Стою, сверкаю глазами, готовлюсь поражать умы. Но не сразу.

— Понимаю, что вы пришли сегодня, чтобы задать вопросы о том, что же за чудовище Чедвика мы выпустили в ленинградской «Яме», поэтому скажу сразу. Вопросы по проекту будут во второй секции, перед которой товарищи из НКВД соберут расписки о неразглашении. В первой же секции своего выступления перед этим я хотел бы рассказать об атомном проекте в целом и показать неочевидные примеры возможностей, которые он открывает…

Длинная фраза, чуть дыхание не сбилась, но вроде нормально вышло. Заодно теперь не будет вопросов, почему мое выступление выглядит совсем не так, как это сейчас принято. Не докопаешься! И даже не придется говорить о том, что «как обычно» от простого студента было бы слишком невзрачно. Это Эйнштейн может написать письмо, и его воспримет всерьез американский президент. Да и лидеры других стран сразу по-другому начнут смотреть на вопрос. Я же или сразу поражаю зрителей в самое сердце, либо иду на… В общем, с щитом или на щите.

— Итак, первый пример, — я отошел от трибуны и сдернул с ближайшего стола скрывающий его кусок ткани. Пауза, чтобы передние ряды внимательно все рассмотрели, а шепотки, разошедшиеся по залу, донесли все и галерки. Вот теперь можно и продолжить. — Все верно, это слиток золота из оперативного запаса Ленинградской областной конторы Госбанка СССР. Вот штамп, чистота этого слитка после растворения, фильтрации и осаждения считается равной 99 целым и 99 сотым процентов. Однако так ли это? В процессе работы над «Ямой» нам пришлось создать приборы, которые смогут отслеживать поток нейтронов для управления процессом, и одним из них был сцинтилляционный детектор. Мы считали вспышки попадающих на цинковую пластину нейтронов, но потом пришла мысль, а что если поменять материал и с той же точностью начать считать еще и гамму? А если облучить какой-то металл, а потом проверить его излучение? В обычных условиях найти примеси на атомарном уровне почти нереально, а с помощью облучения мы в прямом смысле слова заставляем их светиться, выдавать себя. И остается только правильно интерпретировать полученные пики.

В зале еще было слышно легкие шепотки. Многие из наших, из физиков, уже оценили перспективы технологии — для них можно было даже не продолжать. Большинство других гостей, наоборот, еще ничего не поняли и вряд ли поймут даже со всеми графиками. Однако я буду их показывать, буду рассказывать все максимально подробно, чтобы, когда дойду до самого главного, во взглядах уже не осталось ни капли сомнений.

— Высота импульсов пропорциональна энергии гамма-кванта, калибровку прибора мы провели на изотопах Натрия и Цезия, любезно представленных профессором Хлопиным. Таким образом, в нашем чистом золоте мы видим сразу несколько пиков других элементов. Ноль пятьсот шестьдесят четыре тысячных мегаэлектронвольт — сурьма, шестьсот пятьдесят семь — мышьяк, пятьсот одиннадцать — медь, — я не только говорил, но и открыл заранее подготовленный плакат с графиком. — Сверхчистое золото, способы получения которого теперь можно будет найти, даст совершенно другой уровень работы в электронике. Но что там золото! Давайте представим, что мы точно так же проверим германий, который используется в детекторах в том числе и радарах. Вот только как используется? Не было с ним стабильного результата! Никто не мог сказать почему! Но теперь ответ найти легче легкого. Один атом мышьяка на миллиард атомов германия меняет проводимость в тысячи раз. И мы его найдем, уберем и получим чистый металл, который уже сами сможем изменить так, как это нужно для конкретного производства. Или и вовсе воспользуемся тем переходом проводимости, что теперь сам идет к нам в руки.

— Ба-да-бумс! — бахнула в голове шиза. — Ну точно!

— Что точно? — спросил я, восстанавливая дыхание во время небольшой паузы на глоток воды из стакана. И как тут политические мужи умудряются часами с трибуны вещать и ничего?

— Транзистор, вот чего! — ответила шиза, и я чуть не поперхнулся. — До этого ведь постоянно что-то зудело в памяти, а сейчас ты немного по-другому сформулировал, и щелкнуло! Германий с галлием — p-тип, с мышьяком — n-тип. Граница между ними, p-n переход, два p-n перехода — это транзистор. Транзистор — это усиление сигнала и переключение тока.

— Без вакуума, без нагрева, без громоздких ламп, — я как бы тоже не дурак, осознал. — Как это сделать все равно не очень понятно, но хочется верить, что… — я оглядел задумавшийся зал и задержался на паре лиц, — что люди вроде Лебедева и Щукина смогут довести это до ума. Кстати, выходит, что в моей истории, когда те же транзисторы придумали в 1947-м — это тоже веяние атомного проекта?

— Ох сколько нам открытий чудных… — пропела шиза, а мне нужно было продолжать.

После первого научного блока по плану был небольшой шоу-элемент. Когда искал удобные образцы для калибровки сцинтилляционного детектора, то мы их облучали прямо рядом с реактором. А потом пришло осознание, что подобных мощных источников гамма-излучения в этом времени больше и нет, так и родилась идея сделать сюрприз для одного из гостей.

— Перед вами бассейн с дистиллированной водой, — начал я, стянув следующее покрывало. — В него мы опускаем вот этот свинцовый контейнер, где лежит кусочек облученного кобальта-60. Как вы видите, к контейнеру ведет провод, так что мы сможем подать на него сигнал и открыть заслонку. Но сначала — приглушите свет.

В зале поднялись перешептывания, но Романова уже обо всем договорилась, так что несколько рядов ламп над трибуной и передними рядами медленно погасли. В то же мгновение я нажал кнопку, открывая контейнер, и один свет сменился другим. Ослепительный, призрачно-голубой! Сергей Вавилов не удержался и, забыв про все свои переживания, вскочил на ноги.

— В 1934 году, — продолжал я, — было открыто излучение Вавилова-Черенкова, до этого вы могли видеть его в лабораториях, но вряд ли когда-то таким сильным и ярким. Это не отражение, это не люминесценция, это удары частиц по самой ткани пространства. Одно из доказательств их существования, которое мы можем увидеть своими глазами.

Я подал сигнал, что контейнер с кобальтом можно закрывать и вытаскивать из воды. Несмотря на все меры защиты, с некоторыми вещами лучше знать меру. В зале еще перешептывались, и, на мой взгляд, общий тон был скорее дружелюбным. Кто-то уже думал о перспективах с чистыми металлами, кто-то оценил реверанс в сторону старшего поколения, кому-то просто понравилось яркое и необычное свечение. Но теперь снова серьезный блок.

— Передо мной стоит стакан с мономером, — я подошел к последнему столу рядом с трибуной, — Обычный метилметакрилат, который при полимеризации на заводе превращается в так называемый плексиглас. Кажется, именно его планируют использовать для фонарей самолетов, но пока не удается побороть слишком большое количество пузырей и решить проблему помутнения, без чего внедрение нового материала просто не имеет смысла. Как говорится, зачем менять шило на мыло, если современное силикатное стекло обладает теми же недостатками. А прозрачность стекла самолетов — это точность стрельбы, это жизни пилотов… Прошу прощения, немного увлекся.

Я остановился, чтобы не наговорить лишнего, и просто разлил прозрачную жидкость по двум плоским ванночкам. Одну на левую половину стола, вторую на правую, где мои ассистенты уже разместили тот самый контейнер с облученным кобальтом. Минута на установку экрана перед зрителями. Спереди свинец, а сверху зеркало, чтобы пусть не напрямую, но можно было видеть, что происходит с нашими образцами.

Минута, две, три… Задние ряды начали проявлять нетерпение, но настоящие ученые примерно понимали, что я задумал, и были готовы ждать. Четыре минуты — жидкость за секунды мутнеет и начинает дымиться.

— Свободные радикалы накопились, началась экзотермическая реакция, — я дождался, когда цилиндр с кобальтом закроют, и, ловко подхватив кювету, опустил ее в воду.

Шипение прекратилось, и я уже без всяких опасений руками вытащил оттуда полученный кусок оргстекла. Поймал взгляд Байкова, директора Института металлургии и материаловедения, хмыкнул и ударом о стол разломил его на две части.

— Как вы видите, идеальный прозрачный срез, — я передал полученный материал в зал, чтобы люди смогли вживую все осмотреть. — Фонари для самолетов, линзы для перископов, экраны для танков — все это можно теперь будет делать лучше, чем раньше. Радиационный пластик не имеет внутренних напряжений, которые неизбежно возникают при обычной термической варке, и соответственно дает минимальные искажения. Также он биологически инертен, то есть при определенной доработке его можно использовать в качестве протезов. А еще он работает как изолятор. Если чистый германий поможет в создании высокочастотных передатчиков для радаров, то этот пластик станет для него не менее хорошей изоляцией, — вдох-выдох, и финалочка. — Как вы понимаете, я мог бы рассказать вам все с самого начала. Про ядро, про его деление, про перспективы и светлое будущее, но все это говорили уже слишком много раз. Именно поэтому мы в Ленинграде сначала сделали реактор, а теперь благодаря работе на нем можем показать и конкретные новинки, что атомный проект уже скоро принесет в нашу жизнь. И эти три эксперимента — это только то, что мы смогли придумать и довести до ума всего за десять дней. Представьте, какие возможности откроются перед СССР, если за дело возьмутся не студенты, а настоящие светочи нашего поколения. Какие границы, раньше казавшиеся незыблемыми, наша страна сможет раздвинуть. Именно про это я и хотел сегодня рассказать, чтобы вы задумались, поверили и немного помечтали. Кто знает, какие еще наивные идеи удастся воплотить в жизнь в самое ближайшее время.

Закончил.

Стою за трибуной. Мысли уже улетели вперед, как буду на закрытой секции рассказывать уже про самое главное, про энергетику и бомбу, но в то же время я продолжаю ждать… Как встретит мое первое выступление Президиум Академии наук СССР. Пауза затянулась.

— Они переглядываются, — хихикнула шиза. — Кто-то смотрит на Капицу, кто-то на Комарова, сам Комаров на Берию. Это так смешно!

В этот момент, с громким на весь зал треском отодвинув свой стул, поднялся Вавилов и захлопал. Медленно, тяжело, ладоши ударяли друг о друга, а из меня словно весь воздух вышел. Услышали, оценили… Вслед за Вавиловым начали подниматься и остальные. Аплодисменты, без оваций, но все равно аплодисменты от академиков студенту — это дорогого стоит. Кто-то из моих ровесников с галерки по-бандитски засвистел. Пришлось потереть глаза — я не плачу, просто выключенные до этого лампы слишком резко включили. Только и всего.

Потом был небольшой перерыв, и уже для малого круга на самом деле серьезный доклад. Моя формула атомной реакции, как мы строили «Яму», как запускали. Какие-то вещи все равно умолчал, но сегодня было ведь не только выступление, но еще и вопросы. Тот же Капица хотел знать все. Как мы охлаждаем реактор, чем замеряем поток, где баланс энергии, что происходит при потере управления. И главное, покажите нам журналы запуска — вот как знал, что не зря мы сняли с них копии и подготовили для желающих, замазав несколько критичных мест.

Потом меня мучал Тамм: откуда вы знаете, что считаете именно нейтроны, как именно откалибровали счетчики для реактора и для проверки металлов, как отделили фон… Тут все было просто. А вот когда Колмогоров поднялся словно глыба и немного ворчливо поинтересовался, почему я решил, что рост интенсивности излучения — это именно цепная реакция, а не просто изменение геометрии. Я его, если честно, даже не понял. Не только его: примерно каждый десятый вопрос напоминал просто набор слов, но для таких случаев у меня был универсальный ответ.

— Реактор точно работает, реактор точно дает энергию, любые желающие всегда могут приехать в Ленинград и забронировать время для своих экспериментов, — и улыбочку пошире.

Были вопросы и не по физике. Байков насел на меня по прикладным темам. А сколько нужно на реактор нашей мощности урана, сколько других материалов, какие к ним будут требования по чистоте, думали ли мы, где именно их стоит добывать и какие новые производства разворачивать. Тут, к счастью, помог Берия. Хмыкнул, обозначил, кто на самом деле будет заниматься этой частью атомного проекта, и Байков сразу отошел в сторону.

И снова вопросы, скрипящие мозги, минутная стрелка на часах летела вперед со скоростью секундной. А потом… Стою я, поднялся Скобельцын, попытал меня немного про экспериментальную достоверность и наши планы по повторению результата, а потом так неожиданно: а что я думаю о возможности регистрации и изучения космических лучей. И пусть у меня были какие-то мысли на эту тему, но как-то сразу стало ясно, что вопросы именно про реактор и атомный проект подошли к концу. Теперь всем нужно было время обдумать услышанное, а завтра… Как объяснил мне уже на выходе из бывшего Нескучного дворца Иоффе, уже будет официальное заявление АН СССР.

— А сейчас тогда что? — рядом остановился задумавшийся о чем-то Покровский. — Нам еще полчаса нужно, чтобы погрузить оборудование, и пара часов, чтобы на вокзале все сдать.

— Для ночевки вам выделили четыре квартиры в ДНР, — улыбнулся Иоффе. — Я планировал заночевать у друга, а вы… Возможно, захотите отпраздновать. Повод есть, и, если не шумно, то никто ругаться не будет.

— Подождите… Где? — поперхнулся я.

— ДНР — дом научных работников, — пояснил Иоффе. — Тут буквально пара километров дальше по улице.

— Тогда, — я задумался, — попросите Ольгу все организовать. Фонды у нас есть. Вернее, есть фонды на продукты, а все остальное… Обменяете на них.

— А ты? — посмотрел на меня Иоффе.

— Хотел поговорить с… Фрицем Ланге.

— Этот антифашист? Кажется, он вместе с Масловым и Шпинелем предлагал идею газовой центрифуги… Тебя же она интересует? Но Курчатов общался с ним на эту тему, и реализовать эту идею с текущим уровнем технологий оказалось просто нереально. Разве нет? — заинтересовался Иоффе.

— Давайте не здесь, — я постарался не смотреть на Покровского в этот момент. Тот тоже старательно не смотрел на меня с Иоффе: вот же зараза. Насколько же было бы проще, окажись этот гад тупым, но он ведь умный.

— Достаточно умный, чтобы сделать выводы, но недостаточно, чтобы не натворить глупостей, — хихикнула шиза.

В этот момент в дверях Академии показалась фигура Ланге, и я, извинившись перед Иоффе и другими подошедшими ребятами, пошел соблазнять уроженца Берлина, который переехал и остался в Союзе по идейным соображениям. Кстати, а в мое время такое случалось? Не помню. А вот из Германии после начала Гитлером еврейской чистки в ученой среде начался прямо-таки настоящий исход. Невольно возникают мысли, а какой была бы Вторая Мировая, если бы этого не произошло. Если бы Силард, Фриш, Пайерлс, Мейтнер остались и продолжили работать вместе с Гейзенбергом? Если бы не нашлось Неймана, который рассчитал геометрию и схему имплозии для плутониевой бомбы? Очень много если.

— Добрый день, товарищи, — я поздоровался с Ланге и парой других ученых. Кстати, на вторую часть выступления никого из них не пустили, но они просто не решились уйти, не собрав хотя бы слухи о будоражащем умы советском атомном реакторе.

— Товарищ Антонов, рад лично познакомиться, — Фриц оказался простым и жизнерадостным мужчиной средних лет. Ослабленный ремень, неплотно заправленная рубашка, вчерашняя щетина — все это выделялось на фоне всех остальных участников мероприятия.

Хотелось верить, что эти вольности он позволяет себе исключительно в личной жизни, но не в работе.

* * *

Ольга Романова вернулась в выделенные для них комнаты Дома научных работников позже всех. Сначала она дольше всех просидела в Академии наук, собирая расписки, выданные журналы и убеждаясь, что там не пропало ни одного листа. Потом опять же доставка оборудования, опечатывание, охрана. Какая-то часть девушки предлагала плюнуть на все и оставить все на штатные службы Берии и Кагановича, вот только она так не могла. Все сама, чтобы наверняка! Еще и записка, переданная Антоновым, жгла карман.

Котяра услышал про рыбу. Проследи, чтобы не наделал глупостей.

Котяра — это Покровский. Антонов его так назвал для шифра, когда увидел, как тот масляными глазами смотрит на Ольгу. И теперь каждый раз, когда девушка видела это слово, то снова и снова думала о том, что один парень не просто же так обратил на это внимание. Впрочем, не важно… Дальше рыба: тут другая цепочка. Рыба — рыба фугу — центрифуга. Иногда Ольге хотелось бы понять, как работают мозги Антонова, как ему все это приходит в голову, и как при всем при этом он умудряется допускать такие детские ошибки.

Надо же, знает, как Покровский к нему относится, а все равно не уследил за языком рядом с ним. Все-таки иногда он и сам как ребенок. Ольга скинула пальто, убрала сапоги, отметив, что перед сном их нужно будет обязательно почистить. Но сначала еда. Желудок уже сводило от голода, и девушка быстрым шагом пошла на кухню, где уже сидели остальные участники поездки. Без света, вокруг свечки, на столе несколько тарелок с закусками, в руках стаканы… И разговоры. Совершенно неправильные и очень опасные разговоры!

— А я считаю, что страна не должна ничего скрывать. Атом — это важно для всего мира. Да даже не для всего. Если все узнают, если все разом начнут работать ради будущего, то нас и так никто и никогда не догонит! — молодая дурочка, даром что дочь какого-то высокого комсомольца, оказалась идеалисткой.

— А я тоже так думаю, — немного заплетающимся языком тут же подхватил Покровский. — Мы много скрываем. Страна много скрывает. Правительство…

Он не договорил и просто посмотрел на сидящего напротив Антонова, словно ожидая продолжения. Вот же зараза! Точно, кот: не смог взять на работе, решил кухонными разговорами подставить. Вот только Антонов совсем не дурак, чтобы на такое покупаться.

— А я согласен! — тот даже стукнул кулаком по столу, и сердце Романовой быстро забилось. Неужели пьяный? Что же он еще сейчас наговорит! — Правительство от нас скрывает… Знаете, что?

— Хватит! — Ольга попробовала его остановить.

— А я все равно скажу, — громогласно оборвал ее Антонов. — Оно скрывает, что медведи в лесу бесплатные! Вот!

— Что⁈ — переспросила Ольга.

— Вот правда! Совершенно бесплатные! Приходи, бери, сколько хочешь медведей, и ни рубля не возьмут, — Антонов закончил, улыбнулся, а потом хитро подмигнул покрасневшей девушке.

Как же он порой раздражает! Но его улыбка. Глядя на нее, становилось так легко и спокойно на душе. Так надежно. Так… Главное, сейчас не покраснеть!