Шутка про медведей как будто расставила все по местам. Вот есть граница, дальше которой мы не идем, а до нее — можно отпускать тормоза. Ну народ и отпустил. Кроме разве что Романовой и еще Ирки. Девушка попыталась даже придержать свою подругу, но куда там: обычно осторожная комсомолка села на своего конька.

— А вообще, у нас в стране политика самая правильная, — горячилась Аня. — Не считая медведей, конечно, но все остальное — ради людей. У меня отец ведет переписку с самим Георгием Димитровым, он же в 1934-ом у нас в Ленсовете полгода проработал, тогда и сошлись.

— Димитров — это который генеральный секретарь Интернационала?

— Да, он. Георгий Михайлович ведь постоянно с людьми из разных стран общается, всю информацию из первых рук получает, и знаете, что в Европе? Они к войне готовятся. Даже не потому, что хотят воевать, а потому что не хотят упустить шанс урвать кусок от другого, если он ослабнет.

— Так мы тоже готовимся. Новые танки, самолеты — постоянно в разработке, даже мы… — вмешался в рассказ Покровский.

— Но мы-то все готовим для защиты! — запальчиво ответила девушка. — Вот вспомните, что было до революции? Царь сам влез в Империалистическую. А мы не станем: нам не нужны чужие земли, чужие заводы. Одно есть, другое построим. И пусть они там без нас сколько хотят дерутся.

— А если подерутся, соберут силы и на нас нападут? — и снова Покровский. Не люблю его, но спор интересный получается.

— Да ты нашу страну на карте видел? Сколько у нас людей, сколько сил — не будет на нас никто нападать, рискуя жизнью. Символом России часто называли медведя, а ты вот знал, что у медведей нет природных врагов? Вот никто их не тронет, если они сами на рожон не полезут. Так же и с нами. Мы большие, мы сильные, и этого достаточно, чтобы и дальше заниматься не другими, а самими собой.

— И об этом говорят в Исполнительном комитете Интернационала?

— Там такого не говорят, это только мои мысли, — Аня смутилась. — Однако я всем сердцем чувствую, что это правильно.

— А то что люди будут в этой Европе умирать? Простые рабочие — это правильно? — теперь уже не Покровский, а какой-то другой студент не выдержал и начал спорить.

— Неправильно, — девушка вскинула голову, — Но о ком я должна думать больше: о чужаках, которые ничего не сделали, чтобы защитить свои права и отдали свою жизнь богатеям во власти, или о своих родных?

— Кстати, если так подумать, — Романова перекусила, подобрела и тоже не осталась в стороне, — то именно война поможет западному рабочему классу осознать свое положение. Империалистической им не хватило…

— Вообще, многие пытались, даже в Соединенных Штатах, где войны по факту и не было. Или во Франции в тридцать шестом, — заметил я.

— Пытались, но их подавили. Без всякой жалости, конечно, но и коммунисты в тех же США, Германии, Франции — нигде не пошли до конца. В Англии и вовсе не пошли.

— Интересно, а это тоже неизбежно, — хихикнула шиза. — Собраться на кухне и начать говорить о политике? Или это из-за того, что тут телевизора и интернета нет?

— При чем тут они?

— Ну, как же? Скандалы, интриги, расследования — интернет дает столько других тем для смакования, что до скучной политики доходят уже единицы. Очень удобно, не думаешь?

— Возможно, что-то в этом есть, — я краем уха услышал рассуждения ребят про революционные движения в Европе в двадцатых и тридцатых, а вот шиза снова вернулась к войне. — Заметил, что в итоге с Аней никто особо и не стал спорить насчет того, что на СССР невыгодно нападать?

— Это бы пошло вразрез с официальной политикой.

— Ой, как будто здесь кто-то особо за языком следит. Кроме тебя и той страстной девчонки в погонах.

— Во-первых, погон в Союзе пока нет, вернут только во время войны, а во-вторых, ну хватит… Я вообще-то не железный, а отношения — это последнее, что сейчас нужно для дела. Тем более, с такой, как Романова.

— Есть еще Ирка или та дочка военных, уверена, она тебя еще ждет.

— Сейчас не время.

— Ага, вот закончится война… Стоп, а она же еще даже не началась. И ты, кстати, не думал о том, что семья — это, между прочим, сейчас один из важных показателей для ответственного гражданина.

— Рычаг давления.

— И тогда договориться с такой, как Романова, выглядит уже не такой и плохой идеей, да? — шиза изобразила воздушный поцелуй и нужно было срочно придумывать, как сбить ее с толку.

— Ты, кстати, не думала, что то, о чем говорила Аня, действительно не сработало на западе, но вот на востоке… — начал я, и шиза не подвела, только-только услышав про войну.

— Ты про японцев?

— Хасан, Халкин-Гол… Кстати, Квантунская армия пойдет вперед уже в мае, меньше месяца осталось.

— Пойдет вперед, получит по рогам и до самого конца войны предпочтет тратить время на резню в Китае и других своих континентальных колониях. Даже на американцев решит напасть, посчитав их более легкой добычей.

— Там все же побольше причин было, но… Действительно похоже на рассказ девчонки. Показать силу, выдержать нейтралитет, а вся война по ту сторону границы. Кстати, азиатов не жалко? Китайцев за Вторую мировую даже по самым скромным подсчетам погибло больше двадцати миллионов, из которых только три-четыре приходятся на боевые потери. Остальные мирные. Не екает?

— Тут я тоже с Аней соглашусь. Мне больше жалко наших людей.

— Интересно, можно ли за это считать тебя националистом?

— Давай без шуток пока. Хотел просто сказать, что и Романова тоже оказалась права: тяжелая война, потери, и рабочий класс Азии пошел творить революции. Коммунисты приходят к власти в Китае, Вьетнаме, Корее…

— Корей две.

— Только из-за того, что американцы в итоге лично вмешались — как и в Европе — а до этого Север уверенно побеждал.

Шиза ничего не ответила. Редко такое случалось, но мне удалось оставить за собой последнее слово. Даже настроение, несмотря на не самые приятные темы, скакнуло вверх. Я улыбнулся и вернулся в разговор, который с политики свернул на еще одну привычную для таких посиделок тему. Песни. К нам как раз заглянули те двое шумных студентов, которых я запомнил за свист на своем выступлении. Они притащили гитару, а через пару минут мы уже пели песню из вышедшего в прошлом году фильма «Волга-Волга».

Вот не помнил ее еще минуту назад, а тут грянули про «всех разбудим, все добудем», и словно кадры из фильма встали перед глазами. А к утру итоги моего вчерашнего выступления успели пройти по цепочке: Главлит — Агитпроп — ТАСС — газеты. Не знаю, кто изначально написал текст, не знаю, что потом вычеркнули из него ответственные редактора и не менее ответственные ребята Берии, но в свежей «Правде» вышел почти целый разворот. Причем на главной!

— Смотрите-смотрите! — один из наших вчерашних гостей ворвался на кухню, когда я будил организм, заливая внутрь первый стакан воды из-под крана. Приятный бодрящий холод, от которого сводило зубы!

— Андрюха, привет, — я пожал его руку. Вчера сидели хорошо, так что фамилий для знакомства никому и не нужно было. — Что случилось?

— «Правда», — он сунул мне в руки газету. — Про ваше выступление! И фотография! И смотрите, даже меня в зале захватило!

Он гордо показал еле заметную точку на заднем фоне одного из снимков.

— А это ты! — продолжил он, но это было совсем не обязательно.

Я и так прекрасно видел, чье хмурое лицо с острым семейным профилем смотрело на меня с первого фото главной советской газеты. Твою мать! Не то чтобы я был против публичности, с ней тоже можно работать, а в моем случае она так и вовсе может превратиться в оружие. Вот только обидно, насколько же легко и просто меня сдали… Когда атомный проект стартовал в реальной истории, то занятые в нем советские ученые оказались моментально изъяты из открытых источников. Никаких фото, никаких статей, и даже старые, чтобы как можно сложнее было вычислить подходящих по своим интересам специалистов, подчищались без всякой жалости. Во внутренних отчетах все тоже было строго: никаких настоящих имен, вместо них прозвища или даже шифрованные коды.

— Помнишь, как звали Курчатова? — шиза как будто даже не удивилась. Ну да, она же все время ждет самого худшего.

— Борода.

— Да, смешно. Но мне больше нравится прозвище Берии.

— И как, Заместитель?

— Так тоже было, но он еще использовал — Бакланов, — она зашлась хохотом. — И ведь сам же придумал!

Я только головой покачал, а мысли снова вернулись к секретности. Она ведь не только в Союзе была. В Штатах тоже были вымышленные имена и даже подложные документы. Или тени — приставленные агенты контрразведки, которые играли роль то ли охраны, то ли тюремщиков.

— Вот видишь, разве не хорошо, что у вас тут до такой паранойи еще не дошло?

— Хорошо, но… — я попробовал объяснить. — Просто обидно, что нас до сих пор не воспринимают всерьез. А ведь так никто никогда не делал.

— Вообще-то делал, — заметила шиза. — Вспомни, Германию. Там Гейзенберга и остальных никто не ограничивал.

— Сразу легче стало, — съехидничал я. Хотя… Действительно стало. Понял, что это не злой умысел, просто на самом деле еще не верят. Как говорится, роль личности в недооценке истории.

— Но это ненадолго, — продолжила шиза. — Вот поймут, и станешь уже как фон Браун. Этому, конечно, имени не меняли, но секретили по полной.

— Кажется, его даже самого арестовывали, за то, что нарушил этот самый режим секретности.

Шиза хихикнула, и я наконец-то решил посмотреть, а что, собственно, в самой статье написали. Все-таки не хухры-мухры или комсомольская молодежка, а «Правда» — растем. Итак… Вчера состоялось заседание, посвященное итогам развития советской физики и химии. С большим докладом, посвященным новейшим способам управления свойствами веществ, выступил представитель ленинградской школы товарищ Антонов В. И.

— Смотри какой важный цаца! Не студент, а представитель школы, — шиза зашлась диким хохотом.

Я вздохнул и продолжил чтение… Выступление сопровождалось свечением Черенкова-Вавилова, что наглядно подтверждает приоритет советской науки в исследовании микромира. Как отметили присутствовавшие на заседании академики, эти успехи стали возможны благодаря неустанным заботам Партии и Правительства о материальной базе. Современное оборудование и советское образование стали залогом таких невероятных открытий как нахождение примесей в материалах даже на атомном уровне…

— Заметил? — порадовалась шиза, когда я закончил.

— Про роль партии?

— Куда сейчас без нее! На это даже смысла смотреть нет — я про то, что в статье ни разу не были упомянуты такие слова как реактор, уран или бомба.

— Что ж, хоть какой-то уровень доверия и секретности нам обеспечили, — я потер щеку, на которой за ночь отросло несколько неровных пучков щетины. — Смущает только, что они про чистые металлы написали. Как бы кто за границей из этого выводы не сделал. Решить проблемы с теми же СВЧ радарами сейчас бы никто не отказался. Если не чего похуже.

— Что-то случилось? — принесший газету студент заметил мое выражение лица. — Ты чего-то так нахмурился.

— Да, просто предчувствия нехорошие, — я взлохматил головой.

— А! — парень отмахнулся. — Кстати, я хотел спросить, а у вас в ЛФТИ сейчас как с местами? Если я переведусь, найдется для меня место в «Яме»?

— Если что в Москве скоро тоже стройки начнутся. Лично Берия курировать будет, — активный парень мне понравился, но раздавать обещания мне не очень нравилось.

— Пусть и будет, — тот не повелся на мою уловку. — Все же главные открытия пока у вас в Ленинграде, да и… Я вчера тебя слушал, смотрел на эксперименты, что вы за неделю поставили. У нас так быстро никто не работает. А хочется.

— Ну тогда… Умные люди нам пригодится, — я улыбнулся.

— Этих умных к вам сейчас поедет столько… — Андрюха только рукой махнул. — Еще прогонять будете.

— Прогонять? — я не удержался и хмыкнул. — Да нам только на одну станцию потребуется под тысячу человек обучить и подготовить. А сколько их будет? А новые исследования? Вот от чего-чего, а от лишних людей мы точно отказываться не станем. Скорее наоборот, как бы их обучить побольше да побыстрее.

— Вот! — Андрюха просиял. — О чем я и говорю! Не знаю, все ли у вас в Ленинграде такие или только ты, но… Мне тоже нравится думать о будущем! В атоме ведь еще столько загадок! Как работает закон сохранения энергии при выделении фотонов? Как будет вести себя плазма в такой реакции? Или, а можно ли копнуть еще глубже атома: если в нем столько энергии, то там дальше ведь будет еще больше.

Парень мечтательно замолчал, а я как будто услышал что-то знакомое в его словах.

— Как, кстати, говоришь тебя зовут?

— Андрей Дмитриевич Сахаров. Я пока на втором курсе, но быстро учусь. Ты не пожалеешь!

Парень показал кулак, а я только головой покачал. Еще бы я пожалел о том, что ко мне в команду попадет человек, который в 1953 году испытает под Семипалатинском РДС-6с, квази-термоядерный заряд на 400 килотонн, что, между прочим, было в двадцать раз мощнее американского «Толстяка». Потом будут уже настоящий термояд, а в 1963-м и АН602, она же Царь-бомба, мощнейшая в истории человечества.

— 53 мегатонны, две с половиной тысячи ударов по Хиросиме и Нагасаки в одном, — мечтательно прикрыла глаза шиза.

Да уж, у каждого свои мечты. Я встряхнулся, собрался — по пути в Ленинград тоже можно будет поработать.

Вашингтон, США

Сегодня в гости к Генри Уоллесу заглянул как обычно энергичный Вэнивар Буш. Еще пару дней назад его как исполняющего обязанности председателя НАКА вместо заболевшего Эймса размазали в Сенате. Вэнивар настаивал на выделении денег под строительство самолетов нового поколения, но одной южной энергичности оказалось недостаточно, чтобы убедить скряг из Комитета по ассигнованиям. И вот кажется, он нашел себе новый проект.

— Генри, мы не так много общались, и это очень зря, — Вэнивар держал в руках один-единственный листок бумаги. — Я же правильно услышал, что именно тебя Рузвельт попросил заняться этой новой коммунистической страшилкой про бомбу.

— Не такая уж это и страшилка, Силард и Ферми уверены, что все возможно, — возразил Уоллес и невольно попал в простенькую ловушку.

— Ага, я так и знал, что ты не из этих неверующих идиотов, которые до последнего будут засовывать голову в песок, пока их не клюнут прямо в откляченные тощие задницы. Это опасно, на самом деле, опасно!

— Ты хотел об этом поговорить? — Уоллес бросил взгляд на часы. С учетом тлеющей Европы, у него было очень много дел и помимо маленькой атомной проблемы.

— Ты же видел последнюю «Правду»? — Вэнивар, как и многие умные люди в Вашингтоне, предпочитал следить не только за американской прессой. — Коммунисты устроили выступление в Академии наук по поводу своей бомбы.

— Там не было ни слова про бомбу и даже реактор.

— Обычные красные уловки, — отмахнулся Вэнивар. — Тут важнее фотографии! Ты видел, кто именно участвовал в этом заседании? Министр промышленности, контрразведки…

— У них они называются наркомами, — вздохнул Уоллес. — И там не было наркома промышленности, только вооружения.

— А этого мало? Ванников, Берия лично участвуют в развитии советского атома, — Вэнивар назвал имена и показал, что он все-таки в чем-то разбирается, а не только нахватался по верхам. — Одного этого недостаточно, чтобы понять, насколько у них все серьезно.

— И мы уже занимаемся исследованиями со своей стороны. Колумбийский, Беркли ускорили исследования по этим вопросам…

— Чушь! — оборвал Уоллеса Вэнивар. — Что они сделают без денег? Я уже не раз общался с нашей ученой братией. От момента, когда они перекладывают щепотки вещества в своих лабораториях, до чего-то реального могут пройти десятилетия. А есть ли у нас это время?

— И что вы предлагаете? — Уоллес понял, что начинает злиться.

— Деньги! — Вэнивар вскочил из своего кресла. — Если мы не хотим отстать, нужно выделять деньги. На уран, на графит, на тяжелую воду! Пусть покупают, пусть собирают данные и уже наш прототип. Коммунисты засунули свой в туннель от метро, значит, он не такой и большой. Пары миллионов должно хватить!

И Вэнивар Буш подвинул вперед листок, который до этого сжимал в руках. Там был составлен список металлов и реагентов, что могли потребоваться на первых парах. Уоллес даже узнал почерк Силарда, который похоже и записал их для хитрого южанина. Это было нагло, но в то же время… Это действительно должно было стоить не так уж и дорого. Пара миллионов, это много, но, учитывая поднимающуюся истерию, Рузвельт вполне мог подписать подобное предложение, а если организовать комитет для достопочтенных конгрессменов, то и господа из Капитолия не будут слишком сильно спорить.

— Допустим, — Уоллес посмотрел на своего нового союзника. — Но почему два миллиона? С учетом цен в вашем списке должно хватить и одного.

— А еще один придется потратить на коммунистов, — поморщился Вэнивар. — Их майская конференция, где они собирают свой международный атомный клуб.

— США не будут поддерживать их деньгами и, главное, своим авторитетом!

— Авторитетом точно нет, — хитро улыбнулся Вэнивар, — Однако деньги потратить придется. Нам нужна эта информация, поэтому мы пошлем к ним своего представителя, однако чтобы Советы не могли трубить о своей победе, то взнос и участника отправим от другой страны. Мексика, Канада… Разве вы еще не слышали об их великих атомных амбициях?

Уоллес переглянулся с Вэниваром и хохотнул. Это на самом деле имело смысл, тем более… Так ведь уже планировала поступить Франция.