Сергей Смирнов сидел на ящике с халатами и бросал взгляды на дверь. По идее, если броситься на нее с разбега, то можно будет выбить. Но если броситься, и ничего не получится — все станет еще стыднее и глупее, чем сейчас. Мысли в который уже раз вернулись к Антонову — да кем он себя возомнил, что приказывает своим подельникам бросать даже не студентов, а аспирантов под замок. Да он, Смирнов, пойдет жаловаться в партком, к Иоффе, даже к Романову в Ленинградский комсомол не постесняется дойти. Пусть каждый в городе знает, до чего жажда славы доводит людей. На все готовы, лишь бы не дать другим себя показать.

Неожиданно в замке с той стороны двери повернулся ключ.

— Выходи, — это точно был Антонов, но его голос прозвучал настолько зло, что все недавние мысли показались не такими уж и важными. Выпустил его, и ладно. Серега подумал, что он не такой уже и злопамятный человек.

Вот только сам Антонов ничего заканчивать не собирался.

— За мной, — еще один короткий и резкий приказ.

Серега бросил взгляд на хмурую Романову и воздержался от всего, что крутилось в голове. И от возражений, и от вопросов. Тем более, очень скоро все и так стало понятно: они шли во вторую лабораторию желтого сектора. Ту самую, где он проводил свои эксперименты, и сегодня там все выглядело необычно пусто. Кто-то вынес все оборудование, вещи, реагенты. Посреди комнаты стоял только стальной стол и бериллиевые блоки.

— Какие мысли? — Антонов резко остановился и ткнул пальцем в Серегу. Больно, тот потер грудь.

— Вы меня прогоните.

— Да что ты как мямля все о себе. По делу что скажешь?

— Вы все убрали отсюда.

— Почему?

— Да откуда мне знать? — Серега начал злиться.

— А ты подумай, говорят, это полезно. Про своего подельника, попавшего в больницу, вспомни.

И Серега вспомнил. Сначала почему-то слухи, распространяемые Покровским и Кудрявым. Потом какой-то старый бульварный роман, где для убийства комнату специально очистили, чтобы нигде не осталось следов крови. Правда, в той же «Тайне желтой комнаты» убийцей оказался сам убитый, который так отчаянно боялся нападения, что случайно и нажал на курок… Это неожиданно помогло переключиться на второй вопрос. Антонов спросил про Ходенко, который помог Сереге с ключами и попал в пожар.

— Что-то в этой комнате могло загореться? Как это случилось с Сашкой?

— Уже лучше. Но ты был на инструктажах, ты можешь больше.

— Бериллий, — вскинулся Серега. — Стружка может вспыхнуть. Он что, его пилил?

— Только стружка? — Антонов не отвечал на неважные для него вопросы.

— Пыль тоже.

— А еще она ядовита, так?

— Так, — Серега почувствовал легкое чувство вины. Если бы он остановил Ходенко, то тот мог бы и не пострадать.

— Кажется, ты еще не понял, — Антонов вздохнул. — Пыль бериллия травит людей изнутри, а ты раньше двигал его по обычному столу. В одиночку. Соглашусь, это было чуть умнее, чем пилить его пилой, но мельчайшие частицы все равно поднимались в воздух. И его, и урана, и сейчас они все в твоем теле. Начинают постепенно действовать.

— Я был осторожен! Всегда носил респиратор!

— А должен был — полностью герметичный костюм! Класс опасности работ — наивысший.

— Но это ради дела, — Серега упрямо набычился и опустил голову. — Вы уперлись в свою станцию, в траты, во власть, а я уверен, что, если собрать достаточно урана и поместить в отражатель, мы и без всяких лишних хитростей сможем получить реакцию.

— И только потому, что ты не злодей, не вор, а идиот, мы сейчас здесь. Одевайтесь, — Антонов отправил Серегу и Романову надевать полные комплекты защиты. Сам облачился в такой же, а потом повторил Серегин эксперимент. Только как-то гораздо серьезнее. Принес весь свободный уран, больше восьми килограммов, опустил его щипцами в кладку из бериллия, потом отошел и последний блок поставил на место с помощью ручной кран-балки на колесной платформе.

И ничего не случилось. Серега пробежался по приборам, но и камера, и счетчик, и его собственноручно собранный сцинтилляционный детектор показывали лишь небольшой прирост излучения. В разы больше нормы, но в тысячи раз меньше того, что выдавала машина самого Антонова даже на минимальной мощности. Серега уже хотел было идти на выход, но его мучитель, как оказалось, только начал. Он подошел к незамеченным ранее пластинам на столе. Достал одну и поставил перед счетчиком Гейгера, показатели упали где-то пять процентов. Потом другую, и они упали почти на тридцать.

Серега неожиданно для самого себя забыл про все обиды и начал думать, как ученый. Сначала идентифицировать пластины: первая — алюминий, вторая — свинец. Получается, в первый раз Антонов заблокировал бета излучение — оно было, но небольшое. Потом гамму — неужели они все это время вмешивались в поток, в оценки, а расчеты? Какая же очевидная, но такая важная деталь. А Антонов уже вытащил пластину из парафина. Гейгер и камера среагировали на нее, но совсем не так сильно, как можно было ожидать. А вот его детектор почти сразу рухнул на две трети. Это было…

Додумать Серега не успел — Антонов махнул, чтобы они шли на выход. Потом была сдача костюмов, душевая. Вопросов у парня стало еще больше, и каждый из них зудел внутри словно фурункул.

— Что это было? — выдохнул он, как только они снова встретились.

— А что есть варианты? — Антонов поднял бровь. — Мы наглядно подтвердили, что камера видит в основном гамму, что счетчик фиксирует бету и гамму, а нормально вспышки нейтронов определяет только пластина, которую я просил тебя сделать в срок, но ты предпочел отложить это ради каких-то своих важных дел.

— Я…

— Я взял тебя с собой, чтобы напомнить, что именно тебе стоило бы сделать. Какая она на самом деле наука, которая приносит пользу, а не тешит чувство собственной важности. И можешь считать это прощанием: на следующие полгода ты отстранен от всех работ с радиоактивными материалами.

— Но почему? — вслух Серега возмутился, хотя в голове при этом била в набат мысль, что его не гонят.

— Потому что ты набрал излучения сверх нормы, потому что тебе сначала нужно разобраться со всей той урановой и бериллиевой пылью, что попала внутрь твоего организма. И это твоя новая научная задача: идешь в нашу медчасть, принимаешь лекарства, сдаешь анализы, изучаешь эффективность их работы. Учитывая, что у нас есть Ходенко и ты, должно получиться полезно. Сравнивай вашу динамику, добавляй опыты на крысах с разным уровнем облучения, и получится уже серьезное исследование. Работай сам, привлеки кого-то из наших медиков, отчеты каждый вечер сдавать товарищу Романовой. Она же объяснит по поводу секретности.

— Хорошо, — Серега поспешил кивнуть.

Было еще немного обидно, но в то же время он как никогда ярко понимал: он совершил ошибку, много ошибок, но ему дали шанс их исправить. Не простили как бесполезного неудачника, а позволили то, что гораздо ценнее для любого, кто хочет себя уважать.

* * *

— А чем ты собрался его лечить? — шиза проводила Смирнова, фонтанируя жаждой крови. — Нет, отправить человека на опыты — это тоже неплохо. Он заслужил. Но можно ли будет такому доверять?

— Не на опыты.

— Тем более почему?

— Просто… Слышала же, за одного битого двух не битых дают? Вот и тут такая же ситуация. Очень хочется разбить этому идиоту морду. За то, что чуть не убился сам, чуть не подставил всех, за то, что не остановил другого идиота. Но он еще может быть полезен. Возможно, даже больше, чем раньше, так что пусть работает.

— А если хоть разок заленится и не принесет тот твой отчет и лечиться не станет?

— Уничтожу. Уже без шансов.

— Ну, вроде ты еще и не размяк. Тогда, может, все же расскажешь, что за лечение? У этого же Смирнова бинго, три в одном. Излучение, уран, бериллий.

— Излучение отслеживаем, но не учитываем, – я покачал головой. — Не так и много он схватил, так что самое полезное для него будет — держаться подальше от новой радиации и восстанавливаться.

— Как ты и сказал.

— Я же умный. Дальше уран… Вот повезло ему, что он у нас обычный, а не обогащенный. И тем более не плутоний, а то устроил бы Лос-Аламос на 6 лет раньше срока.

— Зато было бы красиво. Можно было бы изучить влияние смертельной дозы радиации на организм, — шиза, как всегда, была предельно цинична. — Еще излучение Черенкова-Вавилова бы увидели.

— Нет, это излучение было бы, экспериментируй Смирнов в жидкой среде. А в Лос-Аламосе была обычная ионизация. Как обычная… Супермощный поток гамма и нейтронов: атомы азота и кислорода ионизируются, потом обратно — вот и вспышка. То, что у нас обошлось без этого, и слава богу.

— А американцы по медицине много с того случая вытащили.

— Нам хватит и того, что есть, — повторил я. — Мельчайшие частицы урана точно попали в организм Смирнова. Не скажу, будет ли их достаточно, чтобы убить его почки, но проверить, как они станут выводиться, уже точно можно.

— Будем растворять уран внутри организма, почти как раньше растворяли его в руде, — подхватила с энтузиазмом шиза.

— Пожалуй, так и будет: принцип тот же, — согласился я. — Минеральная вода, сода или молоко повысят щелочную среду, и уран начнет выходить с мочой.

— Молоко за вредность?

— Будешь прерывать, я лучше с Романовой пообщаюсь.

— Да, она просто тебе больше нравится.

— Не хочешь, как хочешь, я пошел.

— Подожди, ладно. Ты — кремень, так что там дальше?

— Казеин из молока действительно связывает часть тяжелых металлов в желудочно-кишечном тракте, так что оно поможет нам и против урана, и против бериллия. Впрочем, тому важнее помешать встроиться в костную ткань, а это…

— Глюконат кальция, из-за которого медики бунтовали?

— Точно. Он замещает тяжелые металлы, и лучше пусть у нас внутри останется лишний кальций, чем остальная гадость. Сюда же йодид калия.

— Это же против радиоактивного йода? Но ты говорил, что излучения было не критично.

— Но было. Уран делился, йод есть в продуктах деления, так что лишним не будет.

— Хорошо, доктор, что еще?

— Ударные дозы витамина Ц, чтобы помочь ДНК бороться с радиационным стрессом. Ну и следить за легкими, чтобы не вылезла вторичная пневмония.

Если честно, насчет витаминов я был совсем не уверен. Но я же не настоящий врач: вспомнил то, что когда-то читал, теперь проверим на практике, и уже только на ее основании будем принимать решение. А солидно или несолидно звучит — оставлю для тех, кто помоложе. Я еще раз прокрутил все это в голове, записал и передал Романовой, чтобы отнесла в медчасть и Смирнову, ну и в целом взяла на контроль. А то души прекрасные порывы некоторых ученых мужей хороши, когда их получается удержать в рамках. Подумал все это и неожиданно осознал, что девушка становится для меня кем-то вроде Берии времен ГКО. Сейчас-то он только набирает власть, разбирается с наследством Ежова, а будущие полномочия разбросаны по десятку других наркоматов. А вот Романова уже стала… незаменимой?

Последняя мысль мне очень не понравилась: полагаться на других — не самая лучшая идея, и дело тут даже не в доверии, а в том, что люди часто просто не тянут его последствия. И та же Романова уже ошибалась. Впрочем, посмотрим, как она проявит себя с новой системой безопасности, а пока… Будет разумно передать хотя бы часть направлений кому-то еще. И я начал прокручивать в памяти имена и лица тех, на кого можно было бы обратить внимание.

* * *

Ирка чихнула. Задержала дыхание, вдох-выдох, получилось взять организм под контроль. Повезло: а то еще немного и пришлось выходить бы из лаборатории, а это значит душ, смена одежды, минимум, минус двадцать минут, пока она смогла бы вернуться к работе. А они сейчас заняты кое-чем очень интересным!

— Интересно, как это механика связана с вентиляцией? — рядом с Иркой корпела над расчетами Таня.

Они сейчас работали рядом с проектом, проходящим под очень странным кодовым названием «Железный дровосек». Антонов сказал, что в этом году про него готовится выйти книга, детская, но интересная, так что еще прочитают. А пока… Было только видно, что Дровосек вырос на основе тех свинцовых стенок на колесах, что использовали при работе в зоне реактора. Только тут был не стенка, а коробка. С полом, со своей системой подачи воздуха — словно защитный костюм, только побольше. А еще у Дровосека были две клешни. Внутри механика, которая управлялась просто движением рук: вперед-назад, вверх-вниз, поворот. Последний для сжатия манипулятора.

— Похоже на хват для ТВЭЛа, но там нужно было бы подводить руку сверху. А тут сбоку, — задумалась Ирка.

Она говорила, но это не мешало ей снимать показатели излучения при поднесении источника спереди, сбоку, к стукам конструкции. Они старательно фиксировали угол, расстояние, изменение цифр — потом все это будет положено на текущее излучение реактора и… Прерывая мысли девушки в дверь постучали. Вот же! Да они, конечно, задержались, но прерывать работу других в «Яме» было не принято. Ирка поморщилась еще из-за названия. Вчера его все узнали официально, и, честно говоря, звучало оно не очень. Слишком мрачно, слишком депрессивно, словно это не прорыв в светлое будущее, а небольшой предбанник перед входом в ад. Вот если бы Антонов спросил девушку, то Ирка бы ему подобрала с десяток более подходящих вариантов.

Проигнорировав стук и закончив все положенные замеры, они с Танькой только после этого вышли наружу. Как и ожидалось с той стороны стояла команда аспирантов, которые нет-нет, но посматривали на обычных студентов свысока, и, конечно же, ее брат. Игорь Гоглидзе старательно делал вид, что не имеет никакого отношения ни к ней, ни к отцу, но в то же время девушка не могла избавиться от ощущения, что он постоянно с ней в чем-то соревнуется и везде пытается пролезть, даже не думая о последствиях.

— Заходим, — Игорь махнул своим, и группа аспирантов прошла в лабораторию, занимая место за манипулятором.

Пока дверь не закрылась, Ирка успела заметить, как они подвесили на кран-балку трубу и начали отрабатывать с ней какие-то приемы.

— Твой брат какой-то нервный, — заметила Таня. — Интересно, из-за работы или из-за того, что он решил выдвинуться в председатели комсомола.

— Откуда новости? — встрепенулась Ирка. Это была важная информация, которая могла пригодиться Антонову.

— Так наша Аня сейчас тем же занимается. Только она по семейной линии, а кто двигает твоего брата — непонятно. Точно не отец?

— Нет, они не общаются, — Ирка тряхнула головой, а потом, чтобы замять разговор, перевела тему. — Кстати, а ты же теперь поняла, что именно они делают с Дровосеком?

— Кто бы не понял! — Таня радостно подхватила новую тему. — Труба — это направляющая, а ручной манипулятор делает то, что пока не может автоматика. Хитро придумано. И работы прям ускорились. Думаешь, Антонов хочет в самое ближайшее время что-то вытащить из реактора. Но зачем?

* * *

Игорь Васильевич Курчатов чувствовал себя неловко. Все-таки Антонов был его учеником, они даже с Мариной сошлись, чай вместе пили, а теперь проект студента забирает Москва и есть вероятность, что именно он и окажется тем, кому чужую работу отдадут с барского плеча.

— Тут уже ничего не поделаешь, — пытался утешить Курчатова его друг и коллега, профессор Александров, с которым они познакомились еще девять лет назад в Киеве. — Есть вещи, где нам ученым остается только смириться и продолжать делать свое дело. Лучше подумай о том, что ты, возможно, получишь в Москве собственный институт. Не кафедру, а институт! Как у Капицы! Будете с женой жить не в квартире, а в доме. Пусть тебе это и не нужно, но условия для семьи — это не последнее дело.

Анатолий вроде говорил и правильные вещи, но голова Курчатова все равно была забита другим. Знал ли Антонов, что все закончится именно так? Если знал, то почему не боялся делиться с ним не просто тем, что уже сделано, но и будущими планами? Более того, он не забыл про Курчатова даже сегодня. Один из охранников, которыми он окружил свой проект, всего час назад привез Игорю Васильевичу новую папку. Внутри запечатанный конверт: снаружи просьба после прочтения сжечь, а внутри… Три строчки.

Первая — срок жизни элемента 93, вопросительный знак. Вторая — масса элемента 94, 15 миллиграммов. Третья — вы знаете, над чем теперь подумать. Это было похоже на ребус из какого-то шпионского романа, но… Случайный человек, даже перехватив записку, действительно вряд ли бы смог вычленить из этого что-то дельное. Например, никто кроме них с Антоновым не знал, срок жизни рассчитанного в тот вечер Нептуния. Название, которое предложил студент, шагая дальше по планетам солнечной системы. Самому Курчатову больше нравилась версия с Марксием: промежуточный элемент, который поможет получить самый главный. Номер 94 — Лениний. Названия, которые навсегда заставят запомнить страну, которая первая их открыла.

Впрочем, Нептуний или Марксий — неважно. Главное, его срок полураспада составляет всего две целых три десятых дня. Получается, всего через трое суток он начнет превращаться в следующий элемент, главную составляющую новой бомбы, и Антонов фактически обещает, что он сможет дать ему, Курчатову, возможность начать работы по его извлечению. Придумать способ, который потом можно будет использовать в промышленных масштабах, подтвердить на практике все их выкладки, начать расчеты того, как именно нужно будет активировать новый элемент, чтобы случился взрыв. Не ради смерти, а чтобы защитить мир.

Будущее было так близко, так возможно… И даже новый институт, манящий из Москвы свежими корпусами и неприличными бюджетами, уже казался и совсем не таким важным.