Лондон

Невилл Чемберлен раньше думал, что не любит осень. Именно осенью 1938 года ему пришлось лично ехать к Гитлеру в Берхтесгаден, чтобы решить Судетский кризис. Как же пострадала тогда его репутация из-за трат на так и не понадобившуюся мобилизацию Королевского флота! И даже то, что в итоге они с Деладье дожали Германию и Италию, заставив подписать Мюнхенское соглашение и остановить свою экспансию… Но кто будет вспоминать победы, когда так удобно полоскать чужое грязное белье.

А теперь оказалось, что неприятности могут валиться на голову еще и весной — чертовы Советы! Почему-то после новостей об их реакторе слишком многие начали следить за советской прессой, и вот…

— Очередная статья в «Правде», и меня сразу заваливают письмами, — пожаловался Чемберлен Вуду. Старый советник был сейчас нужен ему как никогда раньше.

— Что пишут? — сухо поинтересовался тот.

— Да неважно что! Главное, они постоянно меняют свое мнение, не могут договориться, а меня опять сделают крайним.

— И все же.

— Чедвик, который еще недавно требовал начать наши исследования по атому, провел какие-то свои эксперименты и теперь заверяет, что все не так страшно. Очистить графит сложно, Советы всегда любили приукрасить свои достижения, да и урана у них своего нет…

— Подожди, — остановил его Вуд. — Разве мы сами не пообещали им уран из Конго от того бельгийца? Стоит ли тогда выполнять это обещание?

— Это еще не все, — отмахнулся Чемберлен. — Дальше Фриш и Пайерлс, эти мигранты, стоило им получить хоть немного финансирования, сразу взбодрились. Первым делом они посчитали, что один килограмм урана-235 даст бомбу мощностью 20 килотонн. Это как двести восемьдесят 500-фунтовых авиационных бомб серии ДжиПи! И плевать, возможно это или нет, но толстосумы в Парламенте сразу ухватились за эти цифры, а толстяк Черчилль тут же постарался продвинуть свою инициативу о новом Министерстве снабжения.

— То есть, у Чедвика расчеты есть, а у этих двоих нет? — уточнил Вуд.

— С одной стороны, именно так. Вот только у Чедвика нет плана, что делать дальше, а эти эмигранты спелись с Черчиллем и у них план есть. Получить денег и развивать нашу атомную программу. Даже название придумали, проект «Трубчатые сплавы» — это, если что, чтобы никто не догадался, что к чему. Та же отправка урана — это их инициатива. Во-первых, мы не платим бельгийцам, а отправляем посылку в долг. Во-вторых, это шанс получить информацию из первых рук, который нельзя упускать. В-третьих, если русские начнут свои работы, полагаясь на чужой уран, то очень скоро могут попасть в производственную яму, когда поставок не будет — а за этим мы проследим, а на свои месторождения они не станут сразу тратить силы. Если честно, это единственное, что мне нравится в их предложении: я бы посмотрел в глаза Иосифа, когда он поймет, в какую ловушку попал.

— Ну вот, — Вуд поддержал энтузиазм Невилла. — Такой настрой мне нравится. Тем более, вся эта паника явно ненадолго. Устаревшая советская промышленность никого уже давно не пугает: пара недель, ажиотаж спадет, и ты при желании сможешь откатить самые неприятные из новых решений. А если что-то из них приведет к проблемам — и того лучше.

— Насчет проблем согласен, а вот насчет слабости промышленности… Не только мы с тобой это понимаем, и Черчилль ловко превратил ее в свое преимущество. Сказал, что у Советов Германия точно вытащит любые секреты, поэтому если мы не хотим появления новой бомбы у Берлина, надо либо делать ее первой, либо убедиться, что ее не сделает никто.

— Не сделает никто… — задумался Вуд. — Это тоже выход.

Париж, Франция

Эдуар Деладье прислушался, как через открытое окно ветер доносил до него лозунги протестующих. Долой чрезвычайные декреты! Защитим наши завоевания! Деладье в отставку!

— Идиоты, — поморщился политик.

Люди как обычно ничего не понимали. Да, он пришел к власти как один из левых, и он же потом отменил 40-часовую рабочую неделю и даже привел в города армию, чтобы разогнать протестующих. Сегодняшняя небольшая стачка — это уже агония после того, как он показал силу в ноябре прошлого года. Сейчас все знают, что делать. Территория завода объявляется зоной временного военного положения, а все протестующие ставятся перед выбором. Или к станкам, или в армию — все справедливо.

Некоторые старые знакомые смели обвинять Деладье в том, что он продался капиталистам. И да, он брал деньги — почем нет, если дают. Вот только дело было не в них, а во Франции. Вот что было главнее всего. После Матиньонских соглашений 1936 года, когда захватившие заводы страны рабочие потребовали сокращение рабочего дня и увеличение зарплаты — они получили это. Кто-то даже смеялся над тем, насколько мирно, без резни и потрясений, можно добиться своего. Вот только победители тогда совсем не думали о последствиях.

Франк стал дороже, прибыли стало меньше, а вся французская промышленная и финансовая аристократия занялась борьбой за свои активы. Самым простым и очевидным образом: покупать золото и вывозить его туда, где простой люд еще не проникся красной заразой и прижат к ногтю. То есть, в Нью-Йорк и Лондон. А что дальше? Богатых людей не так много, но у них много денег — капитал вымывался из Франции с огромной скоростью, началась инфляция. Недавнее увеличение зарплаты на 15 процентов уже через год разгромно проиграло инфляции в 30 процентов. А тут еще Германия…

В общем, у него, Деладье, просто не было другого выбора, кроме как применить силу. Военный заказ, военное положение — пусть понемногу, но они исправляли ситуацию. По крайней мере так говорил министр финансов Рейно.

— Морис опять спускает деньги на ветер, — вот и сейчас Поль пришел отстаивать свою линию. Только обычные оборонные заказы, только проверенные заводы и их владельцы.

— Вы про главу нашей французской армии? — Деладье подчеркнул статус Мориса Гамлена, потому что одной из самых нелюбимых им вещей были их с Рейно ссоры. А ему был нужен каждый из этой парочки! Один вытаскивал Францию из кризиса, второй построил линию Мажино, которая надежно отгородила их от Гитлера. Обоих нужно было привечать, с обоими искать компромиссы.

— Именно! Я был не против, когда он включил Жолио-Кюри в военную программу. Тяжелая вода дорогая, но ее можно будет делать на наших заводах для удобрений, так что… Почему нет. Но теперь он наслушался австрийца Хальбана и поляка Коварского, которые предлагают проработать вариант с графитом. А это новые заводы, на которые просто нельзя распыляться!

И которыми еще непонятно, кто будет владеть… Деладье закончил за своего министра, мысленно усмехнулся, но вслух совершенно серьезно покивал, соглашаясь с его доводами. Гамлен хочет атомный проект — пусть так, но ему придется выбрать одно направление. Поль, конечно, будет ругаться, но он тоже понимает, что деньги не берутся из воздуха. Тем более ему уже выделили финансирование и даже поездку в Ленинград проспонсировали, надавив на швейцарцев. Эх, все бы проблемы решались так легко и с такой пользой для Франции.

Берлин, Германия

Герман Геринг когда-то начинал простым пилотом. Он видел величие Германии, он видел ее падение, и тем приятнее было снова стать частью той силы, что снова рвалась на вершину мира. И не один был таким! Еще один такой романтик сейчас сидел в кабинете Геринга и бросал на хозяина насмешливые взгляды из-за зачесанных назад седых волос. Мешковатый мундир Кригсмарине смотрелся на нем словно насмешка, но желавших посмеяться над этой шуткой что-то не находилось.

— Вильгельм, ты видел последнюю статью в «Правде» о выступлении создателя «Ямы»? — Геринг как обычно не стал спешить с переходом к главному.

— Русский атомный проект, — понимающе кивнул Канарис. — Да, мне приносили аналитику. Но, кажется, вы с Гейзенбергом уже тоже работаете в этом направлении. Если вы рассчитываете на русские чертежи, то… Придется подождать. В таком деле спешить нельзя, да и ты же сам обрубил мое предложение отправить кого-то из наших на русскую конференцию.

— Ошибся, — Геринг пожал плечами.

Некоторые люди бояться признавать ошибки, словно это уронит их с того хрустального пьедестала, куда они с таким старанием запихнули свои телеса, вот только Герман не раз видел, как это одно-единственное слово, наоборот, добавляет ему ореол искренности и убедительности. Грех таким не пользоваться.

— Ошибся? — хмыкнул Канарис.

— Посмотри не сводку, а саму статью, — Геринг подвинул своему гостю русскую газету и рядом сделанный специально для нее пословный перевод. Чтобы ничего случайно не ускользнуло от внимательного взгляда.

— Идиоты, — вздохнул Канарис через пять минут, оценивая то ли коммунистов, то ли своих подчиненных.

— Тоже заметил?

— Очистка металлов — кто бы не заметил! Они упомянули ее два раза, мимоходом… При этом про реактор или возможную бомбу ни слова, — Канарис хоть и не занимался промышленностью Германии, но из-за специфики своей работы основы понимал как никто другой. — Получается, Советы сами не осознали, какое оружие им досталось.

— Именно! Остальное они понемногу начинают секретить, а вот чистые металлы… Нет. Я даже сначала подумал, что твой новый коллега у Сталина решил начать какую-то игру, но уже появились черновики Докладов Академии наук для мирового сообщества, и там та же информация. Более того, они включили почти сорок секунд выступления в кинохронику, что они крутят перед фильмами в кинотеатрах. Никакой ошибки.

— Кажется, это я должен был рассказывать такие детали? — улыбнулся Канарис.

— В ваших отчетах и проверял, — отмахнулся Геринг. — Главное, если Советы получат возможность создавать чистые металлы, то это может разом прикрыть их главные слабости. Проблемы в моторостроении, электронной и сложной технике.

— Исследовать наши сплавы, создавать свои.

— Именно! Создавать! Не знаю, куда это может вывести в дальнейшем, но именно это открытие мне кажется даже главнее возможной бомбы, если ее и получится довести до ума.

— Кажется, насчет бомбы вы не очень оптимистичны. Гейзенберг поделился с вами своими фирменными черными очками? Если что Париж, Лондон и особенно Вашингтон смотрят на этот вопрос, скорее, оптимистично.

— Вот пусть так и будет, — рубанул рукой Геринг. — Пусть они тратят время на фантазии, а мы поработаем по реальным технологиям, которые смогут помочь Германии не в следующей, а уж в этой войне. Так что ваш запрос на командировку в Ленинград будет удовлетворен. Отправляйте кого решите из ученых, своих людей, но наработки по очистке металлов должны быть у меня к лету.

— Если не секрет, кому они достанутся в первую очередь? — Канарис задал этот вопрос уже в дверях. Простой вопрос, но очень важный для понимания того, куда будет двигаться Германия дальше. А еще проверка на доверие, и, черт побери, Герингу был нужен этот коротышка.

— Пенемюнде, фон Браун, — коротко ответил он.

Ленинград, СССР

Утро, «Яма», десять минут до первого гостя.

Прошло три недели с моего возвращения из Москвы. До поездки казалось, что я кручусь, как белка в колесе, но еще немного, еще чуть-чуть, и я обязательно смогу наладить график… Ничего подобного! Дел меньше не становилось, а часов в сутках было, как и прежде, те же двадцать четыре. В мое время я бы и от меньшей нагрузки точно бы слег, а тут… Как будто та скорость, что мы взяли, те результаты, что получали практически каждый день, они придавали сил.

Взять, для примера, перевод «Ямы» на водяное охлаждение. Он, с одной стороны, оказался гораздо более простым и приземленным процессом, с другой же — работ для этого нужно было проделать очень много. Еще до моего отъезда в Москву люди Карася начали подготовку водозабора: сама конструкция, понтоны, песчано-гравийные фильтры, хлорирование. Одновременно в Ленгорсовете проходило согласование теплотрассы со всеми службами, чьи угодья мы должны были пересечь. Попков надавил, и в немыслимо кратчайшие сроки нам дали разрешение копать на свой страх и риск.

И снова стройка: траншея длиной почти полкилометра, глубиной в два метра и шириной в полтора. Ее копали, очищенный кусок засыпали гравием и сразу же укладывали и варили привезенные с родного Кировского трубы. Карась говорил, что это невозможно, но сроки выдержал. Более того, мы даже успели пустить воду, найти протечки, все переварить и снова запустить уже в штатном режиме. Эх, если бы с первым контуром все было так же просто.

Тут были свои вызовы. И первый из них — это создание нового сплава из алюминия и магния, который должен был дать будущим каналам охлаждения стойкость к воде и сохранить низкое сечение поглощения нейтронов. Очередное «эх»: если бы у нас был хоть немного обогащенный уран, то можно было бы использовать сплавы покрепче, даже нержавейку. С природным ураном такие потери нейтронов мы себе позволить никак не могли.

— Между прочим, тебе вообще повезло, что ты формулу магналия вспомнил, — по-своему поддержала меня шиза. — Если бы местные начали что-то с нуля искать, можно было бы застрять на месяцы, а то и побольше.

— С названием повезло, — улыбнулся я.

Магналий — тот самый сплав — записывался как АМг3, то есть, алюминий, магний и тройка — значит, три процента соотношения одного к другому. Тут и дурак бы не запутался. После выступления в Академии наук меня начали воспринимать серьезнее, поэтому на кафедре физики металлов ЛФТИ мое предложение попробовать новый сплав выслушали. Профессор Курдюмов всего за сутки его получил, проверил и даже предложил немного увеличить долю магния до трех и шести процентов. Учитывая, что в названии долей не было, не принято их туда заносить, я спорить не стал, и тестовые ТВЭЛы, каналы, клапаны и трубы первого контура пошли в работу на «Красном выборжце».

— И тысячи лет война… — пропела шиза.

Да, повоевать там тоже пришлось. Сначала с директором, который в отличие от Зальцмана не очень хотел бороться за качество, потом с отделом контроля этого качества, чтобы все проверили и ничего не пропустили. В итоге, всю партию ждем только на днях, но… Как ни странно, эта задержка сыграла мне на руку. Сначала-то мы даже не рассматривали других расположений машинного зала, кроме как рядом с реакторным. И вот уже притащили новые насосы, начали тянуть кабели… А у меня флешбэки из прошлого, вернее из будущего, когда все станции от третьего поколения и выше начали строиться исключительно с пассивными системами безопасности.

Как с теми же падающими аварийными стержнями, которые сработают в любом случае, и не важно, есть электричество на объекте или нет. Кажется, что с насосами подобную штуку не провернуть. Все-таки столько энергии уходит на то, чтобы толкать по трубам тонны воды, не возьмется же она из воздуха. Тем более в 1939 году! Так я себя убеждал все это время, а потом однажды утром проснулся, а в голове бились только два слова. Термосифонная петля! Очень же простая идея. Вода проходит через реактор, превращается в пар, полностью или частично, и за счет разницы в плотности поднимается вверх до теплообменника. Там отдает тепло, становится холодной и возвращается вниз. И опять сама! В мое время это было уже отработано и называлось коротко СПОТ — система пассивного отвода тепла.

В 1939 году — все это нужно было считать с нуля, благо в ЛФТИ имелись специалисты по термодинамике и… Они посчитали. Дельта разницы температур, классическое ускорение свободного падения, расход воды, скорость в трубах, потери на трение — в общем, в теории получилось, что для естественной работы подобной системы нужно было поднять теплообменник почти на 68 метров относительно реактора. А у нас глубина сорок. В теории можно было что-то придумать, но тут же вылезли еще потери тепла из-за слишком большой длины труб. Я даже расстроился. А народ воодушевился: уж очень интересным показался новый подход. Флеров так и вовсе вошел в раж, когда заметил хитрость по части безопасности. Чем горячее реактор, тем быстрее движется поток, тем больше он реактор охлаждает. Идеальная схема, до которой мы, увы, дойдем еще не скоро… Хотя те же градирни можно будет начать рассчитывать уже сейчас: там, конечно, воду качают насосы, но вот воздух движется как раз по той самой петле.

— Точно рано? — шиза как будто тоже была расстроена.

— Ты же знаешь, – поморщился я. — Сейчас у нас есть другие проблемы, которые нужно решить в первую очередь.

— Место для станции.

— Место для станции, – согласился я.

Чертов Жданов, привязавший меня к Ленинграду! Я ведь сначала решил, что не так это и страшно: я знаю места, где стояли или даже только планировали ставить АЭС в будущем, я знаю, где примерно шли бои вокруг города. Было понятно, что учесть все это окажется не просто, но я считал, что решение можно найти. Хрена с два!

Вариант первый. Копорская губа, Финский залив, место, где в 1970-х появится настоящая Ленинградская АЭС. Очень удобное место: хороший рельеф, рядом железная дорога на Ораниенбаум, который еще не Ломоносов, есть возможности для проточного охлаждения и минимум рисков из-за того, что рядом нет жилой застройки. Минусы: рядом нет ничего, и в этой глуши придется строить все с нуля, открытое пространство — это не просто удобство для стройки, это еще и верный знак, чтобы любой обстрел с моря или воздуха найдет цель. И да, рядом финская граница, а немцы в 1941-м выйдут к Копорской губе буквально за пару месяцев.

Какое решение? Идем на восток! Там в 150 километрах от Ленинграда в Ладогу впадает река Сясь, и там тоже планировали как-то строить станцию. Рядом дорога на Мурманск, есть вода для охлаждения, даже фронт до сюда не дойдет, но опять же есть нюансы. Первый, Сяси для крупной АЭС не хватит, значит, придется разрабатывать градирни, а такая крупная стройка сразу сдвинет дату сдачу на год вперед. В лучшем случае. Дальше еще хуже: рядом с северными реками почти всегда болотистые грунты. Геологи оттуда еще не вернулись, но мне хватает опыта, чтобы сразу сказать, что к чему. И последнее: да, немцы не дойдут до самой Сяси, но бомбить ее будут, а значит и любая станция на ней тоже обречена.

Еще варианты: на самой Ладоге или на Неве, просто подальше от Финки я сразу отмел. И тут даже дело не в войне: слишком высоки риски. Любая авария, и два основных источника питьевой воды Ленинграда окажутся заражены. Нет, на подобный шаг можно было бы пойти только от отчаяния, но сейчас ситуация совсем не так ужасна. В общем, оставалось либо двигать Жданова, либо строить все так, чтобы мои станции успели выполнить основные поставленные перед ними задачи к июню 41-го. Оба варианта звучали не очень реалистично, а решение нужно было принимать уже вот-вот.

А потом — вчера вечером — меня поймала Софочка Арбузова и попросила принять друга ее дедушки, Франца Юльевича. С очень важной информацией по «Яме». Если честно, у меня веры в семейство Арбузовых не было — ну, кроме трибутилфосфата, но его для экспериментов Курчатова и Хлопина они уже сделали. Тем не менее, настроение было такое, что я готов был отвлечься на что угодно, чтобы не спешить с решением по новой станции. Возможно, вера в чудо?.. И вот в мой кабинет в зеленой зоне «Ямы» в ровно оговоренное время заглянул пожилой мужчина с седыми похожими на кисточки усами и огромными ушами, которые притягивали взор и еще больше мешали воспринимать его всерьез.

Нет, чудес не бывает.

— Ушастый протеже Арбузовых, — хихикнула шиза.

— Франц Юльевич Левинсон-Лессинг, геолог, — просто представился тот.

— Виктор Игоревич Антонов, руководитель проекта «Яма», — ответил я, и мы обменялись рукопожатиями.

А потом этот человек, оказавший не только советским академиком, но когда-то еще и царским действительным статским советником, принялся рассказывать о каких-то своих геологических делах. Даже не подумав начать с того, а почему это должно интересовать кого-то кроме него. Впрочем, уже скоро во мне начал просыпаться интерес. Как оказалось, геологические партии, отправленные для проверки возможных площадок под АЭС, не стали секретом среди своих. Франц Юльевич запомнил это, а потом еще в переписке профессор Арбузов рассказал о наших делах и немного о подземной стройке. И вот она по-настоящему привлекла внимание пожилого геолога.

— Понимаете, — он совсем по-молодому махал руками. — Ленинградские грунты — это чистый ад. Ладно вода — ее можно откачать, так тут еще плывуны. Десятки и сотни тонн пропитанного влагой песка, которые могут поехать в сторону и увести за собой хоть вашу станцию, хоть целый жилой квартал. А тут я узнаю, что вы закопались на сорок метров, и ничего. Ни обвалов, ни подтоплений, стало очень интересно.

— Мне тоже, — признался я и мысленно сплюнул. На всякий случай.

— Я обратился к вашим строителям и попросил образцы грунтов, которые они сохраняли при прокладке шахт…

Я вздохнул: новые точки утечки информации, кажется, находились каждый день.

— И что вы нашли?

— Первые сорок метров все было, как я и думал. Водоносные слои, плывуны — тут интересен способ их прохождения с помощью заморозки, но не буду вас отвлекать. Ответ на то, что помогло вашей станции появиться нашелся дальше. Как оказалось, на глубине от сорока до, как показывают взятые пробы, примерно до ста двадцати метров находится слой плотных кембрийских глин.

Профессор посмотрел на меня сияющими глазами, словно все уже должно было стать понятным.

— Если простыми словами? — попросил я.

— Котлинская глина, слой которой лежит примерно под всем юго-западом города, обладает такими важными для вас свойствами, как плотность и водонепроницаемость. То есть, добравшись до нее, вы вполне можете строить хоть метро, хоть расширять площадку под свою станцию. Единственное, даже глина под давлением породы сверху обладает ползучестью, поэтому в случае увеличения площадки стены и потолок нужно будет распереть сталью и бетоном, но… Это такая малость для столь сложного в теории проекта. Получается почти так же надежно, как если бы вы решили закопаться в карельский базальт.

Он посмотрел на меня, словно ожидая реакции на шутку. Но мне было уже не до них.

— Вы говорите, эта кембрийская глина под всем юго-западом Ленинграда? — я выхватил карту города и раскинул ее на столе.

— Все верно.

— Жалко, конечно, что вы начали строить так высоко. В идеале было бы опуститься метров до шестидесяти, чтобы глиняный замок и сверху и снизу гарантированно прикрыл вашу стройку от подземных вод.

Профессор еще рассуждал, а у меня в голове уже складывались кирпичики. Шестьдесят метров земли и глины — это не только защита от воды, но еще и защита от любых — совершенно любых — германских бомб, что могут быть сброшены на Ленинград. Неужели это то решение, которое все это время было под ногами, но которое я не мог заметить? Продолжаем строить под землей! Да, это дороже, чем на поверхности, и, черт побери, в любой обычной ситуации меня бы на хрен послали с такими прожектами, вот только… Нет еще в этом времени наземных станций, а опыт подземной есть. Шестьдесят метров дадут возможность для нормальных пассивных систем безопасности. Термосифонные петли для охлаждения, трубы для вентиляции — причем с такой высотой они как бы вообще без насосов будут со всем справляться.

— А если авария? – напомнила шиза. — Через эти же трубы ты радиоактивное облако на весь город и выдуешь.

— Аварийные шлюзы, – память тут же подсказала решение. — Подготовим их на полпути к поверхности. Если что перекрываем ход наверх, и вся зараза будет уходить туда.

— Надо считать… — шиза не готова была согласиться сразу, но и контраргументы тоже подобрать не получилось.

— А какое место вы бы предложили… — я хотел было спросить у профессора его мнение об идеальной локации для станции, но остановил себя.

Хватит создавать каналы утечки! Особенно в свете скорого приезда гостей. Что же касается места — все равно нужно будет брать пробы, перепроверять, на с учетом юго-западного района Ленинграда… Мой взгляд проскользил по карте и остановился недалеко от уже проверенного «Ямой» района. Гутуевский остров и чуть восточнее от него старая Нарвская застава. Тут есть глина — можно строить, рядом железная дорога и порт — будет удобно возить даже тяжелые грузы. Рядом Кировский, и в то же время тут еще нет жилой застройки на случай, если все же дойдет до ЧП.

Жданов получит свою станцию в Ленинграде, я буду уверен, что она сможет работать даже в случае блокады. Особенно в случае блокады! Черт побери, даже если я не успею с бомбой, даже если она не сработает, все равно — в осажденном городе возможность получить тепло для замерзающих жителей и электричество для заводов, насосов водоснабжения или даже радаров ПВО будет просто бесценна. Внутри поднялась волна гордости за свое, за наше дело, и я искренне поблагодарил старого профессора за то, что не остался равнодушным, за то, что пришел. Надо будет также сказать спасибо и Арбузовым… Я проводил гостя и вернулся в кабинет уже совсем в другом настроении.

А тут еще и Романова заглянула.

— Красота как идеальная точка для хорошего утра, — присвистнула шиза.

— Какие новости? — махнув на нее рукой, я сосредоточился на девушке, заметив у нее сжатый в руке конверт с телеграфа.

— «Копаканана» зашла в Средиземное море, — Романова не стала тянуть.

Я прикрыл глаза. До последнего были сомнения, что что-то может сорваться, но англичане пока держали слово. Вернее, заставляли держать бельгийцев, и «Сосьете женераль де Бельги» погрузило обещанный Советскому союзу уран и отправило его к нам не самым удобным, но скорейшим маршрутом. 800 тонн уранового концентрата — увы, часть отложенных запасов Сенжье сумел отбить, но даже так. С содержанием под 65% — это полтонны чистой урановой руды…

Скоро станет понятно точно, сколько мы сможем выжимать из нее плутония, но я рассчитываю хотя бы на 200 граммов с тонны. Плевать, даже сто граммов будет достаточно.

— Дальше я! — крикнула шиза. — Сто или двести граммов с тонны — это пятьдесят или сто килограммов плутония.

— Пять кило на бомбу.

— Десять-двадцать бомб, как только переработаешь только эту поставку.

— Не план «Дропшот», но шанс охладить горячие головы будет.

— И именно из Ленинграда мы будем диктовать миру свою непреклонную волю.

От недавних сомнений не осталось и следа. Я поднялся, кивнул девушке, чтобы следовала за мной, и пошел на выход. Снова в ЛФТИ, снова в Смольный — я готов был действовать, я готов был силой заставить этот мир измениться!

Конец второй книги.

Продолжение… нужно же нам довести дело до конца — конечно будет! Не забудьте подписаться, чтобы не пропустить. И поставить лайк для продвижения книги и чтобы автору было приятно.