Никита

Ворота плавно закрылись за машиной. Я привычно посмотрел на часы. Двадцать один сорок три. Опоздал домой на восемнадцать минут. Непозволительная роскошь. Ещё месяц назад я бы уже мысленно составлял завтрашний график, прокручивал встречу с министрами, переговоры с инвесторами, отчёт по нефтяному проекту. Но сегодня голова упорно возвращалась совсем не туда.

Я вошёл в дом.

— Добрый вечер, Никита Владимирович.

Я молча кивнул. В холле пахло деревом и свежим кофе. Вера за много лет знала, что после девяти вечера я никогда не ужинаю. На кухне меня ждал только графин с водой и бутылка двенадцатилетнего виски. Я ничего не объяснял. Здесь вообще редко задавали вопросы. Каждый человек в этом доме точно знал, что должен делать. Раньше этого было достаточно. Дом жил по расписанию, которое я однажды создал. Здесь ничего не происходило случайно. Сегодня впервые эта идеальная система не могла привести в порядок только одного человека — меня.

Я медленно поднялся в кабинет, бросил ключи на стол, снял пиджак и небрежно кинул его на спинку кресла. Подошёл к панорамному окну. Внизу темнел участок. Где-то вдоль дорожек уже включились фонари. За высоким забором шумели деревья. Обычно этой тишины хватало, чтобы привести голову в порядок. Сегодня — нет.

Я налил себе виски. Даже не сделал глоток. Перед глазами снова возникла Катя. Я усмехнулся. Аверина... Если бы кто-нибудь ещё несколько лет назад сказал мне, что эта женщина родит моего ребёнка, я бы решил, что человек окончательно сошёл с ума.

Самому себе можно было не врать. После её квартиры это стало бессмысленно. Я хотел её тогда. Хотел сейчас. Дело было не в злости. Не в привычке. Не в том, что она снова появилась в моей жизни. Я просто всё ещё хотел именно эту женщину. Только теперь перед глазами вставала совсем другая картина.

«Выйди.» Ледяной взгляд. Она не хотела, чтобы я это видел. Я тогда даже не шелохнулся, стоял и смотрел ей прямо в глаза. Упрямая. Думала, что я уступлю. В конце концов уступила, конечно, она. Я до сих пор видел, как она отвела взгляд. Как осторожно прижала к себе Алису, как будто в комнате кроме неё и дочери больше никого не существовало. Странно... Меня это должно было оставить равнодушным. Но не оставило. В тот момент меня будто ударили. Я ведь видел её обнажённой бесчисленное количество раз. Целовал, ласкал, изучил её тело до последней родинки. Но сегодня... Сегодня я словно смотрел на неё впервые. Та же самая женщина. Та же самая грудь, которую я когда-то сжимал в руках, от которой сходил с ума. Только теперь к ней прижималась моя дочь. Моя. И в этот момент я впервые увидел Катю не любовницей. Не женщиной, с которой меня связывал лучший секс. А матерью моего ребёнка. И, как ни странно, именно с этим я справлялся хуже всего.

Я резко выдохнул. Какого хрена... Перед глазами снова возникло лицо Алисы. И Катя. Та самая Аверина, которую вся Москва привыкла видеть в идеально сидящих платьях, на шпильках, с «Картье» на запястье и таким взглядом, что мужики забывали, что вообще собирались сказать. А дома... Шорты, растрёпанные волосы, ребёнок на руках. И ни грамма показухи. Она сидела на диване и кормила мою дочь. Я закрыл глаза. Проклятье. Меня бесило, что эта картина вообще существовала без меня.

Я сделал первый глоток виски.

Она прожила так полтора года. Пока я спокойно занимался своими делами, летал на переговоры, строил холдинг, готовился к выборам, она родила нашего ребёнка. Полтора года вставала по ночам. Полтора года успокаивала Алису, когда та плакала. Я, если честно, охренел от её плача. Никогда не думал, что такой маленький ребёнок может так кричать. Минут десять — не меньше. Казалось, сейчас весь дом на уши поставит. Но ещё больше я охренел от Авериной. Ни раздражения, ни паники, ни суеты. Она даже голос не повысила. Будто это были самые обычные десять минут её жизни. И, наверное, так и было. Полтора года, каждый день, каждую ночь.

Я медленно покрутил стакан в руке. Без меня. Я крепче сжал стекло. Нет. Не без меня. Без права выбора. Она сама решила, что меня там не будет. За меня.

Я зло усмехнулся. И всё равно... Стоило закрыть глаза, как я снова видел её. Не в спальне, не в моей постели, не голую после секса, а с ребёнком. И, чёрт возьми, именно от этого внутри всё сжималось ещё сильнее. Не потому, что стало жалко. Нет. Потому что это должна была быть моя жизнь. Я должен был видеть это каждый день.

Я поставил стакан на стол. Слишком резко. Стекло глухо ударилось о дерево. Перед глазами снова возникло лицо Кати. Но уже другое. В прихожей. Когда я сказал, что вопрос будет стоять уже не только о её выезде из страны, а о том, с кем моей дочери будет лучше жить.

Я нахмурился. Она в тот момент побледнела мгновенно. Я видел страх. За свою жизнь мне приходилось увольнять людей, покупать компании, забирать бизнес, смотреть, как мужчины вдвое старше меня теряли всё, что строили десятилетиями. Я хорошо умел отличать настоящий страх. Катя испугалась. По-настоящему. Я перебрал разговор по словам. Когда я говорил о ней, она огрызалась. Когда угрожал — смотрела мне в глаза. А потом... Я перевёл разговор на Алису. И именно тогда она будто сломалась.

Я провёл ладонью по подбородку. Неужели... Передавил?

Я хотел, чтобы она напугалась, хотел заставить её остановиться. Хотел выбить почву у неё из-под ног. Хотел, чтобы она наконец перестала думать, будто может снова взять Алису и исчезнуть. И, кажется... Я всё-таки переборщил. Не с целью, с ней.

— Блядь...

Телефон коротко завибрировал на столе. Я медленно перевёл взгляд на экран. Дмитрий Анатольевич. Как по расписанию. Я нажал большим пальцем на кнопку ответа.

— Слушаю.

— Добрый вечер, Никита Владимирович. Мы всё подготовили. Исковое заявление, ходатайство о назначении генетической экспертизы, обеспечительные меры. Если вы подтверждаете, завтра утром начинаем работу.

Я молча смотрел в окно и ничего не говорил.

— Никита Владимирович, Вы слышите меня? Начинаем завтра утром?

— Нет.

На том конце повисла пауза.

— Простите?

— Пока ничего не делайте.

— Вы приняли другое решение?

— Нет. Я принял другое первое решение. Ещё раз поговорю с ней. Если не поймёт, тогда будем разговаривать уже другим языком.

— Понял вас, Никита Владимирович.

— До связи.

Я убрал телефон. Нет, Аверина, я не отступил. Я всё ещё собирался выиграть. Это будет последнее предложение решить всё по-хорошему.