратился он исключительно ко мне.

Никита дождался, пока он отойдёт, и посмотрел на меня. Несколько секунд мы ещё пытались держаться, но смех в его глазах окончательно разрушил моё самообладание. Он тихо рассмеялся первым. Я прикусила губу, безуспешно пытаясь сохранить лицо, а затем тоже не выдержала. Вместе со смехом исчезло и напряжение, ещё несколько минут назад казавшееся непреодолимым.

— Значит, дома я должен танцевать для тебя? — спросил Никита, всё ещё улыбаясь.

— Я включу тебе музыку, но сначала отработаешь ужин. Потом обсудим культурную программу.

— Хорошо. Только не жалуйся, если программа снова окажется некультурной.

Он поднялся первым и протянул мне руку. Я вложила в неё свою, позволила помочь встать. Никита привычно положил ладонь на поясницу и повёл к выходу. На улице нас встретил прохладный ночной воздух. Иван уже ждал возле машины. Открыл заднюю дверь, и через несколько секунд мы оказались в полутёмном салоне вдвоём.

Стоило двери закрыться, как лёгкость осталась снаружи вместе со светом ресторана. Между нами снова появилось всё, что мы так удачно превратили в шутку: Родин, его предложение, мой идиотский ответ про брак и вопрос Никиты, на который я так и не ответила.

Машина плавно тронулась. Никита положил ладонь мне на колено. Я не стала её убирать. Только повернулась к тёмному окну и сделала вид, что меня чрезвычайно интересуют редкие огни за высокой оградой. Напряжение, которое так легко исчезло при оплате счёта, вернулось с удвоенной силой.

— Ты не ответила, — произнёс он тихо.

Разумеется. Азаматов мог подписать многомиллиардный контракт, поужинать, обсудить Родина и выдержать почти десять минут дороги, но забыть неугодный ему ответ был физически неспособен.

— Я заметила.

— Почему?

Я повернула голову.

— Потому что не захотела.

Его пальцы медленно сжались на моём колене.

— Это не ответ.

— Другого ты не получишь.

Никита несколько минут рассматривал моё лицо, затем его взгляд опустился к губам.

— Хорошо.

Это короткое согласие насторожило сильнее очередного требования. С Азаматовым «хорошо» почти никогда не означало, что он отступил. Обычно он просто менял способ получить желаемое.

Когда мы вошли в дом, Вера вышла нам навстречу.

— Алиса уснула около десяти. Немного капризничала, но потом успокоилась.

— Спасибо, Вера. Я зайду к ней.

— Не разбуди, — сказал Никита.

Я холодно посмотрела на него.

— Это мой ребёнок. Не надо меня учить. Я умею заходить в детскую.

— Наш, — привычно поправил он.

Я не ответила и поднялась наверх. Алиса спала поперёк кроватки, раскинув руки. Заяц лежал у самого лица, одна босая ступня выглядывала из-под лёгкого одеяла. Я осторожно поправила её, накрыла и несколько секунд постояла рядом.

Возле двери появился Никита. Пиджак он уже снял, верхние пуговицы рубашки расстегнул. Он молча подошёл к кроватке, провёл ладонью по тёмным кудрям и наклонился, поцеловав дочь в висок.

Я смотрела на его большое тело, склонившееся над маленькой кроваткой, на непривычно бережное движение пальцев — и снова чувствовала, как глупо сжимается сердце. Никита выпрямился и встретился со мной взглядом.

— Пойдём.

Он произнёс это тихо, чтобы не разбудить Алису, но я всё равно услышала приказ.

— Я ещё немного побуду здесь.

— Нет, пошли.

— Азаматов…

Пальцы легли на мою талию и подтолкнули к выходу. Никита вывел меня из детской и бесшумно прикрыл дверь.

— Ты весь вечер меня провоцировала.

— А ты весь вечер вёл себя как ревнивый идиот.

— Ты рассказывала мне, как другой мужчина раздевал тебя и держал до утра.

Голос оставался тихим, чтобы не разбудить Алису, но за внешним спокойствием по-прежнему чувствовалась злость. Та самая, которую он скрывал весь остаток вечера после встречи с Родиным: сжимал бокал, цедил слова и делал вид, будто это его совершенно не задевает.

— Ты сам захотел подробностей. Я с тобой поделилась. Надеюсь ты доволен.

— Я уже понял, что совершил ошибку.

— Надо же. Азаматов учится на собственных ошибках. Исторический момент.

Его взгляд медленно прошёлся по моему лицу и задержался на губах. От этой откровенности внутри сразу стало горячо, но отступать я не собиралась.

— Больше я о Родине спрашивать не буду.

— Боишься сравнений?

Лицо Никиты стало жёстче.

— Мне не с кем себя сравнивать.

— Ты такой самоуверенный. Зря.

— Хочешь проверить?

Он сделал шаг ко мне. Воздуха между нами почти не осталось. Я чувствовала тепло его тела, знакомый запах парфюма и злое напряжение, исходившее от него. Никита ещё не прикоснулся, а кожа уже отзывалась на близость мелкими мурашками.

— Ты, кажется, обещала мне продолжение вечера.

— Не помню такого. Я иду спать.

Я попыталась пройти мимо. Никита не сдвинулся, вынуждая меня почти коснуться его грудью.

— Напомнить, что именно ты обещала сделать после ресторана?

Я прекрасно помнила. Каждое пошлое слово. И по тому, как потяжелел его взгляд, понимала: он тоже не забыл ни одного.

— Я много чего говорю. Не всё нужно слушать. Адьос, Азаматов. Я спать.

Я всё-таки попыталась его обойти, но пальцы мгновенно сомкнулись на моём локте. Никита одним коротким движением вернул меня к себе.

— А я ничего не забываю.

— Придётся тебе сегодня пережить разочарование. Хочешь трахаться — иди подрочи.

На несколько секунд повисла тишина. Взгляд Никиты медленно прошёлся по моему лицу, затем опустился ниже. На губах появилась самоуверенная усмешка.

— Зачем? Когда у меня есть ты.

От спокойной уверенности, с которой он это произнёс, внутри предательски вспыхнул жар.

— Пошёл ты!

— Вместе пойдём.

Я не успела отступить. Никита подхватил меня за талию и перекинул через плечо, словно мой отказ был лишь очередной частью игры, правила которой мы оба прекрасно знали.

— Ты охренел? — прошипела я. — Быстро поставил меня на пол!

Его ладонь спокойно легла на ягодицы, одновременно удерживая меня и не позволяя короткому платью задраться окончательно. От этого прикосновения по телу прошла горячая волна, совершенно не соответствовавшая возмущённому тону.

— Не шуми. Разбудишь ребёнка.

— Тогда прекрати таскать её мать по дому!

— Не могу. Она слишком много разговаривает и слишком медленно идёт.

— Отпусти меня быстро!

— В спальне отпущу.

Я упёрлась рукой в его спину, но вместо настоящей попытки вырваться пальцы почему-то сжали ткань рубашки. Никита это почувствовал. Ладонь на моём бедре скользнула чуть выше.

— С таким обращением Серёжа тебе точно проигрывает.

Он остановился. Пальцы мгновенно сжались на моей ноге, и даже сквозь платье я почувствовала силу его хватки.

— Не советую продолжать тебе говорить про этого старпёра.

— А то что?

Никита ничего не ответил. Только двинулся дальше, но теперь в каждом шаге ощущалось тяжёлое, сдерживаемое бешенство. Он донёс меня до спальни, закрыл дверь и лишь тогда поставил на ноги. Каблуки коснулись пола. Я сразу развернулась к нему, чувствуя, как быстро поднимается грудь.

— Ну? Что ты собирался сделать?

Никита приблизился вплотную. Пальцы легли на талию и медленно прошлись по изгибу бедра, подтягивая меня к твёрдому напряжению под брюками.

— Напомнить тебе, кто сегодня увёз тебя из ресторана.

— Я прекрасно помню. Ревнивый мальчик сорока трёх лет.

Его глаза сузились.

— И кто сейчас стоит перед тобой?

— Тот же мальчик, отчаянно пытающийся доказать, что лучше старпёра Серёжи.

Взгляд Никиты стал почти чёрным.

— Ещё раз назовёшь его Серёжей…

— Что ты сделаешь?

— К зеркалу.

— Я тебе сказала, что сегодня ничего не будет. Ты плохо слышишь? Возраст или…

Вместо ответа он обхватил меня за затылок и накрыл губы своими, не позволив договорить.

Поцелуй получился злым, жёстким, почти наказывающим. Никита теснил меня назад, пока лопатки не коснулись прохладного зеркала. Одна ладонь удерживала за шею, другая сжалась на талии. Он целовал так, словно действительно собирался стереть с моих губ чужое имя — вместе со всеми словами, которыми я намеренно причиняла ему боль.

Я запустила пальцы в его волосы и ответила с той же яростью. Прикусила нижнюю губу, потянула на себя, прижалась теснее. Всё раздражение, ревность и обида, накопившиеся за вечер, мгновенно превратились в знакомый, почти болезненный жар.

Никита оторвался от моих губ всего на несколько секунд. Мы оба тяжело дышали. Его пальцы оставались в моих волосах, а взгляд опустился к припухшим после поцелуя губам. На его лице больше не было ни привычного спокойствия, ни самоуверенной насмешки. Только желание, злость и что-то ещё — слишком глубокое, чтобы я решилась дать этому название.

— К зеркалу, Катя.

На этот раз я подчинилась.

— Руки подними.

— А если не хочу?

Его ладонь поднялась к горлу. Не сжала — только властно удержала голову, не позволяя отвернуться.

— Ну тогда скажи, что не хочешь, и я отойду.

Я несколько секунд смотрела на него. Потом медленно подняла руки. Уголок его рта приподнялся.

— Вот и я так подумал.

Пальцы коснулись молнии. Никита расстегнул платье и неторопливо стянул его с плеч. Ткань скользнула по груди, талии, задержалась на бёдрах и упала к ногам. Его взгляд прошёлся по моему отражению.

Я смотрела в зеркало. Его взгляд — уже не просто мужской, а голодный, собственнический — не спеша прошёлся по моему отражению и с удовольствием остановился на почти незаметной полоске телесного белья.

— Это безобразие вместо трусов снимай. Медленно. Хочу видеть, как ты это делаешь.

— Сам снимай, — выдохнула я, чувствуя, как от его низкого голоса по спине пробегают мурашки.

Никита встретился со мной взглядом в зеркале, затем медленно опустился передо мной. Подцепил пальцами тонкие ремешки и потянул вниз. Ткань скользнула по бёдрам и остановилась у щиколоток.

Он приподнял мою ногу за лодыжку и осторожно протянул бельё через туфлю, не снимая её. Потом так же освободил вторую и отбросил трусики в сторону.

— Туфли оставь, — приказал он глухо. — Хочу смотреть, как ты в них дрожишь.

Я осталась перед зеркалом совершенно голой — только в туфлях на высоких каблуках. Никита всё ещё стоял на одном колене, и я чувствовала жар его пальцев, когда он медленно, чуть надавливая, провёл ими от щиколоток вверх — по икрам, по задней стороне колен, выше, сжимая пальцами кожу, заставляя меня чуть податься вперёд. Потом он поднялся, встал вплотную, и несколько долгих, тягучих секунд молча, тяжело дыша, рассматривал меня в зеркале. В его взгляде не осталось ничего спокойного. Ни деловой сдержанности, ни холодной насмешки. Только тяжёлое желание мужчины, которому весь вечер приходилось представлять рядом со мной чужие руки.

— Доволен? — спросила я, чувствуя, как голос предательски дрожит, а соски твердеют от его близости.

— Пока нет, — выдохнул он мне прямо в ухо, и от этого шёпота по позвоночнику прокатилась волна, сжавшая низ живота в тугой узел.

Его пальцы прошлись по животу — вниз, чуть выше лобка, вызывая судорогу, — затем резко поднялись к груди и сжали её так, что я вскрикнула. Второй рукой Никита обхватил меня за затылок, вплел пальцы в волосы и резко, собственнически, запрокинул мою голову назад, заставляя смотреть в зеркало — на то, как его рот уже тянется к моей шее, как его бёдра прижимаются к моим ягодицам.

— Ты специально надела это платье. — его хриплый голос обжёг кожу у самого уха. — Знала, что я сойду с ума.

— Возможно.

— Специально назвала его Серёжей. — Пальцы на моей груди сжались сильнее, до грани, до почти болезненного наслаждения, и он слегка повернул сосок, заставляя меня выгнуться дугой у него в руках.

— Его так зовут.

Я выдохнула с вызовом, чувствуя, как между ног становится горячо и влажно от его грубости. Пальцы на груди сжались сильнее — уже без игры, с привкусом ревности, от которого у меня подкосились колени.

— Не произноси его имя в моей спальне.

— Боишься, что она перестанет быть твоей? — прошептала я, облизнув пересохшие губы, и увидела, как в его глазах что-то щёлкает — последний предохранитель.

Никита резко, одним рывком развернул меня к себе — так, что мои пальцы вцепились в его рубашку, а грудь прижалась к его груди. Его ладонь скользнула вниз по моей спине, сжала ягодицу до отпечатков пальцев и рвано, собственнически притянула меня к себе — так, что я почувствовала его возбуждение через ткань брюк.

— Запомни, в этом доме всё моё. — Он говорил медленно, разделяя каждое слово, и его другая рука легла мне на горло — не сжимая, просто касаясь, просто давая понять, кто здесь решает. — И ты моя.

— Какая честь, — выдохнула я, чувствуя, как пульс бьётся предательски быстро у самого его пальца.

— Повернулась.

— Не хочу.

Никита обхватил меня за талию и перевернул лицом к зеркалу сам — грубо, без предупреждения, так, что мои ладони шлёпнулись о холодное стекло.

— Тогда я помогу.

Его руки прошлись по моим бокам, сжали грудь, заставив меня прикусить губу от резкого удовольствия, затем опустились к бёдрам. Он заставил меня развести ноги.

— Смотри на себя.

— Я прекрасно знаю, как выгляжу.

— Значит на меня смотри.

Наши глаза встретились в отражении. Никита провёл пальцами между моих ног — медленно, с нажимом, — и сразу почувствовал, насколько мало общего с настоящим сопротивлением имели мои слова. Его пальцы скользнули по мокрым складкам, и на губах появилась хищная усмешка.

— Вижу, как сильно ты не хочешь. — Он слегка надавил, и я вздрогнула, непроизвольно подавшись бёдрами навстречу. — Ты течёшь, Катя. Прямо на мои пальцы.

— Не льсти себе. — Я заставила себя усмехнуться, хотя дыхание уже сбилось. — Возможно, меня возбудил Родин. Он так красноречиво смотрел на мою грудь.

Усмешка исчезла с его лица мгновенно. Рука мгновенно переместилась с моих бёдер на затылок. Пальцы сомкнулись на шее, и Никита резко притянул меня назад, заставляя прижаться спиной к его груди.

— Повтори.

Голос прозвучал тихо и опасно. Я встретила его взгляд в зеркале — чёрный, тяжёлый, с едва сдерживаемой яростью, которая делала его ещё более возбуждающим.

— Что именно? — спросила я с притворной невинностью.

— Кто тебя возбудил?

— Неужели не расслышал? — Я наклонила голову, глядя на него в отражении. — Возраст всё-таки даёт о себе знать?

Пальцы на моей шее сжались сильнее, а пальцы второй руки снова прошлись между ног, на этот раз грубее, без ласки, просто проверяя, как сильно я лгу. Он скользнул внутрь и я судорожно вдохнула, чувствуя, как стенки сжимаются вокруг него.

— У тебя на всех стариков такая реакция?

Я еще раз судорожно вдохнула, но всё-таки усмехнулась, чувствуя, как его палец внутри меня ускоряется, как моё тело предательски отвечает на каждое его движение.

— Видимо, нездоровая тяга к пожилым мужчинам. — Голос сорвался на стон, когда он добавил второй палец. — В статьях так и написано. Я люблю постарше.

— Родин для тебя слишком старый. — Он говорил сквозь зубы, ускоряя ритм, и я видела в зеркале, как его челюсть сжалась, как глаза потемнели до черноты. — На сколько лет он тебя старше?

— А ты, конечно, юноша. — Я вцепилась пальцами в его руку, что лежала у меня на горле, ища опору.

— Мне сорок три.

— Вот видишь. — Я выгнулась, позволяя его пальцам войти глубже, и выдохнула ему прямо в отражение: — Почти мальчик. Особенно рядом с Серёжей.

Никита резко, одним движением вынул пальцы. Грубо развернул меня к себе, схватив за подбородок так, что я была вынуждена смотреть ему прямо в глаза.

— Ещё раз назовёшь его Серёжей…

— Что ты сделаешь? — прошептала я, облизывая губы, чувствуя, как сильно хочу, чтобы он сорвался.

Отвечать он не стал. Обхватил меня за затылок и впился в губы. Я прижалась к нему всем телом, запустила пальцы в волосы и ответила так же яростно. Когда он наконец отстранился, мы оба тяжело дышали, а его потемневший взгляд не отрывался от моих губ.

— Так кто тебя возбудил, Катя? — Его голос сел до хрипоты, он дышал мне в губы.

Я посмотрела ему прямо в глаза.

— Ты, твою мать. — Я вцепилась в его рубашку и рванула на себя. — Как же ты меня бесишь.

Удовлетворение мелькнуло в потемневшем взгляде. Никита опустился передо мной на колени, и я видела, как его руки уже тянутся к моим бёдрам, но я не позволила ему прикоснуться. Подняла ногу и поставила тонкий каблук ему на грудь. Шпилька упёрлась в белую ткань рубашки, оставляя вмятину, и я чувствовала, как он дышит под моей подошвой.

Бровь Никиты медленно поднялась, на губах заиграла ухмылка.

— Это что сейчас было, Аверина?

— Решила напомнить, — я чуть надавила каблуком, заставляя его откинуться назад, — что положение на коленях тебе идёт, Азаматов.

Он обхватил мою щиколотку ладонью и провёл большим пальцем по внутренней стороне икры, от лодыжки к колену, заставляя кожу покрываться мурашками.

— Убери каблук, Катя.

— Не хочу...

— Решила, что можешь мной командовать?

Я наклонилась, облизнула губы и прошептала, глядя на него сверху вниз:

— Пока ты стоишь передо мной на коленях — да.

Я чуть сильнее надавила шпилькой. Взгляд Никиты стал почти чёрным. Он медленно поднялся, продолжая удерживать мою ногу. Мне пришлось ухватиться за его плечи, чтобы не упасть. Он провёл рукой от щиколотки к колену, затем выше — и резко, без предупреждения подхватил меня под бёдра, поднимая в воздух. Я вскрикнула и обхватила его ногами. Каблуки упёрлись в спину.

— Никита, ты меня уронишь.

— Нет. — Он прижал меня к зеркалу. Холодная поверхность коснулась голой спины. — Я тебя держу.

Никита удерживал меня на весу одной рукой, второй торопливо расстегнул ремень и брюки. Я почувствовала его между ног и судорожно вдохнула. Он прижался головкой к моим мокрым складкам, и я судорожно вдохнула, вцепившись в его плечи.

— Смотри на меня, — приказал он.

Никита медленно вошёл, продолжая держать меня на руках. Я обхватила его шею, прижалась лбом к его лбу. Он замер глубоко внутри.

— Нормально?

— Да, — выдохнула я.

Только тогда он начал двигаться — сразу резко, без осторожности. Крепко сжимая мои ягодицы, Никита приподнимал меня и каждым толчком снова насаживал на себя до предела. Сам двигался навстречу, жёстко вбиваясь снизу, и от этой двойной силы спина раз за разом ударялась о прохладное зеркало. Я держалась за его шею, полностью отдав ему собственный вес. Каблуки скользили по широкой спине, пальцы цеплялись за ворот рубашки. Никита управлял каждым движением: поднимал меня на несколько сантиметров и тут же резко опускал, заставляя принимать его глубже.

— Вот так ты хотела? — хрипло спросил он.

— Да, — выдохнула я, чувствуя, как внутри уже нарастает что-то горячее и неудержимое, — но бывало и лучше.

Пальцы сильнее впились в ягодицы. Следующим движением он резко насадил меня на себя и одновременно толкнулся навстречу. Я вскрикнула, ещё крепче обхватывая его ногами.

— Сама попросила.

После этого Никита окончательно перестал сдерживаться. Поднимал и опускал меня в одном тяжёлом ритме со своими толчками, используя моё тело так, как хотел, но надёжно удерживая на весу. Его бёдра били по моим, и каждый удар отдавался влажным шлепком, смешиваясь с моими стонами и его прерывистым дыханием.

Я попыталась опустить голову ему на плечо, но Никита поймал меня за волосы.

— Нет. Смотреть на меня.

Он заставил меня встретиться с ним взглядом. Напряжение взорвалось внутри. Я вскрикнула его имя, сжалась вокруг него и задрожала всем телом.

Никита продолжал держать меня на весу, не позволяя ни отвернуться, ни опустить ноги. Почувствовав, как меня накрыло, он окончательно перестал сдерживаться. Несколько последних движений были особенно сильными — резкими, почти болезненными для моего ставшего слишком чувствительным тела. Каждое выбивало из меня короткий, сдавленный вскрик и ещё крепче прижимало меня к нему.

— Никита…

Он только сильнее сжал мои ягодицы. Поднимал и с силой опускал меня на себя, словно ему всё ещё было недостаточно. Я вцепилась в его плечи, но ног не разомкнула, хотя от почти невыносимой остроты ощущений по всему телу проходила дрожь, а низ живота горел огнём. Последним движением он притянул меня до предела — насадил полностью, до основания, — и замер. Его мышцы напряглись под моими ладонями, лицо исказилось, а из груди вырвался тяжёлый хрип. Даже тогда он не позволил мне отстраниться — продолжал удерживать на себе, крепко прижимая к груди, пока дрожь проходила по его телу одна за другой.

Несколько секунд мы оба не двигались. Я слышала только наше сбившееся дыхание и чувствовала бешеные удары его сердца под ладонью. Ноги всё ещё обхватывали его бёдра, но сил удерживать их уже не осталось. Никита разжал мои ноги сам и осторожно опустил меня на пол, однако рук не убрал. Без его поддержки ноги на каблуках совершенно не желали держать.

— Ну? — спросил он возле моего уха. — Всё ещё думаешь о Родине?

— Сейчас я думаю, что завтра не смогу ходить.

— Значит, будешь лежать.

— А ребёнком кто займётся?

— Я и Вера.

Никита обхватил моё лицо ладонями и поцеловал. Всё ещё жадно, но уже без прежней ярости.

— Моя, — произнёс он прямо мне в губы.

Снова это слово. В нём помещались его ревность, желание, забота и абсолютная уверенность, что я останусь. Всё, кроме единственного ответа, которого я ждала. Я обняла Никиту за шею.

— Отнеси меня в душ. На твою женщину только что напал озабоченный барвихинский пенсионер.

— Она сама наступила на него каблуком.

— Защищалась как могла.

Никита подхватил меня на руки, но вместо ванной понёс к кровати.

— Душ в другой стороне, Азаматов.

Он опустил меня на край матраса, присел передо мной и положил мою ногу себе на бедро. Снял туфлю и провёл большим пальцем по щиколотке. Затем так же освободил вторую ногу и поставил обе туфли рядом с кроватью.

В этих спокойных движениях после всего, что происходило между нами несколько минут назад, было столько неожиданной нежности, что внутри болезненно сжалось.

Никита лёг рядом и притянул меня к себе. Я устроилась щекой на его груди, всё ещё слыша, как быстро билось сердце. Его ладонь медленно прошлась по моей спине, поднялась к затылку и зарылась в волосы.

— Мне по-прежнему нужно в душ. Я вообще-то вся…

— Знаю. — Он не дал договорить, его ладонь легла на мою талию и медленно прошлась по спине. — Полежи со мной так. Зачем тебе этот душ. Потом.

Я замерла. Обычно Никита не просил. Приказывал, решал, просто удерживал рядом, будто моего согласия и не требовалось. От этой негромкой просьбы стало тепло.

— Пять минут, — пробормотала я.

Его рука крепче сомкнулась на моей талии.

— Сколько понадобится.

Я приподняла голову. Никита смотрел на меня без прежней злости. Только спокойно и непривычно тепло. Пальцы прошлись по моей щеке, затем он наклонился и поцеловал в губы легким касанием. Сердце сжалось ещё сильнее. Он мог не произносить главного сколько угодно. Моё глупое сердце всё равно находило признание в каждом таком прикосновении.