Катя

Ресторан находился всего в десяти минутах езды от ЗАГСа. Алиса уснула ещё в машине, прижимая к груди зайца. Когда мы остановились, Никита сам расстегнул ремни детского кресла и осторожно поднял её на руки.

Я уже открыла рот, чтобы напомнить про голову, но вовремя остановилась. За последние дни он научился держать дочь значительно увереннее. Подхватил одной рукой под спину, второй придержал ноги, поправил задравшийся подол платья. Алиса сонно завозилась и уткнулась лицом ему в шею. Никита замер. Совсем ненадолго. Только крепче прижал её к груди и провёл ладонью по спине. Для меня всё это давно стало обычной жизнью. Для него каждое прикосновение дочери пока оставалось событием. Что-то внутри снова болезненно сжалось.

Я отвернулась и первой вошла в ресторан. Нас проводили к столу в дальней части зала, возле окна. Здесь было тише, но всё происходящее вокруг оставалось видно. Рядом уже стоял детский стул. На диване лежали несколько новых игрушек и книжка с плотными картонными страницами. Я посмотрела на Никиту.

— Ты и это организовал?

— Что именно?

— Стул, игрушки.

— Я сказал, что буду с ребёнком.

Буду. Не «возможно, приеду». Не «если её мать согласится». Азаматов с самого утра был уверен, что мы окажемся здесь втроём.

— А если бы я отказалась?

Он осторожно уложил уснувшую Алису на диван, накрыл тонким пледом и только потом поднял на меня взгляд.

— Не отказалась же.

— Исключительно потому, что ты сказал «пожалуйста».

Уголок его губ едва заметно приподнялся.

— Сильно не привыкай. Это была разовая акция.

Я невольно усмехнулась.

— Так и знала.

Мы сели за стол. Заказ принесли почти сразу: лёгкие закуски, рыбу для меня, мясо для Никиты. Я даже позволила себе немного белого вина. Никита посмотрел на мой бокал.

— Ты пьёшь?

— Это мой первый бокал с тех пор, как я забеременела. Невероятный вкус.

— Сегодня повод хороший. Ну и главное, что это не текила.

Я подняла на него глаза.

— Что ты имеешь против текилы? Люблю текилу.

— Ничего. — Его взгляд медленно опустился к моим губам. — После текилы ты мне особенно нравишься.

Сначала я не поняла, что он имеет в виду. Но стоило заметить его откровенно пошлую усмешку, как в памяти мгновенно вспыхнул Сочи. Я усмехнулась.

— Не помню, чтобы тебе требовался алкоголь, Азаматов.

— Мне — нет. — Уголок его губ приподнялся. — Это тебе понадобилась текила, чтобы наконец признаться самой себе, что ты хотела меня много лет.

Я как раз сделала глоток вина и поперхнулась. Прикрыла рот ладонью, с трудом проглотила и рассмеялась.

— Конечно, Азаматов. Ещё на вашей свадьбе с Кристиной я смотрела на тебя и думала: какой мужчина, обязательно когда-нибудь напьюсь и сниму его в Сочи.

Никита не улыбнулся. Несколько секунд он молча смотрел на меня, и веселье постепенно исчезло само.

— Смейся, — произнёс он спокойно. — Я ведь думал о тебе ещё тогда, когда был женат на ней.

Я замерла с бокалом в руке.

— Что?

— Ты услышала.

На этот раз в его голосе не было ни привычной провокации, ни желания поставить меня в неловкое положение. Он говорил совершенно серьёзно.

— Я не собирался ничего с этим делать, пока мы были женаты. Но я хотел тебя себе уже тогда.

Внутри что-то дрогнуло. Опасно и совершенно не вовремя. Я открыла рот, не имея ни малейшего представления, что собираюсь ответить, как вдруг с дивана донеслось сонное хныканье. Алиса завозилась под пледом, открыла глаза и несколько секунд растерянно рассматривала незнакомый потолок. Потом увидела меня.

— Мама.

Я сразу поднялась, но Никита уже оказался возле дивана. Осторожно подхватил дочь на руки и прижал к груди. Алиса сонно моргнула, посмотрела на него и обняла за шею. Никита провёл ладонью по её тёмным кудрям, а затем поднял взгляд на меня.

— Повезло тебе, Аверина. Подкрепление вовремя проснулось.

— Понятия не имею, о чём ты.

— Конечно. — Уголок его губ едва заметно приподнялся. — Считай, что получила отсрочку.

Алиса перевела на него сонный взгляд. Не потянулась ко мне и не заплакала. Просто прижалась щекой к его груди и продолжила просыпаться. Я смотрела на них и впервые позволила себе представить невозможное. Не несколько дней и не один обед. Обычную жизнь. Утро, в котором Никита входит в детскую раньше меня. Завтрак втроём. Его машина возле дома вечером. Алиса, которая однажды побежит к нему навстречу и назовёт папой. Картина получилась настолько настоящей, что я испугалась. Не будь идиоткой, Аверина. Хватит строить целую жизнь из ничего.

Для Алисы принесли овощной суп, фрикадельки и пюре. Никита сам усадил её в детский стул и взял ложку.

— Ты уверен? — спросила я.

— В чём?

— В своей готовности пожертвовать костюмом.

Он посмотрел на себя, снял пиджак и аккуратно повесил его на спинку соседнего стула. Затем закатал рукава рубашки.

— Справлюсь. Не твоим же платьем жертвовать.

Уверенности ему хватило ровно на пять минут. Сначала Алиса перехватила ложку. Потом решила, что пюре значительно интереснее есть руками. В результате оно оказалось на столе, рукаве его белоснежной рубашки и брюках. Никита молча рассматривал пятно на манжете с таким выражением, будто перед ним возникла проблема, которую невозможно решить ни деньгами, ни связями. Я не выдержала и рассмеялась.

— Ни слова, Аверина.

— Я молчу.

— Ты смеёшься.

— Да, прости. Смеюсь. Это сильнее меня.

Алиса снова ударила ладошкой по столику, окончательно уничтожая остатки деловой репутации отца. Никита нахмурил брови и посмотрел на неё с притворной строгостью.

— Ты это специально, Алиса Никитична?

— Дя, — довольно ответила она и улыбнулась.

Я рассмеялась ещё громче. Никита несколько секунд смотрел на совершенно счастливое лицо дочери. Потом его губы всё-таки дрогнули в улыбке.

— Ты вся в мать.

— Азаматов, так говорить нельзя.

Он посмотрел на меня с лёгким удивлением.

— Почему?

— Потому что ты еще не знаешь главного правила воспитания детей. Всё хорошее в ребёнке — от матери. А дурной характер, капризы и прочие недостатки — от отца и его родственников. Семья матери и она сама — святые люди. Это база, Никита. Так было до нас и останется после.

Никита медленно кивнул, продолжая попытки донести ложку до рта Алисы.

— Теперь понимаю, зачем ребёнку нужен отец. Чтобы было кого обвинять.

— Быстро учишься, Азаматов.

Алиса решительно отвернулась от очередной ложки и потянулась к зайцу. В конце концов кормить её пришлось вдвоём: я отвлекала и уговаривала, а Никита ловил редкие моменты, когда дочь открывала рот. Удивительно, но вместе у нас получалось.

Когда Алиса наелась, Никита опустил её на пол. Она сразу направилась к игрушкам и сосредоточенно начала укладывать зайца на маленькую подушку. Несколько минут мы молча доедали. Смех постепенно стих, но ощущение странной, почти семейной близости осталось. Оно было слишком непривычным, чтобы я могла полностью расслабиться.

Я подняла бокал и сделала глоток. Никита продолжал смотреть на меня, и постепенно выражение его лица становилось серьёзнее.

— Катя, нам нужно поговорить.

Внутри всё сразу напряглось.

— Мы сегодня только этим и занимаемся.

Никита сцепил пальцы на столе и на несколько секунд опустил на них взгляд, словно собираясь с мыслями. Потом посмотрел прямо на меня.

— Я хочу ещё раз обсудить то, что произошло у тебя в квартире. И то, что я сказал Кристине.

Я медленно поставила бокал на стол.

— Ты правильно поняла мои слова, — продолжил он. — Я сказал Кристине именно то, что ты услышала.

Он не отвёл глаз.

— Я хотел заставить её закрыть рот и намеренно выбрал слова пожёстче. О том, как они прозвучат для тебя, не подумал. В итоге унизил тебя. Это было подло. Я был неправ. Прости меня.

Пальцы сильнее сжались вокруг ножки бокала. Вот так просто. Два слова, которых я ждала пять дней. Уголок моих губ предательски дрогнул, и я тут же отвернулась к Алисе, скрывая улыбку. Никита заметил. Разумеется, заметил. Но комментировать не стал.

— Я не соврал Кристине в одном, — добавил он после короткой паузы. — Наши отношения её не касаются. Но это не давало мне права говорить о тебе как о женщине, к которой я приезжаю только ради секса.

Я снова посмотрела на него.

— А я не такая?

— Нет.

— Тогда какая?

Он выдержал мой взгляд.

— Моя.

Сердце болезненно ударилось о рёбра.

— Вот опять. «Моя». Удобное слово, которое для тебя всё объясняет, а для меня не означает ничего.

Лицо Никиты стало жёстче.

— Означает.

— Что именно? Что ты меня хочешь? Это я знаю. Что будешь давать деньги, приезжать без предупреждения и решать, сколько дней мне положено злиться?

Он несколько секунд молчал. Я ждала привычного раздражения. Очередного приказа не начинать или обещания доказать всё поступками. Но Никита только медленно откинулся на спинку кресла.

— Я не идеальный мужчина, Катя.

— Какая неожиданность.

— Не перебивай.

— Прости. Продолжай разрушать мои представления о тебе.

Его взгляд потяжелел. Он молча смотрел на меня, будто решая, стоит ли пресечь очередную насмешку, но на этот раз проглотил раздражение и продолжил:

— Я не принц на белом коне. Для принца уже староват.

Серьёзность его тона становилась опасной, поэтому я ухватилась за единственную часть фразы, которую можно было превратить в шутку.

— Это точно. Кстати… Когда у тебя пенсия, Азаматов? Какого числа? Чтобы я знала, когда быть с тобой поласковее.

Он попытался сохранить невозмутимое выражение, но уголок рта всё-таки дрогнул. Никита тихо рассмеялся и потёр переносицу.

— Я зажимистый старик, Аверина. К пенсии кое-что накопил. Есть что тебе показать.

Я заинтересованно подалась вперёд и задумчиво коснулась пальцем подбородка.

— Так-так… И что же именно?

В его глазах мелькнула откровенно пошлая усмешка.

— Дома узнаешь, внученька.

— Даже боюсь представить, что ты хранишь в своих пенсионных накоплениях.

Взгляд Никиты медленно опустился к моим губам.

— Накопления всегда при мне, Катя. И ты уже держала их в руках.

Щёки мгновенно обдало жаром.

— Какая отвратительная метафора. Мне нравится.

Я рассмеялась, но Никита уже не улыбался. Веселье постепенно исчезло из его глаз. Он провёл ладонью по подбородку и снова посмотрел на меня — на этот раз совершенно серьёзно.

— Говоря откровенно, ты могла бы найти мужчину намного лучше меня.

Я замерла. Эти слова настолько не соответствовали Никите, что сначала показалось — ослышалась. Он никогда не считал кого-то лучше себя. Ни в работе, ни в жизни, ни тем более рядом со мной. Никита тяжело выдохнул, но продолжил:

— Ты могла бы найти мужчину мягче, спокойнее. Того, кто будет спрашивать разрешения перед каждым решением и говорить правильные слова вовремя.

Он замолчал и посмотрел куда-то в сторону, затем снова перевел взгляд на меня.

— Я таким не стану, — произнёс он. — Мне сорок три года. Я привык руководить людьми, принимать решения и получать то, чего хочу. Я давлю. Иногда слишком сильно. Часто понимаю это позже, чем следовало бы.

— Иногда?

— Не наглей, Аверина.

Я опустила взгляд, скрывая очередную улыбку.

—Я не знаю, что из этого получится, — продолжил Никита. — У нас обоих сложные характеры. Ты не умеешь уступать. Я привык давить. Ты сначала делаешь, что решила, а потом сообщаешь остальным. Я вообще не считаю нужным сообщать, пока всё не сделал.

— Какое удивительное самопознание.

— Я серьёзно, Катя.

Улыбка исчезла с моих губ. Он сидел напротив, положив ладони на стол. Спокойный, собранный, внешне всё тот же Азаматов. Но я чувствовала, каких усилий ему стоил этот разговор. Никита привык предлагать только то, в успехе чего не сомневался. Подписывать проверенные документы, принимать просчитанные решения, заходить в сделки, где заранее понимал риски. Сейчас он впервые честно признавал, что ничего не знает.

— Мы оба уже один раз всё испортили, — сказал он. — Я не обещаю, что теперь станет легко. Скорее всего, не станет.

— Очень вдохновляющая речь.

— Зато честная.

— Никита, давай будем откровенны друг с другом. Ты сам говорил, что не понимаешь, видишь ли со мной будущее. Потом позволил мне уйти. А теперь появился только из-за Алисы.

— Сначала — да.

Его ответ ударил больнее, чем должен был. Я отвела взгляд. Вот и вся правда. Если бы не Алиса, мы бы сейчас не сидели за одним столом. Никита продолжал бы жить в Барвихе, управлять своим холдингом и менять женщин, а я — убеждать себя, что давно его забыла.

— Посмотри на меня, — потребовал он.

— Не хочу.

— Катя.

Я всё-таки подняла глаза.

— Из-за Алисы я пришёл, — повторил он. — Потому что узнал о дочери и был в ярости. Но в твоей постели оказался не из-за неё. Пять дней не приезжал и всё равно думал о тебе. Сегодня хочу продолжить не только потому, что мы подписали документы.

Сердце забилось быстрее.

— Тогда почему?

— Потому что мне нужна ты.

Слишком просто. Слишком прямо. Я несколько секунд всматривалась в его лицо, пытаясь найти привычную насмешку. Ничего. Никита говорил совершенно серьёзно, но его слова всё равно оставляли слишком много пространства для догадок.

Что именно означало это «нужна»?

Он хотел меня. Этого никогда не скрывал. Теперь нас связывала Алиса. Возможно, ему нравилось видеть нас рядом и представлять, что отныне дочь будет частью его жизни. Но ни одно из этих объяснений не отвечало на вопросы, которые я боялась задавать. И сегодня не собиралась.

— Самоуверенности тебе по-прежнему не занимать, — произнесла я.

— Я говорю о том, чего хочу. Ты всегда предпочитала прямоту.

— Не всегда она звучала так приятно.

Взгляд Никиты потемнел.

— Есть ещё одна вещь, которая точно прозвучит неприятно.

Я насторожилась.

— Какая?

Он подался вперёд, положив предплечья на стол.

— Мне не нравится твоё прошлое, Катя. Очень не нравится.

Я холодно усмехнулась.

— Какая трагедия.

— Я не закончил. Мне не нравится представлять тебя с Воронцовым, Гольдманом, Корсаковым и остальными. Меня бесит, сколько их было. И особенно бесит, что большинство из них я знаю лично.

— Мне уже начать извиняться перед тобой?

— Нет. — Его челюсть напряглась. — Всё это было до меня. Я не имею права требовать, чтобы ты изменила прошлое, каким бы дерьмовым оно мне ни казалось.

— Надо же. А я уже приготовилась выслушать лекцию о нравственности.

— Не преувеличивай. Просто каждый раз, когда слышу очередную фамилию, хочется кому-нибудь разбить лицо.

По напряжённым желвакам было понятно: он не шутил.

— Чьё именно?

— Зависит от фамилии.

Я медленно улыбнулась. Он злился. Действительно злился, и вместо того, чтобы остановиться, мне захотелось ударить туда, где заденет сильнее всего.

— Проверим? Я буду называть фамилии, а ты — говорить, кто именно пострадает.

Взгляд Никиты потемнел.

— Мы не будем этого проверять, Катя.

— Почему? Боишься, что список затянется?

— Не начинай.

Его приказной тон разозлил меня ещё сильнее.

— Ты всё время так переживаешь из-за Воронцова. А может, обсудим Гольдмана?

На скулах Никиты отчётливее проступили желваки.

— Давай не будем.

— Почему? Марк был замечательным мужчиной. Познакомил меня с родителями почти сразу. Возил на все семейные праздники, представлял друзьям, брал с собой на мероприятия. Мы вместе летали на Мальдивы, в Куршевель, проводили выходные в Европе. Он никогда меня не прятал и не боялся, что кто-то решит, будто я занимаю в его жизни слишком много места.

— Я понял.

— Нет, ты ещё не всё услышал. Он купил кольцо. Красивое, между прочим. Предложил мне выйти за него замуж и совершенно серьёзно планировал со мной семью. Хотел троих детей.

Пальцы Никиты медленно сжались на краю стола.

— Достаточно, Катя.

— Двух мальчиков и девочку, — продолжила я, глядя ему прямо в глаза. — Даже имена предлагал выбирать. Представляешь? Мужчина точно знал, чего хотел от меня, и не боялся произнести это вслух.

— Я сказал тебе: достаточно.

Его голос стал опасно тихим, но отступать я не собиралась.

— Он меня любил, Никита. По-настоящему. Заботился, носил на руках, хотел жениться, хотел от меня детей и не пытался оставить наши отношения в пределах нескольких часов после половины седьмого. А я дурой была. Совершенно его не ценила.

Ладонь Никиты с силой опустилась на стол. Бокалы вздрогнули, приборы звякнули, и я невольно замолчала.

— Хватит, блядь.

В его глазах полыхнула такая ярость, что люди за соседними столиками обернулись в нашу сторону.

— Не играй с моей ревностью, Аверина. Мне не смешно представлять тебя с другими мужиками. И тебе не понравится, чем закончится эта провокация. Доступно объясняю?

По его лицу было ясно: ещё одно слово — и сегодняшний мирный обед действительно перестанет быть мирным. Я выдержала его взгляд. Он сам заговорил о моём прошлом, а теперь ещё и позволял себе затыкать мне рот, потому что услышанное оказалось недостаточно приятным.

— Вполне. Тогда поговорим о твоём списке. Сколько женщин было у тебя?

— Много.

Улыбка исчезла с моих губ. Ответ оказался коротким, честным и неожиданно болезненным.

— Тогда с какой стати ты вообще…

— Ни с какой.

Я осеклась.

— Что?

Никита откинулся на спинку кресла и медленно выдохнул. Я видела, как вместе с этим выдохом он заставляет себя отпустить ярость и вернуть привычное самообладание.

— Ты не должна была хранить мне верность до наших отношений. И после того, как ушла, тоже не должна была. Мне не нравится твоё прошлое, но оно не требует моего одобрения или прощения. Я не имею права судить тебя за количество мужчин, изображая из себя монаха.

Я смотрела на него, не веря собственным ушам.

— Кто ты и что сделал с Азаматовым?

— Не перебивай, пока я способен говорить разумные вещи.

На этот раз я промолчала.

— Мне это не нравится, — повторил он. — Но это было до меня.

— До тебя… — Слова сорвались раньше, чем я успела их остановить. — После тебя никого не было.

Никита замер. Вся остаточная злость словно разом исчезла из его лица. Взгляд стал тяжелее.

— Совсем?

Я отвела глаза и не ответила.

— Посмотри на меня, Катя.

Я медленно подняла голову.

— Совсем? — повторил он вопрос.

— Да. Ты был моим последним мужчиной до беременности и до сих пор им остаешься.

В его глазах вспыхнуло тёмное удовлетворение. Мужское, собственническое, абсолютно неправильное.

— Не улыбайся, — предупредила я.

— Я не улыбаюсь. Мне приятно.

— Не обольщайся, Азаматов. Это не комплимент тебе. Сначала была беременность, потом я одна растила маленького ребёнка. Желание строить отношения у меня совершенно отсутствовало.

— Сейчас важно другое. После меня действительно никого не было.

— Какой же ты самодовольный, Никита.

Он протянул руку и накрыл мою ладонь, я посмотрела на наши руки и подняла на него глаза.

— Раз уж мы сегодня такие честные, будь честен и ты. Давай поговорим о твоих женщинах, Азаматов.

Его лицо стало непроницаемым.

— Говори.

— Сколько их было за эти два года?

— Не считал.

Ответ кольнул неожиданно остро. Глупо. Мы не были вместе. Я исчезла, не сообщила о беременности и два года не давала о себе знать. Он даже не знал, что я рожаю его дочь. Но от этого почему-то не стало менее больно. Я осторожно высвободила ладонь из его руки и потянулась к бокалу.

— Понятно.

— Ты хотела честно. И это честно.

— Имена мне знать необязательно.

— Хорошо, потому что я не собирался перечислять.

Перед глазами мгновенно возникла незнакомая женщина в его доме. В его спальне. В его постели. Никита, касающийся её теми же руками, которыми касался меня. Я сделала большой глоток вина, пытаясь смыть внезапно появившуюся горечь.

— Это были постоянные отношения? — спросила я.

— Нет.

— Просто секс?

— В основном.

Ответ неприятно резанул изнутри. Я сама потребовала честности, но совершенно не представляла, что буду делать с этой честностью дальше.

— Ты мог бы найти женщину значительно удобнее меня.

— Мог бы.

— Мягче, спокойнее, без такого количества бывших, которое тебя бесит.

— Мог бы.

— Тогда почему я?

Его взгляд задержался на моём лице.

— Потому что остальные — не ты.

Сердце болезненно ударилось о рёбра. Никита произнёс это без улыбки и малейшей попытки произвести впечатление. Как единственное объяснение, которое действительно имело для него значение.

Я отвела глаза, потому что ещё несколько секунд под этим взглядом — и он увидел бы всё. Как сильно я всё ещё его люблю. Как отчаянно хочу поверить, что на этот раз одного желания ему окажется недостаточно. Как страшно снова принять несколько красивых слов за обещание, которого он на самом деле не давал.

— Мне всё ещё нужно время, — тихо сказала я.

— Я знаю.

— И не пять дней, которые ты сам определишь.

— Пять уже закончились.

Я подняла на него предупреждающий взгляд и улыбнулась.

— И давить на меня не будешь?

— Буду, — спокойно ответил он. — Но постараюсь делать это аккуратно и нежно.

Я не выдержала и рассмеялась.

— Господи, Азаматов.

Уголок его губ приподнялся. Он снова протянул руку. На этот раз не схватил и не приказал. Просто положил ладонь на стол между нами. Я смотрела на его ладонь несколько секунд, а затем вложила в неё свои пальцы. Это ничего не решало. Никита так и не назвал, кем мы теперь были друг другу. Я не спросила. Возможно, потому, что боялась услышать ответ. Возможно, потому, что сегодня впервые не хотела требовать его немедленно. Я просто позволила ему держать меня за руку.

Из ресторана мы вышли почти через час. Алиса снова уснула у Никиты на руках, прижав зайца к его груди. Он нёс дочь одной рукой, а вторую положил мне на талию и притянул ближе к себе.

— Я сама умею ходить, — негромко напомнила я.

— Я знаю.

Но руку не убрал. Его пальцы уверенно лежали на моём бедре, направляя к машине. Я чувствовала тепло его ладони даже сквозь тонкий шёлк платья и почему-то не пыталась отстраниться.

Иван уже открыл заднюю дверь, когда откуда-то сбоку ударила вспышка.

Я вздрогнула и повернула голову. Возле припаркованной у тротуара машины стоял мужчина с фотоаппаратом. Увидев, что я его заметила, он опустил камеру, но через мгновение снова поднял её. Вспышка осветила нас ещё раз.

— Никита, нас снимают.

Он даже не посмотрел в ту сторону. Только крепче прижал Алису, а ладонь на моей талии слегка сжалась.

— Меня постоянно снимают.

Никита открыл заднюю дверь и осторожно усадил дочь в кресло. Кажется, через секунду он уже забыл о фотографе. Я почему-то нет.

— Садись, Катя.

До Малой Бронной мы доехали молча. Алиса спала между нами, а Никита время от времени смотрел на неё. Его рука лежала рядом с моей на сиденье, иногда наши пальцы соприкасались на поворотах, но он больше не пытался меня коснуться. Возле дома Никита сам достал Алису из кресла и передал мне. Она сонно завозилась, обняла меня за шею и снова затихла. Иван поставил на тротуар пакет с игрушками. Никита взял его и протянул мне.

— Я позвоню вечером.

Я приняла пакет, но не двинулась к подъезду. Он действительно собирался уехать? Не войти следом без приглашения, не сообщить, что останется, не воспользоваться тем, что за обедом я позволила ему держать меня за руку.

Никита уже повернулся к машине.

— Ты не хочешь зайти?

Он остановился и медленно посмотрел на меня.

— Хочу.

От одного этого спокойного ответа внутри стало жарко.

— Тогда почему уезжаешь?

Его взгляд скользнул по моим губам.

— Ждал, когда ты сама предложишь.

Вот же самодовольная скотина.

— Можешь зайти, — произнесла я как можно равнодушнее. — Выпьем кофе.

Уголок его губ приподнялся.

— Конечно, Аверина. Кофе.

Никита забрал у меня пакет, открыл дверь подъезда и положил свободную ладонь мне на поясницу.

Мы так и не решили, кем приходимся друг другу. Не дали обещаний и не договорились, что будет дальше. Мне просто не хотелось, чтобы он сегодня уезжал.