Катя

Двери ЗАГСа закрылись за нашими спинами, отрезая прохладный полутёмный холл. Я остановилась на верхней ступени и невольно прищурилась от яркого июльского солнца. В одной руке держала Алису. В другой — плотную бордовую папку. Внутри лежало новое свидетельство о рождении моей дочери. Я до сих пор не могла поверить, что всё закончилось так быстро. Несколько подписей, печать, сухие поздравления сотрудницы — и жизнь, которую мы с Алисой полтора года прожили вдвоём, официально изменилась. Алиса Никитична Азаматова. Обычные напечатанные буквы. Почему же от них так сжималось сердце? Алиса завозилась у меня на руках и потянулась к свидетельству.

— Дай.

Я машинально отодвинула папку.

— Нет, зайка. Это не игрушка.

— Дай, — настойчивее повторила она.

— Порвёшь.

— Алиса.

Мужской голос прозвучал рядом — негромко, но достаточно твёрдо, чтобы она сразу замолчала. Я повернула голову. Никита стоял на ступень ниже. Тёмно-синий костюм, белая рубашка, спокойное лицо. На первый взгляд — привычный Азаматов. Собранный, уверенный, будто только что вышел не из ЗАГСа, а с очередной деловой встречи, результат которой с самого начала не вызывал у него сомнений. Но я слишком долго работала рядом с ним. Слишком много времени провела в его постели. Знала каждое едва заметное движение его лица и без труда замечала то, что другие пропустили бы. Сегодня Никита был счастлив. Не возбуждён успехом, не доволен победой. Счастлив, по-настоящему. Он сдерживал эмоции так же, как сдерживал всё остальное. Не улыбался во весь рот, не говорил лишних слов. Но его взгляд снова и снова возвращался к Алисе. В нём не осталось привычной жёсткости. Только глубокая, почти болезненная нежность и какая-то тяжёлая мужская гордость.

Я видела Никиту после сделок, о которых несколько недель писали все деловые издания. Видела, как ему сообщали о победах в тендерах и утверждении проектов, стоивших миллиарды. Он принимал поздравления спокойно, будто иной результат вообще не рассматривал. Ни разу его глаза не выглядели так. А сейчас причиной этого была наша дочь. У меня защипало в носу. Я быстро опустила взгляд на свидетельство, не позволяя опасной жалости и ещё более опасной нежности подняться выше. Это ничего не меняет между нами, Аверина. Он стал отцом Алисы. Не твоим мужчиной.

Никита поднялся на одну ступень и остановился рядом.

— Покажи.

Я молча протянула ему папку. Он забрал свидетельство и несколько секунд внимательно его рассматривал. На имени дочери задержался дольше. Большой палец медленно прошёлся по краю бумаги. Губы едва заметно дрогнули, но улыбку он сдержал. И всё же я увидела. Что-то болезненно сжалось под рёбрами. Никита вернул документ в папку и отдал мне. Просто вложил в мою свободную руку и закрыл поверх неё мои пальцы.

— Убери нормально, — сказал он. — Не потеряй.

Я невольно усмехнулась.

— Какой же ты тяжёлый человек, Азаматов. Полтора года как-то справлялась с её документами.

— Теперь этот документ особенно важен.

— Для тебя?

Он посмотрел мне в глаза.

— Для меня.

Никаких шуток, простой и честный ответ. Я отвела взгляд и убрала папку в большую сумку, в отдельное отделение рядом с паспортом. Пальцы наткнулись на что-то холодное. Банковская карта. Та самая, которую вчера Иван передал вместе с подарками. Внутри мгновенно поднялась прежняя злость. Платье вместо извинений. Карта без лимита вместо объяснений. Очень удобно. Я застегнула сумку резче, чем собиралась. Разумеется, Никита заметил. Его взгляд скользнул по моему лицу.

— Что с лицом?

Я посмотрела на него. Вот он. Стоит рядом — спокойный, уверенный, совершенно убеждённый, что пяти дней мне вполне хватило, чтобы остыть. Нет, Азаматов. Так легко ты не отделаешься.

— Раз уж мы заговорили о важных вещах, объясни мне ещё одну. Какого хрена ты прислал мне банковскую карту?

В его лице ничего не изменилось. Иван, стоявший возле машины, моментально отвёл взгляд и открыл заднюю дверь. Кажется, за годы работы с Никитой у него выработался почти животный инстинкт самосохранения.

— Что именно тебя не устраивает? — спросил Никита. В голосе появились знакомые металлические нотки.

— Ты прислал мне банковскую карту, привязанную к своему счёту.

— Я знаю. Я её оформлял. В чём вопрос?

Его невозмутимость действовала на нервы сильнее, чем откровенная грубость.

— Зачем?

— Чтобы ты ею пользовалась.

— Спасибо, это я поняла. Зачем ты вообще решил её оформить?

Никита коротко посмотрел на Алису, потом снова на меня.

— Мы будем обсуждать это на ступеньках?

— А что не так? Место недостаточно дорогое для разговора о твоих деньгах?

В его глазах мелькнуло раздражение.

— Катя, хватит.

— Что именно?

— Устраивать разборки на улице. Карту мы обсудим, но без зрителей. Садись в машину.

— Нет, Азаматов. Ты не будешь пять дней молчать, а потом решать, когда мне разрешено задавать вопросы.

Его челюсть напряглась. Я повернулась к Ване.

— Ванечка, хочешь немного понянчиться с самой прекрасной девочкой на свете?

Большой добрый медведь улыбнулся и осторожно протянул к Алисе руки. К моему удивлению, она сразу потянулась к нему, и я передала её Ивану. Он принял дочь бережно, ничего не спрашивая, отошёл с ней в сторону. Алиса тут же заинтересовалась его галстуком и перестала обращать внимание на родителей. Я расстегнула сумку, достала карту и протянула Никите.

— Забирай.

Он опустил взгляд на чёрный прямоугольник в моей ладони. Брать не стал.

— Убери обратно.

— Я сказала: забирай.

— А я сказал — убери.

Его тон изменился совсем немного, но в голосе появилась та жёсткость, которой обычно хватало, чтобы целый кабинет взрослых мужчин немедленно прекращал спорить. Только я давно перестала быть его сотрудницей.

— Ты решил меня купить, Азаматов?

Несколько секунд Никита просто смотрел на меня. Солнце било в глаза, по Тверской двигались машины, рядом проходили люди. Между нами снова возникло то напряжение, которое появлялось каждый раз, когда кто-то из нас заходил слишком далеко, но отступать всё равно не собирался. Лицо Никиты стало жёстким.

— А ты продаёшься?

Я замерла. Он сделал шаг ко мне.

— Что?

— Ты сама заговорила о покупке. Значит, назови цену. Сколько ты стоишь, Аверина?

Внутри будто что-то оборвалось.

— Ты сейчас серьёзно?

— Абсолютно. — Он смотрел прямо мне в глаза. — Назови сумму. Я подумаю, готов ли столько заплатить.

Пощёчина сорвалась сама. Я резко подняла руку, но Никита перехватил моё запястье раньше, чем ладонь успела коснуться его лица. Пальцы сомкнулись крепко, не оставляя возможности вырваться.

— Быстро отпусти меня и убери руки!

— Когда перестанешь ими размахивать, уберу.

— Ты только что назвал меня шлюхой. Второй раз за одну неделю. Не охренел ли ты?

Что-то резко изменилось в его лице. Пальцы на моём запястье сжались сильнее, а в глазах вспыхнуло холодное раздражение.

— Я никогда не называл тебя шлюхой. Не приписывай мне слова, которых я не произносил.

— А как ещё я должна понимать твои слова?

— Так же, как я понял твои. Ты решила, что я пытаюсь тебя купить. Я спросил, продаёшься ли ты.

Я дёрнула руку на себя. Азаматов не отпустил. В его глазах не было ни раскаяния, ни желания смягчить сказанное. Только холодное раздражение мужчины, которого обвинили в том, чего он, по собственному непоколебимому убеждению, не делал. Потом его взгляд опустился к моему запястью. Никита заметил, как побелела кожа под его пальцами. На скулах проступили желваки. Он медленно ослабил хватку и отпустил меня. На запястье остались красные следы. Никита несколько секунд смотрел на них, и в его глазах мелькнуло что-то тяжёлое, почти похожее на сожаление. Но когда он снова поднял взгляд на меня, лицо уже стало непроницаемым.

— Послушай меня внимательно, Катя. Карта не имеет никакого отношения к тому, что происходит между нами в постели. Не превращай это в проституцию. Я тебя не покупаю, а ты мне не продаёшься.

— Происходит? — Я вскинула бровь.

— Именно.

— А я была уверена, что достаточно ясно сообщила тебе: между нами больше ничего не происходит.

— Можешь продолжать себя в этом убеждать. Я дал тебе пять дней позлиться. Они закончились. А теперь слушай внимательно и не перебивай.

От его самоуверенности у меня на мгновение пропал дар речи.

— Ты дал мне?..

— Я сказал тебе меня не перебивать. Сейчас говорю я. А ты будешь молчать и слушать.

Его голос стал ниже. Я раздражённо отвела глаза, но промолчала. Не потому, что он приказал. Просто мне было интересно, каким образом Азаматов собирается объяснить банковскую карту без лимита и при этом не выставить себя ещё большим мудаком.

— Ты не работаешь, — продолжил Никита. — Полтора года сама содержала нашего ребёнка.

— У меня достаточно собственных денег. Оставь свои денюжки для тех счастливиц, которые мечтают запрыгнуть к тебе на содержание.

На щеке Никиты дёрнулась мышца. Взгляд мгновенно потемнел, а челюсть сжалась так, будто упоминание других женщин разозлило его сильнее, чем мой отказ от денег. Несколько секунд он молча смотрел на меня, явно подавляя желание ответить значительно грубее. Потом медленно выдохнул и провёл ладонью по подбородку, заставляя себя взять раздражение под контроль.

— Никаких счастливиц нет, Катя. Есть ты. И именно тебя я собираюсь обеспечивать.

Он на мгновение отвёл взгляд, а когда снова посмотрел на меня, лицо уже стало спокойным. Только напряжённые желваки выдавали, каких усилий ему это стоило.

— Сейчас ты занимаешься Алисой, и у тебя это прекрасно получается. Поэтому я не вижу ни одной причины, по которой ты должна искать работу только ради того, чтобы не брать у меня деньги.

Я усмехнулась и посмотрела на него так, словно он только что высказал самое наивное предположение из всех возможных.

— Вообще-то я и не собиралась искать работу, Азаматов.

— Отлично. Тогда продолжай заниматься дочерью. Хочешь посвятить это время нашему ребёнку — посвящай. Я полностью тебя в этом поддерживаю. А обеспечивать вас обеих буду я. Не твой отец и не вся дружная семья Авериных. Я. Привыкай к этой мысли.

— Меня обеспечивать не нужно.

Никита приблизился ещё на шаг. Теперь между нами почти не осталось расстояния.

— Я не спрашивал, нужно ли тебя обеспечивать. Я сказал, как будет.

Ещё пара минут такой беседы — и я просто убью Азаматова. Прямо здесь, на ступеньках.

— Платье тоже для Алисы предназначалось? На вырост взял?

Взгляд Никиты медленно опустился к белому шёлку, прошёлся по груди, задержался на талии, скользнул к бёдрам и только потом вернулся к моему лицу.

— Платье было для тебя.

— Зачем?

— Захотел увидеть тебя в нём. — Его взгляд снова опустился ниже. — А потом посмотреть, насколько хорошо оно будет смотреться у тебя на талии.

Мне потребовалась секунда, чтобы понять, что именно он имеет в виду. По телу мгновенно разлился жар. Я ненавидела себя за то, как легко реагировала на одного этого мужчину. Пять дней я злилась. Пять дней ждала его и за это злилась ещё сильнее. А теперь ему хватило одного взгляда и пары двусмысленных слов, чтобы под тонким шёлком у меня напряглись соски. Никита, разумеется, заметил. В его глазах появилось тёмное удовлетворение.

— Холодно? — спросил он с усмешкой.

— Мог бы проявить вежливость и сделать вид, что не заметил.

— Ты такую грудь себе сделала, Аверина, что её сложно не заметить.

Я вскинула бровь.

— Не помню, чтобы ты жаловался.

Его взгляд снова опустился к моей груди. Медленно, откровенно, без малейшей попытки скрыть собственные мысли.

— А кто здесь жалуется?

Никита поднял руку. Кончики его пальцев коснулись моего обнажённого плеча и неспешно скользнули ниже. Почти невесомо, но тело отозвалось мгновенно: кожу обожгло, по спине пробежали мурашки. Он почувствовал мою реакцию. Конечно, почувствовал.

— Не трогай меня.

Никита позволил сделать только один шаг. Потом его ладонь легла на мою талию и одним движением вернула обратно.

— Пять дней не трогал.

В его голосе не было ни улыбки, ни игры. Только тяжёлое мужское желание, которое он даже не пытался скрыть. Он выдохнул и кивнул на карту в моих руках.

— Карту убери обратно.

Я посмотрела на всё ещё зажатый в ладони холодный металл.

— Не буду пользоваться.

— Это твоё дело. Пусть лежит у тебя.

Я убрала карту в сумку. Не потому, что согласилась. Только потому, что не собиралась продолжать выяснять отношения на ступенях ЗАГСа. Пусть лежит. Азаматов проследил за моим движением и коротко кивнул. Будто только что закончились переговоры, в которых он ожидаемо добился нужного результата. Ненавижу.

— Иван, подойди, — позвал Никита, не сводя с меня глаз.

Я отвернулась, делая вид, что происходящее на Тверской интересует меня значительно больше него. Ваня подошёл. Никита забрал у него Алису, достал телефон и протянул Ивану.

— Сфотографируй нас.

— Давай я вас сниму, — предложила я и потянулась за телефоном.

Никита медленно повернул ко мне голову.

— А ты куда собралась?

— Никуда. Сфотографирую тебя с дочерью.

— Встань рядом, Катя.

— Это ваш день. Вам нужна фотография вдвоём.

— Мне лучше знать, какая фотография мне нужна. — Его взгляд стал жёстче. — Это первая наша совместная фотография. Мы будем на ней втроём.

Он произнёс это спокойно, но тем самым тоном, который не предполагал продолжения спора. Я тяжело выдохнула и встала рядом, оставив между нами небольшое расстояние. Никита посмотрел вниз.

— Ближе.

— Нас и так будет видно.

Вместо ответа он обхватил меня свободной рукой за талию и одним движением притянул к себе.

— Азаматов…

— Стой спокойно.

Его ладонь медленно скользнула ниже. С талии на бедро. Пальцы сжались поверх тонкого шёлка, удерживая меня вплотную к его телу. Я резко повернула к нему голову.

— Ты что делаешь?

— Фотографируюсь со своей семьёй.

— Для фотографии необязательно хватать меня за задницу.

Уголок его губ едва заметно приподнялся.

— Это ещё не задница, Аверина.

Его рука опустилась ещё ниже. По телу мгновенно прошла горячая дрожь. Пять дней он не прикасался ко мне. Пять дней я злилась, ждала его и убеждала себя, что больше не подпущу близко. А теперь одного движения его ладони хватило, чтобы дыхание сбилось. Никита почувствовал. Я услышала его короткий довольный смешок, а пальцы на моём бедре сжались сильнее.

— Убери руку, — тихо потребовала я. — Веди себя прилично. Рядом Алиса и Иван.

— Я в курсе. — Он наклонился к моему уху, обдав кожу горячим дыханием. — Пять дней вёл себя прилично. Больше не могу. Смотри в камеру, хорошая девочка.

Щёки обдало жаром.

— Не называй меня так.

Иван кашлянул, явно стараясь напомнить, что всё ещё стоит перед нами с телефоном.

— Никита Владимирович, можно снимать?

— Давно пора.

Я повернулась к камере. Алиса сидела у Никиты на руке, прижимая зайца к груди. Его ладонь по-прежнему лежала на моём бедре, а широкая грудь касалась моего плеча. Иван сделал несколько снимков.

— Ещё, — распорядился Никита.

— Достаточно, — возразила я.

— Недостаточно, Аверина.

В этот момент Алиса положила ладошку ему на щёку. Лицо Никиты едва заметно изменилось. Привычная жёсткость ушла из взгляда, уступив место тому глубокому, сдержанному счастью, которое сегодня ему никак не удавалось скрыть. Иван успел поймать момент и сделал ещё несколько снимков. Никита посмотрел на меня. Его ладонь медленно скользнула по моему бедру.

— Теперь едем обедать.

— Мы с Алисой едем домой.

— Мы втроём едем в ресторан. Я заказал стол.

— Ты даже не спросил меня.

— Потому что ты бы отказалась. Поэтому я всё решил сам.

Я уже открыла рот, собираясь высказать всё, что думаю о его методах, но пальцы на моём бедре сжались сильнее.

— Катя, сегодня я стал отцом. Ты мать уже полтора года, а я — только двадцать минут. Мы втроём это отпразднуем. Не спорь со мной хотя бы сегодня. Пожалуйста.

Последнее слово прозвучало непривычно. Настолько, что все приготовленные возражения застряли в горле. Я посмотрела на Алису, потом на Никиту. На редкое счастье в его глазах, которое он пытался спрятать за привычным спокойствием.

— Только обед.

— Разумеется.

По его лицу было ясно: из всей моей фразы он услышал исключительно согласие.