В отдельном кабинете, только не в поезде, а в ЛФТИ сидел и Абрам Федорович Иоффе. Сегодня профессор почувствовал, насколько же он на самом деле стар. Сначала радость от огромного научного прорыва, который смогли претворить в жизнь его ученики — его! — а потом удар от аппаратчиков. Забрать, разделить, растащить. Профессор до ужаса точно понимал, что будет дальше. Кто-то останется в Ленинграде, но с ограниченными ресурсами города уже никогда не сможет работать так же эффективно, как в этом марте. Кто-то уедет в Москву, но без поддержки товарищей по другим направлениям, без друзей, на новом месте неизбежно растеряет ход и… Начнет винить тех, кто остался. Бывшие друзья, соратники станут соперниками, а то и врагами.

— Поможет ли эта злость достичь чего-то невероятного? — спросил он сам у себя, подняв кружку с чаем. — Не знаю.

На столе лежали черновики его работы по атомной этике — дело, которым профессор еще недавно горел, но сегодня они вызывали только раздражение. Неожиданно его взгляд привлекла простая бумажная папка, которую ему сунул перед его уходом Антонов. Кажется, он попросил посмотреть ее, когда рядом не будет никого лишнего. Тогда Иоффе об этом не подумал: решил, что ему дали то же описание реактора, что досталось и москвичам, но… Это папка, как будто была потоньше. Внутри проснулась надежда, странная и нелогичная, он потянул завязки, отогнул картонку обложки и уставился на первый лист.

— Международный атомный комитет, — прочитал он.

Перечитал еще раз, стараясь удержать устремившиеся к небесам брови. Хмыкнул и погрузился в чтение. На первый взгляд Антонов предлагал отборнейшую чушь и очень опасное дело: разбрасываться столь опасными технологиями было никак нельзя. С другой стороны, Иоффе читал его предложения по организации, по членским взносам, которые пойдут на развитие как будто бы общих технологий, но внутри СССР, про ограничения для других членов и возможность их контролировать. Он дела пометки, что-то зачеркивал целыми абзацами, словно в дипломе чудом доучившегося до последнего курса двоечника, но… Чем дальше, тем больше он понимал, что эта идея имеет смысл.

— Александр Николаевич, — Иоффе поднял трубку и дождался, пока его соединят с Москвой. — Я бы хотел попросить вас организовать мне встречу с товарищем первым секретарем.

Иоффе ожидал, что его попросят подождать минимум неделю, а то и больше, но Поскребышев, во-первых, не удивился звонку, а во-вторых, подтвердил встречу уже на завтра. После удивительного эксперимента вся планета как будто начала крутиться немного быстрее.

Петр Сергеевич Попков тоже считал, что мир вокруг меняется уж слишком быстро. Вот победа, и его победа в том числе. А вот ее забирают в Москву и совершенно непонятно, а когда Ленинград теперь получит дополнительную энергию, ради которой так старался все это время. Несправедливо. Хорошо, что Жданов смог отстоять хотя бы первый реактор, а Антонов пообещал, что уже в ближайшее время переделает его на водяное охлаждение и начнет давать первое электричество.

Попков заметил, что сегодня многим достались папочки, и одна из них теперь лежала у него на коленях. Глава Ленгорсовета специально не спешил ее открывать, прокручивая в голове самые разные варианты, что там может оказаться… Будет смешно, если почетная грамота. Попков хмыкнул, вытащил первый лист и через мгновение смеялся — нет, даже просто ржал — во весь голос. Антонов оказался в своем репертуаре, и в папочке оказался новый список того, что проекту в самое ближайшее время понадобится от города.

— Специалист по котлам… — взгляд Попкова задержался на одной из позиций.

В принципе, он действительно мог со всем этим помочь. Ради дела, и чтобы показать наглым москвичам, что они не лыком шиты. Оставался последний лист, Попков всмотрелся в него, ожидая очередного запроса, но там был рисунок. И предложение. Выпустить памятный значок для всех участников первого запуска. Кажется, он в начале думал про грамоты? Очень похоже, но идея на самом деле была удачной, нужной и своевременной.

Попков отложил в сторону папку и сел готовить необходимые бумаги. Если постараться, то Ленинградский монетный двор возьмет проект в работу уже на этой неделе. Петр Сергеевич на мгновение представил, как это значок будет смотреться у него на груди — и это даже в мыслях выглядело красиво.

Сергей Арсентьевич Гоглидзе тоже задержался на работе и тоже думал о красоте. Чертова Романова вовсю пользовалась своим милым личиком — а чем еще объяснить ее успехи — чтобы забраться повыше. Даже Антонову, несмотря на очевидный вред, который он нес для города и страны, была готова помогать, чтобы ее заметили. И самое обидное, по-тихому ее уже не снять: слишком много людей следят за ним и готовы подтолкнуть в случае ошибки. Другой простейший способ избавиться от опасных сотрудников — лишить их ресурсов и полномочий — тоже не сработал. Романова окружила себя чертовой прорвой добровольцев, и пока «Яма» Антонова работает, они вроде как при деле. А «Яму» и студента пока тоже не прикрыть!

— Что думаешь? — Гоглидзе посмотрел на Лагунова.

Он не очень любил своего наглого зама, но в последние недели уж слишком часто начали пересекаться их интересы, что не могло не привести к более тесному общению. И пусть они не стали друзьями, но и врагами их назвать тоже было уже нельзя.

— Романова просто не пустила меня внутрь. Смотрела мне в глаза и сказала, что нет допуска.

— Обнаглела, — согласился Гоглидзе.

— А еще она писала какие-то доклады лично для Лаврентия Павловича. Мой знакомый в Москве хотел их посмотреть, но не успел. Берия их через Меркулова затребовал.

— То ли решил получше разобраться в ситуации, то ли… Романова на самом деле смогла его заинтересовать. Вот только чем?

— Или кем? — поспешил добавить Лагунов. — Чьей головой.

— Не пугай, — нахмурился Гоглидзе. — Если меня из-за нее снимут, то и тебе, учитывая ваши отношения, не усидеть.

— Я понимаю и… — глаза Лагунова хитро блеснули. — Есть одна идея. Сегодня на объект не пустили не только меня, но и двух репортеров с фотографом от «Смены».

— Комсомольцы?

— Точно. Их привез с собой Капустин, а потом бросил. Они были очень обижены, и я на всякий случай им немного помог. Попросил пару умных студентов рассказать, что на самом деле творит Антонов на объекте, и, когда все ушли, провел внутрь и дал сделать пару фотографий…

— Ты идиот? — вскинулся Гоглидзе. — Как бы я ни относился к Антонову и какой бы пока ни был статус у «Ямы», но проект точно получит гриф секретности! А ты фотографа туда пустил!

— Да не дурак я! — воскликнул Лагунов. — Сам реактор фотографировать не дал, только зал, где вы были. И пленки с лишними фотографиями они мне под роспись сдадут. Все под контролем.

— Ладно, допустим. И что ты хочешь сделать?

— Пустим статью в печать. Студент ставит жизни на кон ради карьеры. Наркомздрав со своей стороны подтвердит. Рупором поставим вот этого человека, — Лагунов подвинул Гоглидзе один из листов. — У него хорошая история и сам человек надежный, правильный. Искренне верит, что борется со злом.

Сергей Арсентьевич мысленно отметил, что сам Лагунов, судя по всему, так не думает, ну да… Его дело. А вся эта ситуация с газетой, фотографиями, Антоновым начинала дурно пахнуть. Если бы этот парень не лез к его дочери, возможно, он бы и отступился. С другой стороны… Гоглидзе успокоился и припомнил недавний скандал в Комсомоле, который Лагунов и пытался повторить.

Дело Мишаковой: молодая девчонка тридцати лет приезжает инструктором из столицы на отчетную конференцию в Чувашию и вместо того, чтобы тихо сидеть в уголке, как это и положено гостям, разгоняет всех к чертям собачьим. За профнепригодность, за национализм, и плевать она в этот момент хотела, что главу чувашского комсомола ставил лично Косырев. Более того, она пишет Сталину, и самого Косырева через год снимают и расстреливают. Злые языки поговаривали, конечно, что это была интрига Берии, но, так или иначе, путь был уже проложен.

Ошибки у Антонова есть, Лагунов готов копать с неожиданной яростью и энтузиазмом, что в свою очередь давало Гоглидзе возможность до последнего продержаться в стороне. И дождаться более точных сигналов из Москвы.

— Мешать не буду, — наконец, сказал он вслух.

Лагунов тут же просиял, ухватил принесенные бумаги в охапку и рванул на выход.

Ольга Романова в этот момент тоже бежала. Который раз уже за сегодня? Организация мероприятия с гостями подобного уровня вымотала и выпила из девушки все силы. Когда гости вышли из зала и начали разъезжаться, единственное, чего хотелось, это рухнуть на задницу и расслабиться. Кто бы ей дал… Антонов поймал ее именно в этот момент и повесил новую срочную задачу. Проверить показатели излучения по аспиранту Смирнову на входе за последнюю неделю.

Сама девушка до этого цеплялась взглядом только за время, слово «излучение» и его показатели вроде были и понятны, но мозг упрямо отказывался обращать на них внимание. Но после сегодняшнего запуска Ольга начала понимать, что за всем этим стоит. Антонову даже ничего не пришлось объяснять. Если Смирнов смог добраться до урана, до самого ценного в их проекте — она его вычислит. И возьмет! А потом примется за лом и начнет по живому перекраивать систему безопасности, которая все это допустила.

Ольга была зла, она была готова к новому большому приключению, вроде поездки в гаражи, но без Антонова все прошло мирно. Она нашла карточку Смирнова, подтвердила рост излучения его тела, день ото дня — незначительно, чтобы кто-то начал бить тревогу, но достаточно, чтобы подтвердить подозрения. Дальше только и оставалось, что взять его на горячем. Парень даже попытался сопротивляться — зря. Ольга в моменте только порадовалась возможности набить кому-то морду, заперла его, а потом взялась за самое важное, что ее попросили сделать после этого.

Села писать жалобу на ленинградское НКВД, которое не выделило им ресурса и, вообще, всячески мешало проведению работ по защите столь важного объекта. Одна копия на имя Жданова, одна — Берии… Ольга остановилась: было волнительно выводить подобный адресат, но Антонов приказал, и сегодня она подчинится. Сегодня ему можно. Третья копия — на имя самого студента, и тот уже лично отправит ее в Кремль. Вот совсем у него страха нет, но что-то в этом было. Не только раздражающее, но и волнующее. От чего мысли сбивались, а низ живота начинал посасывать.

Ирка Гоглидзе лежала дома и гладила живот круговыми движениями по часовой стрелке: как бабушка учила, если тот начинает болеть. А он болел! Причем просто от того, что переволновалась. Вроде бы знала всегда, что Антонов что-то важное строит, что ему сам Жданов дал на это добро, но… Знать и видеть своими глазами это разное. А увидеть и поверить в то, что простой парень сможет собрать в одном месте двух членов Политбюро и целого секретаря ЦК, было очень непросто. Но они пришли, и что самое невероятное как будто ничего не изменилось. Наоборот, даже таким гостям пришлось следовать правилам, слушать Антонова… Нет, Ирка понимала, что они сделали на этом прототипе что-то очень важное для всей страны, но отношение лидеров партии казалось ей чем-то гораздо более удивительным.

И тем обиднее стало то, что они попытались украсть их победу. Сначала Жданов, потом московские гости — захотелось разреветься прямо там, но в ту самую секунду Ирка поймала взгляд Антонова. И тот ей улыбнулся. Ей — значит, помнил, следил, заметил, что ей плохо. Улыбнулся — значит, как обычно, он все рассчитал заранее, и даже Жданову и Берии скоро придется несладко, если они решат встать в него на пути. Живот снова закрутило от волнения.

— Куда же ты лезешь, дурочка, — прошептала сама себе Ирка, глядя в потолок.

А потом решительно тряхнула косами. А неважно куда, неважно, как все опасно будет дальше. Она решила, она выбрала своего человека и пойдет за ним до конца. И пока он верит в нее, она будет верить в него. Она — Гоглидзе, а Гоглидзе своих не бросают… Живот отпустило, взгляд скользнул на часы. Сегодня у смены запуска выходной, но уже завтра утром она снова должна быть на объекте. «Яма» запущена, но это только начало. Нужно столько всего сделать, столько всего проверить. И особенно им, тем, кто отвечал за вентиляцию, которая и оказалась самым слабым местом проекта.

Георгий Флеров тоже думал о своей ошибке. Антонов силой отправил его в общежитие, но как можно было спать после такого. Он как доехал, так сразу вышел, сел в обратный трамвай и вернулся в «Яму». Взгляд зацепился за Романову, которая выгоняла с объекта почти десяток курсантов: судя по всему, те пустили внутрь желтой зоны кого-то неположенного. Жора даже на мгновение забыл про свои клапаны, но девушка быстро навела порядок, а потом у нее на лице на мгновение мелькнула такая жуткая улыбка, что страшно стало.

Жора тряхнул головой, прогоняя наваждение и поспешил в наблюдательный зал, где можно было без лишней суеты и с реальными показаниями приборов подумать о будущем. Антонов сразу сказал, что воздушное охлаждение чинить не нужно, чтобы он сразу думал о водном. Но без практики: сначала только рассчитать математическую модель, которая учтет все факторы риска. Главный из которых — Жора достал выданную ему на завтра папку — положительный паровой коэффициент реактивности.

— И что же ты за зверь такой? — парень погрузился в изучение того, что, как оказалось, успел собрать его сосед. И это было невероятно прозорливо.

Как писал Антонов, вода — это замедлитель реакции. Как графит, только слабее. Тем не менее, ее влияние на реакцию нужно учесть — раз. И сразу же два — в случае возможной аварии при росте температуры вода будет переходить в пар. Пар — это уже не сплошной поток замедлителя, как это выходило при первых расчетах, это еще и пузырьки воздуха, которые займут часть объема, и реакция пойдет быстрее. Выходила страшно-неприятная конструкция: в случае аварии растет температура, вода превращается в пар, температура взлетает еще выше и… Так по кругу, пока не случится непоправимое.

Жора отложил папку и вытер пот со лба. Совершенно неочевидная проблема, но очень реальная. Что неприятно, рассчитать модель, которая могла бы со стопроцентной вероятностью предсказать поведение атомов и их частиц было очень сложно. Возможно, даже нереально. Но Антонов на него рассчитывал, и Жора не собирался сдаваться. Не после сегодняшнего дня!

* * *

Эхо странных событий в советском Ленинграде не сразу, но очень быстро докатилось и до других стран. В чем-то тут помогли десятки людей, обсуждавших то, что они видели краем глаза. В чем-то более подробные сплетни в Москве, где всегда пристально следили за любыми передвижениями верхушки партии, и вопросы секретности были последним, что интересовало этих людей. Ну и вышедшая на следующий день небольшая комсомольская газета подлила масла в огонь: там было не так много конкретики, но зато фотография со схемой построенного неизвестным студентом атомного реактора привлекла внимание очень многих знающих и просто любопытствующих людей.

Так в Вашингтоне в совершенно обычном квадратном кабинете 11-й министр сельского хозяйства Генри Уоллес собрал заместителя начальника Штаба армии США Джорджа Маршалла и начальника Главного управления вооружения ВМС США Гарольда Старка.

— Господа, благодарю вас, что заглянули в гости к обычному министру сельского хозяйства, — Уоллес начал с шутки, ставшей уже привычной в последние дни.

— Хватит, — грубо отмахнулся Маршалл. — Все знают, что ты метишь в кресло вице-президента, и, учитывая противоречия между Рузвельтом и Гарнером, ни у одного разумного человека нет сомнений в твоем успехе.

— Я тоже уверен, что вы скоро перерастете место заместителя, — вернул Уоллес. — И тем больше у нас всех причин, чтобы обсудить новости, которые могут все изменить.

— Вы про активность Германии? — Старк лениво потянулся.

— Я про новое оружие, которое скоро могут получить коммунисты, — ответил Уоллес, перебирая пальцами доклады разведки. Часть из них попала к нему не самыми законными путями, но, чтобы удержаться на вершине, приходилось держать нос по ветру. Любыми способами.

— А разве вы не выступали всегда за сотрудничество с Советами, от чего радикалы вроде сенатора Трумэна готовы кипятком ссать от ярости.

— Сосуществование, возможность равноценного сотрудничества, полезного для обеих стран — я до сих пор в них верю. Но для этого нужны и равные возможности, которые мы можем упустить. В последние дни господину президенту кто только не написал про новости из Ленинграда.

— Так что за новости-то? — поморщился Старк, недовольный, что чего-то не понимает.

— Русские на практике подтвердили возможность атомной реакции. В тысячи раз мощнее угля, нефти, электричества. Пока они запустили прототип, но уже скоро это может позволить выйти на чуть ли не вечные двигатели. Представьте корабль или подводную лодку, которая выходит из порта и может не возвращаться туда не пару недель, а год! Или корабль, который не зависит от поставок топлива на том конце света и может гулять вдали от любых баз, выходя на ударную позицию. Или бомба… Тут скажу сразу: пока еще ничего не понятно, но есть шанс выйти на новый фугасный заряд невероятной мощности.

— Насколько точна эта информация? — встрепенулся Маршалл, показав вполне ожидаемую реакцию человека, который занимался не столько самими военными действиями, сколько их снабжением. Действительно, целый огромный пул новых технологий сулил огромные деньги тому, что станет распоряжаться его развитием.