Министр Уоллес продолжал разговор с Маршаллом и Старком именно так, как изначально и планировал.

— Из Колумбийского господину президенту написали Лео Силард и Энрико Ферми. Рузвельт в свою очередь попросил меня собрать и систематизировать информацию по этому вопросу, а я решил, что некоторые детали на будущее стоит сразу обсудить с теми, кому с этим жить и работать, — Уоллес посмотрел на своих гостей, и оба поспешили кивнуть, показывая, что оценили жест. Можно было продолжать. — Так вот первый из этой парочки настаивает на том, что мы должны как можно быстрее включиться в эту гонку, что он говорил об этих возможностях еще с 1933 года, второй же… Буду честен, сомневается, что коммунисты сумели на практике реализовать то, что в теории вышло в печать всего два месяца назад. И я был склонен соглашаться с его более осторожной позицией, пока мне не принесли еще и вот это открытое письмо Альберта Эйнштейна.

Маршалл и Старк потянулись вперед. С одной стороны, величайший ученый современности, с другой, не менее очевиднейший левый радикал — следить за его высказываниями было не всегда приятно, но всегда интересно. Так было раньше, так оно оказалось и сейчас. Уоллес специально ждал, пока взгляды его гостей не зацепятся за первые же строчки, и вот они должны были это прочитать. Шесть слов — боже мой, что же мы натворили… Эйнштейн писал об ответственности человечества, об ответственности тех, кто выпускал в мир новую силу, и он ни мгновения не сомневался, что эта опасность более чем реальна.

— Тем не менее, предлагаю не спешить, — Старк закончил и быстро посмотрел на Уоллеса. Понимает ли тот между строк?

— Я отправлю запросы в радиационную лабораторию Беркли и Калифорнийский. Запрошу еще их оценку, — кивнул Уоллес.

— Думаю, за неделю вы получите ответ, — Маршалл тоже все понял. — И к этому времени мы уже будем готовы к встрече у президента.

Бой за новую технологию, за бюджеты, за будущее начинался прямо сейчас. И не только в Вашингтоне.

* * *

Те же новости, что начинали будоражить умы в западном полушарии, собирали свою долю внимания и в восточном. В Лондоне премьер-министр Чемберлен получил сразу несколько экстренных писем из Кембриджа и Бирмингема и очень хотел обсудить их со своим старым другом Кингсли Вудом, чей совет не раз помогал ему правильно оценить ситуацию. Или даже вытащить ее. Например, с той же авиацией Вуд всего за полгода смог увеличить выпуск самолетов с восьмидесяти до пятисот штук в месяц, а скоро обещал и всю тысячу. Сейчас тоже важно было не допустить ошибку.

— Что думаешь? — Чемберлен подвинул вперед первое письмо.

Его написал Джеймс Чедвик, человек, открывший миру нейтроны — те самые, которыми коммунисты, обогнав всю планету, научились управлять. Чемберлен не раз сталкивался с этим ученым, и обычно он поражал всех своим спокойствием. В тот же конфликт с Германией он не верил, считая, что две европейские страны всегда смогут договориться. Но вот вырвавшиеся вперед русские коммунисты, кажется, напугали его до… В общем, очень сильно напугали.

— Значит, он требует, — Вуд удивленно поднял брови, — увеличения финансирования, и чтобы мы бросили все силы на повтор сделанных в Ленинграде расчетов. Кто еще написал?

Как и ожидалось, он сразу понял, что из-за одного письма Чемберлен так бы не нервничал.

— Фриш и Пайерлс, — Невилл подвинул следующий лист бумаги. — Жалуются, что только в феврале рассчитали массу критической реакции, и по всем их расчетам у русских не должно было хватить ресурсов на ее запуск.

— Думаешь, врут?

— Наши или коммунисты?

— Русские.

— Все может быть, поэтому и позвал тебя оценить со стороны.

— Еще письма?

— Есть от Нильса Бора. Воспользовался тем, что был в Копенгагене, когда его догнали новости, и сразу же оттуда уехал к нам, чтобы его не перехватил германцы. Боится, что те после такого запрячут его в одну из своих лабораторий.

— Значит, он верит?

— Считает, что русские просто начали свои исследования раньше, не печатали их и поэтому теперь опережают все возможные сроки.

— Звучит разумно, — Вуд покивал. — Я бы исходил из этого варианта.

— То есть начинаем свою работу, не делаем резких движений и пытаемся понять, не захочет ли кто-то из СССР поделиться с нами информацией.

* * *

В отличие от холодной и спокойной Британии во Франции этой весной на все реагировали гораздо резче. Все-таки, несмотря на все заверения союзников, агрессивная Германия бряцала оружием именно у них под боком, и это, хоть и открывало бюджету все новые и новые скрытые грани, но… Выспаться без кошмаров получалось все реже и реже.

— Читайте, — главнокомандующий французской армией Морис Гамлен, считающий одним из лучших военачальников Европы, бросил на стол Деладье свежий «Ле Монд».

— Что там? — Деладье привык к ярким жестам генерала и давно не обращал на них внимания.

— Суета из-за русских. Фредерик и Ирен Жолио-Кюри трубят об их успехе.

— Паникуют?

— Скорее, наоборот. Уверяют, что если те смогли, то и они тоже смогут. С такими людьми как Хальбан и Коварский мы просто не имеем права не преуспеть, тем более что русские упустили фотографию с принципиальной схемой своего реактора. Местечковая жажда славы, которая порой приводила и не к таким бедам.

— Ваше мнение, насколько это реально?

— Я с ними встретился и понял, что главная сложность — не схема или мифические русские технологии, а просто достаточное количество тяжелой воды. Будет она, будет и все остальное.

— Что за вода?

— Химические нюансы не так важны, главное, ее можно получить из обычной с помощью электрического тока. Просто потребуется много энергии, в теории — очень много, возможно, гигаватты. На практике — нужно проверять. Но это можно считать инвестицией: после запуска первой же станции Франция получит все потраченное обратно.

— Звучит, позитивно, — задумчиво покивал головой Деладье.

— Я так же взял на себя смелость, — продолжал Гамлен, — начать переговоры с Норвегией. У них сейчас есть 185 килограммов оксида дейтерия, той самой тяжелой воды. Чуть ли не самые большие полученные запасы в мире, и будет очень полезно для Франции, если мы успеем перехватить их у Германии.

— Действуйте, — Деладье очень понравилась активность его генерала, а траты… Что ж, в такое тяжелое время кто из избирателей или конкурентов посмеет его в них обвинить. После ухода Гамлена он взял принесенную им газету и прочитал статью Кюри. В пересказе генерала, как оказалось, все звучало даже позитивно, в реальности же Фредерик прямо заявлял, что Франция проиграла научную гонку, и теперь им остается только догонять. И кого? Обычного советского студента.

* * *

О том, как необычно оказываться в роли догоняющего думал и Герман Геринг. Он уже успел поговорить с фюрером на эту тему, но тот, узнав, что результат, если и будет, то нескоро, быстро потерял интерес к теме. Разве что согласился увеличить затраты на уже ведущиеся исследования, а вот претворением их в реальность предстояло заниматься все тому же уполномоченному по четырехлетнему плану. То есть, ему, Герингу. К счастью, немецкие ученые были на самом деле лучшими в мире, и, собрав их, можно было сразу получить квалифицированный ответ на любой вопрос.

И вот перед ним опустился один из самых выдающихся умов Германии, Вернер Гейзенберг. Он был как обычно строго одет, светлые волосы, зачесанные назад, открывали высокий лоб, на котором было непривычно много морщин.

— Вы знаете, зачем я вас позвал? — Геринг начал издалека. Начав свою карьеру когда-то обычным пилотом, он и сейчас любил вести дела, прежде всего, с людьми. А для этого нужно было с ними говорить, слушать, смотреть на их реакции.

Вот и сейчас: Гейзенберг еще ничего не ответил, а новые складки на лбу сказали все за него.

— Если бы не ваш вызов, — наконец заговорил он, — Я бы считал, что слухи из Ленинграда — это очередная пропаганда какого-нибудь последователя нашего Йозефа.

Новое наблюдение: Вернер стал смелее, чем раньше, и тут два варианта: или все его мысли сейчас не здесь, или он уже просчитал ситуацию и понимает, что Германии без него не обойтись.

— И почему же вы настолько сомневаетесь в этом успехе? Ваши бывшие коллеги вроде Лизы Мейтнер, наоборот, уже на весь мир трубят, что мы скоро вступим в эту гонку, и это станет катастрофой для мира. Скажу честно, приятно, что даже беглецы настолько высоко ценят успехи германской науки.

— И именно через ее призму мы и должны смотреть на этот вопрос, — закивал Гейзенберг. — И наука сразу же поднимает сразу несколько фундаментальных вопросов, на которые еще недавно не было ответа во всем мире.

— И какие же? — заинтересовался Геринг, сделав себе пометку.

— Первый: какой замедлитель для реакции нужно использовать. У нас были идеи про графит. Но, как и насколько его нужно очистить, чтобы это не влияло на реакцию? Мы, например, проводили эксперименты с обычным, и он довольно быстро гасил деление нейтронов. Могли ли коммунисты это обойти? Нет? Тогда остается тяжелая вода, которая лично мне кажется более оптимальным вариантом…

— На схеме, ускользнувшей в советские газеты, была именно вода.

— И это вызывает еще больше вопросов, потому что с одной стороны схема с оксидом дейтерия проще, а с другой… Я пытался считать, сколько электрической энергии потребуется на получение одной тонны тяжелой воды.

— Тонна — это не много? Кажется, мелькали слухи про запас в пару сотен килограммов в Норвегии.

— Тонна — это только на один мегаватт, любые существующие запасы при подобной потребности ничтожны, а промышленный способ получения известен только один — электролиз. Разве что у Карла-Германа Гейба были какие-то идеи, но… Когда они еще смогут реализоваться. В общем, я проводил расчеты, и выходило — больше сотни гигаватт час! Это превосходит все, что тратит сейчас вся Германия — очевидный тупик.

— Но коммунисты его как-то обошли.

— И это-то и вызывает сомнение. Дальше второй вопрос, — Гейзенберг потер вспотевший лоб. — Как они получили нужное количество нейтронов внутри реактора. У нас есть все современные формулы, описывающие процессы внутри атомного ядра, но, если опираться на них, то с тем, что известно о советском реакторе, просто не получается выйти на коэффициент больше единицы. Третий вопрос: размеры и материалы. Гипотетически, если собрать несколько десятков тонн урана и тяжелой воды или очищенного каким-то образом графита, то реакцию можно было бы получить, но… Откуда у Советов столько урана? Еще недавно никто не замечал даже следов их интереса, и вот весь мир глотает пыль с их ботинок.

Геринг и Гейзенберг почти минуту просидели молча, думая каждый о своем.

— Скажу честно, — наконец, заговорил Герман, — Мы попробуем… да что там мы, скоро весь мир попробует заполучить детали советского атомного проекта. По возможности Вильгельм будет делиться с вами всеми добытыми сведениями. Тем не менее наши собственные работы по возможному атомному двигателю и бомбе потребуется начать незамедлительно.

Про себя Геринг подумал, что в таком виде можно будет увеличить бюджеты и на Люфтваффе. С учетом новых возможностей никто больше не посмеет ставить ему палки в колеса при создании нового дальнего бомбардировщика. Пусть на время враг вырвался вперед, но Германия потому и стала великой, что умела последовательно и неотвратимо идти к своей цели.

* * *

Разогнал гостей, закрылся у себя в кабинете и, прикрыв глаза, сижу и болтаю с шизой. Ненавижу ее, но бывают моменты, в которых только она и может меня понять.

— Тяжело тебе? — ехидничала зараза. И да, это была часть того понимания, что мне так не хватало. — Ты распахнул им дверь в будущее, на пальцах разложил, что к чему, а они не поняли.

— Романова порадовала.

— Когда опять все проспала, и к тебе Лагунов с фотографами пролез.

— Я же их ждал. Не штатных газетчиков, конечно, на подобный пофигизм я даже в самых смелых мечтах не рассчитывал. Я про то, что она в итоге всех прогнала, на ходу перестроила схему и теперь сидит расписывает, что еще нужно построить, чтобы точно ни одна мышь не проскочила.

— Кажется, проблема-то больше не в чужих мышах, а в своих.

— Понимаю. Раньше-то казалось, что узнает про нас Берия, возьмет в свои ласковые ежовые рукавицы…

— Ежовые рукавицы уже все, расстреляны в 38-ом.

— Дай договорить! Так вот верил я во всесильное НКВД, но Лаврентия Павловича, кажется, пока больше интересует политика.

— Или ты не смог доходчиво объяснить, что на вас начнется охота.

— Или я не смог.

— Хватит ныть. Давай лучше дальше про Романову. Итак, эта красотка…

— Не такая уж она и красотка.

— А помнишь, как ты ее на кровать повалил, а она на тебя как кошечка смотрела.

— Ага, как кошечка, готовая впиться сразу всеми когтями. Так вот о деле: она пересмотрела все смены, и теперь на всех постах охрана работает только тройками. Один курсант, один студент, один рабочий, чтобы было максимально сложно договориться.

— А по стройке что?

— Душ будем переносить и раздевалки. Теперь весь выход из желтой и красной зон только через них сделаем. Получится, что внутри одна одежда, снаружи другая, и вынести что-то выйдет разве что…

— В заднице.

— Именно в ней.

— Значит, ты уже согласен на это предложение.

— Подожду, пока она все распишет и дорисует, но да, согласен. Перекроем гражданский канал утечки, Мерецков с вечера поставит у нас вооруженные караулы, чтобы охрана в случае чего могла на них опереться. Пока взвод будет, разбитый на три смены — немного, но лучше чем ничего. А там дойдут мои папочки до адресатов, и можно будет расшириться.

— К слову о папочках, — шиза сразу взбодрилась. — Давай-ка еще раз про твой дурацкий мальчишеский план. Неужели ты на самом деле веришь, что слить всем идею реактора с тяжелой водой было единственно верным и разумным решением? Не заигрался ли один великовозрастный пацан в шпионские игры и многоходовочки?

— А разве я был не прав, когда решил, что не выйдет у нас с секретностью? Да, даже со всем НКВД — не удержали бы секрет. Не верю! А вот тяжелая вода — это контролируемая утечка, которая ведет в тупик.

— Ой ли! А все реактора в твоем времени на этой самой воде — это что иллюзии?

— В моем времени, прежде чем пытаться вытащить пятнадцать тысячных процента дейтерия из воды, его сначала концентрируют с помощью химического изотопного обмена, доводя концентрацию до 15–20 процентов. И то на тонну выйдет не меньше 5 гигаватт часов. Если пытаться сразу идти через электролиз, как сейчас все пробуют, то это раз в двадцать увеличивает затраты. Напомню, на тонну! В теории, увеличив выработку раза в два, та же Германия за пару лет наработает тяжелой воды на один реактор, где в свою очередь начнет выделять уже плутоний. На практике, догадываясь, но не представляя на самом деле объемы этих проблем — просто нереально.

— Ты очень хорошо сказал — в теории. Что если уже твоя теория не будет биться с практикой, и сразу несколько стран выйдет на бомбу одновременно, а то и раньше СССР — все-таки ты же не будешь спорить, что их возможности в чем-то превосходят наши.

— Это не теория. У нас есть реальный пример Германии, которая ведь и так пыталась построить свою бомбу на тяжелой воде. И не смогла. Франция с учетом ее захвата, конечно, не самый релевантный пример, но… Тоже пыталась и тоже тупик, пока после войны все-таки не перешла на графит.

— Значит, воды — это понятная всем, но недостижимая пока цель?

— Морковка перед носом, чтобы поменьше смотрели по сторонам.

— И Москве ты, кстати, тоже отдал воду. Не жалеешь даже своих? — шиза нашла новую тему, чтобы меня подколоть. Но не угадала. — Стоп! Ты чего не злишься? Что-то задумал?

— Небольшой размен.

— Подставить тех, кто тебя списал — это понятно. Что еще? Благодаря военным ты не выпадешь из процесса и на общие ресурсы сможешь рассчитывать. Мало?

— Думай дальше.

— Если они начнут работы по тяжелой воде и начнут вымывать из экономики СССР все те мощности, о которых ты говорил, то это не враги в эту лужу вмажутся, а мы. Разве что… — шиза замерла, оценив размах идеи. — Новые и сэкономленные мощности. Берия и Маленков их выбьют, и вот тогда ты размажешь их реальными затратами, а электричество можно будет пустить туда, где оно понадобится на самом деле. Обогащение!

— Именно! И для любого стороннего наблюдателя — а они будут! — до самого последнего момента будет совершенно не ясно, куда мы на самом деле идем.

— Красиво, — шиза вздохнула. — Немного коварно, подло, двулично. Но красиво.

Вот поговорили, и на душе стало немного легче. Я потянулся, выдохнул, прикинул крепость нервов и пошел на выход. Романова ведь сегодня не только охраной занималась, но и задержала идиота Смирнова. Романтик от науки, блин! Хорошо еще, что в процессе запуска мозги поймали поток: все стало просто, понятно, тогда и такой очевидный способ, как проверить на опасные эксперименты, пришел в голову.

— Где Смирнов? — я заглянул к Романовой. Девушка скинула верхнюю одежду и, расстегнув пару пуговиц на рубашке чуть ли не до декольте, сидела за бумагами.

— А? На втором складе, закрыт, — она проследила за моим взглядом. Покраснела, разозлилась, сжала кулаки…

— Одевайся и пошли, надо разобраться с ним. А то дело ли просто так держать советских граждан под замком.

— В милицию сдашь? — Романова взяла себя в руки и, полностью меня игнорируя, привела себя в порядок.

— Милиция будет для него слишком легким выходом, — у меня на лице мелькнула злая усмешка. — Нет уж, пусть сначала посмотрит, что именно он чуть не натворил!

Я пропустил Романову вперед, и мы оба, сверкая злыми кровожадными улыбками, от которых шарахнулись в сторону даже выскочившие поздороваться курсанты, пошли в сторону складских помещений зеленой зоны.