В Москве, как и ожидал Иоффе, дела навалились нескончаемым потоком.

Сначала убедиться, что их оборудование не потеряют, потом дождаться автобуса, куда могла бы поместиться вся привезенная Антоновым компания. Если честно, Абрам Федорович до конца не понимал, зачем было тащить с собой столько людей. С другой стороны, студенты и аспиранты были в восторге от путешествия, и этот запал точно пригодится им в будущей работе. Если уж Антонов убедил Жданова выделить на это деньги, то почему бы и нет. Хотя, конечно, сам Иоффе такого от обычно скупого хозяина Ленинграда точно не ожидал.

Суета продолжалась даже в автобусе. Антонов раздавал задания тем, кто будет помогать ему в проведении выступления. Народ засыпал его вопросами, деталями, и он каждому находил, что сказать в ответ. Иоффе так увлекся этим, что за окно посмотрел, только когда их автобус уже проехал Садовое кольцо. Еще немного, и они подрулили к бывшему Нескучному дворцу, где теперь располагался Президиум Академии наук СССР. Сердце всех исследований, которые велись в стране.

Хотя нет, для сердца тут было слишком много подковерной борьбы и мало душевных порывов — тогда мозг. Серый, циничный, но именно он в конце концов принимал окончательное решение о том, что нынче возможно и стоит выделенных ресурсов, а что нет. Понимает ли это Антонов? Иоффе посмотрел на своего студента, но тот, стоило автобусу остановиться, тут же сорвался с места. Молодой, шебутной, наивный — иногда так и хотелось по-отечески отходить его розгами. Профессор только головой покачал, понимая, что на самом деле просто волнуется за своего ученика.

И чем дальше, тем этого волнения становилось больше. Стоило только взглянуть, какие люди собирались сегодня в зале. Зачесанные назад волосы, блестящие глаза, энергичные движения руками и, конечно же, верная толпа поклонников вокруг — это Капица. Петр Леонидович, кажется, уже смирился с тем, что обратно за границу его уже не выпустят, но а кто бы не смирился, когда за это ему подарили личный институт и полную копию оставленной в Англии лаборатории. Иоффе только головой покачал, представив, каких это могло стоить денег… С другой стороны, одна только открытая Капицей сверхтекучесть могла дать стране и науке столько всего полезного.

Взгляд скользнул дальше. Рядом с Капицей немного нервно стоял Ландау — значит, тот сумел вытащить своего друга из-под ареста. Причем ведь ходили слухи, что даже авторитета Петра Леонидовича на это не хватает, но вот… Бледный, с синяками под глазами, но живой и на свободе. Иоффе на мгновение задумался о том, а не повлияло ли открытие Антонова и на это тоже. В Политбюро ведь должны понимать, что советской науке сейчас потребуется каждый из ее гениев. «Яма» приоткрыла дверь в будущее, но чтобы зайти туда и оторваться от преследователей, придется хорошенько поработать.

Следующее яркое пятно — Сергей Иванович Вавилов. Еще бы его тут не было, если именно у него в ФИАНе была открыта первая лаборатория атомного ядра. Абрам Федорович поймал взгляд Вавилова и улыбнулся. Пусть знает! Нет, он ничего не имел против Вавилова: тот после разделения Физико-математического института в 1934-ом вполне умело вел вперед свое физическое направление, но… Именно его, Иоффе, ученики опередили всех в практической реализации деления атома. Вавилов увидел его, ответил, но было видно, что мысли его где-то не здесь. Впрочем, не удивительно: учитывая, какая война сейчас идет у его брата с Лысенко, кто знает, чем это все в итоге закончится.

Взгляд Иоффе скользнул дальше. Сколько же знакомых лиц: Тамм, Скобельцын, Векслер, Ланге, Мандельштам. Последний, если что, не поэт, а физик. Даже не родственник: один родился в Могилеве, другой в Варшаве, разные люди, но оба талантливые. Иоффе любил стихи Осипа Эмильевича, а работы Леонида Исааковича про распространение волн в разных сферах и вовсе считал восхитительными.

— А кто тот старик? — мысли Иоффе прервал бодрый студенческий голос. Ну, конечно, он в свое время тоже старался пробираться на собрания посерьезнее, чтобы держать руку на пульсе науки. Приятно, что и сейчас в молодых сердцах есть огонь. Хотя, конечно, называть стариком мужчину, которому еще нет и сорока…

— Ты чего, Андрюха, это же Колмогоров.

— Математик? Который везде теорию относительности пытается вставить?

— И вставляет! — парни заржали. — Кстати, рядом с ним Семенов. Как думаешь, зачем к нам химик пришел?

— Да тут не только физики и химики есть… — первый студент так и не успел раскрыть до конца свою мысль. К ним подскочил один из секретарей Академии наук и чуть ли не за уши потащил их из зала.

— Сахаров! Гинзбург! Ну куда вы все время лезете⁈

Иоффе даже немного расстроился, что не дослушал этот разговор: было интересно, что сейчас у молодежи на уме. Впрочем, одно они точно правильно заметили — тут сегодня были не только ученые. Вот прошел и занял свое место Борис Львович Ванников. Только-только в январе Наркомат оборонной промышленности разделили на четыре направления: авиация, судостроение, боеприпасы и вооружение. Вот за последнее Ванников и отвечал. Правда, как догадался, что это выступление будет иметь отношение к его работе? Взгляд зацепился за еще одну входящую в зал группу, и все вопросы пропали. Если сюда пришел Берия, то, очевидно, он и пригласил сюда всех других неожиданных гостей.

И даже список этих приглашенных мог очень много что сказать. Иоффе продолжил высматривать интересные лица, не забывая впрочем бросать взгляды и в другую сторону: как рядом с трибуной готовят наглядные материалы для выступления Антонова… Кстати, а где сам студент? Сердце старого профессора забилось чуть быстрее — он ведь действительно уже давно его не видел. Все ленинградские ребята тут, московские гости тоже заняли почти все места в зале. А Антонова не было!

* * *

Я решил спрятаться перед выступлением. Не из-за страха, обычный расчет. А то ведь вылезешь раньше времени, раньше времени же начнут засыпать вопросами, и тут вилка. Либо станешь отвечать урывками и невпопад, отчего даже самый подготовленный человек будет глупо выглядеть, либо молчать, уходить от вопросов… И это ничуть не лучше: сколько в науке эгоцентричных людей и сколько из них такое поведение воспримут на свой личный счет или даже как вызов. В общем, иногда лучше не спешить. Вообще, почти всегда лучше не спешить.

— Товарищ Антонов, — мои мысли о собственной хитрости и продуманности были прерваны самым неожиданным образом. В электрощитовую, куда было выведено все питание из зала заседаний и где я нашел себе убежище, заглянули…

Повернулся и обнаружил в дверях незнакомого человека. Невысокий, плотный, с огромной головой, которая, если бы на ней было хоть немного волос, казалась даже непропорциональной.

— Сутулится и горбится, вряд ли это кто-то серьезный, – шиза оценила незнакомца.

— А костюмы ты видела? Ткань очень качественная. Да и взгляд — не бывает такого у простых людей, – не согласился я и ответил уже вслух:

— Да, это я.

— Александр Николаевич Поскребышев, — представился незнакомец, и у меня по спине побежали мурашки. Не такие, которые появлялись при встрече с кем-то вроде Курчатова, а другие. Холодные, неприятные, как тогда в гаражах, когда на меня смотрел убийца и рассказывал, как отправит на тот свет. От личного порученца Сталина почему-то были такие же ощущения.

— Приятно познакомиться.

— Да, именно за этим я и подошел, — Поскребышев улыбнулся. — Познакомиться. Вы сделали большое дело, товарищ Антонов.

— И скоро сделаю еще больше, — я совершенно не понимал, что нужно этому человеку.

— Однако я слышал, что вы не сдали несколько предметов в институте. В том числе и историю партии, причем вопрос такой простой был. Про индустриализацию, — на лице Поскребышева была улыбка, но на душе от нее… Поскребывало.

— Уверен, в ближайшие дни я закрою все хвосты.

— И все же, — Поскребышев и не подумал меня отпускать. — О чем вы не смогли рассказать?

— Скорее, в чем мы не смогли сойтись, — я все-таки не удержался и ответил немного резко. Чертово волнение перед выступлением, нервы ни к черту.

— Идиот, — поставила диагноз шиза.

— Очень интересно, — Поскребышев подобрался. — Значит, вы это так оцениваете. А я ведь читал доклад, который написал по итогам того дня товарищ Капустин, — кто бы сомневался. — И главное, что он отмечал в ваших отрицательных характеристиках — это непонимание достигнутых партией результатов.

— Не соглашусь. Результаты индустриализации я, наоборот, оцениваю очень высоко.

— А я и не говорил про результаты как итог. Скорее, про путь, про способ, которым она была достигнута.

— Вы же не станете спорить, что можно было лучше?

— Не стану, но что-то мне подсказывает, что вы до конца не осознаете того вызова, что стоял перед СССР. Вы знали, что даже с учетом потерь в Империалистическую и Гражданскую население к переписи 1926 года выросло на 10 миллионов человек?

— Я не понимаю, к чему вы ведете, — осторожно ответил я. Бросил взгляд на часы — время поджимало, но Поскребышев точно не из тех, от кого стоит просто так уходить. Тем более, он все это говорит точно не просто так. Возможно, даже не по собственной инициативе.

— А знаете, сколько сейчас? — порученец Сталина вел к чему-то своему.

— Кажется, около 170 миллионов, — припомнил я.

— Очень хорошо, — закивал Поскребышев. — А теперь как ученый, который любит смотреть на все как на систему, подумайте: было бы это возможно без индустриализации. И заодно — какой был бы результат в любой другой стране мира.

На меня уставились два маленьких черных глаза. Словно дула пистолета.

— Это какая-то проверка, — вскинулась шиза. — Или умения соображать, или лояльности, или того и другого. И ведь, зараза такая, даже времени подумать не дает.

— На первый вопрос сразу отвечу — нет, — начал я, потому что молчать дольше было уже нельзя. — Аграрная страна, которой был СССР в двадцатые годы, просто не имела такой возможности для роста. Как говорится, даже если вырастить больше хлеба, люди просто не могут есть больше, и это неочевидный, но жесткий тормоз роста подобных систем.

— Хорошо, но вы не учли то, что я сказал про население.

— Людей стало больше, земли столько же, способов увеличения урожайности особых не появилось. Кажется, что-то продвигал Лысенко, но… Прирост был в долях процента. Значит, голод?

Память подкинуло термин — мальтузианская ловушка, вот только не помню, есть он уже или только появится в будущем.

— Было близко, — задумчиво ответил Поскребышев. — После голода 1922 года про повтор подобных ситуаций просто нельзя было не думать.

— То есть индустриализация не только дала стране заводы, она перекинула людей из деревни в города. Лишние руки, для которых не было земли, туда, где их можно было учить. Где промышленность в отличие от сельского хозяйства не ограничена желудком и может давать хоть десятикратный прирост что производства, что потребления.

— Не забудь про роль партии, — ехидно добавила шиза, вот только мне сейчас стало совсем не до шуток. Не самый простой момент в истории России, но я никогда не смотрел на него с этой стороны.

— Что-то еще? — Поскребышев ждал продолжения.

— Да, — кивнул я. — Вот задумался о второй части вашего вопроса, как бы этот процесс прошел в любой другой стране мира и… Вспомнил огораживание в Англии.

— 16 век. Немного далековато, но что-то в этом есть.

— Точно есть. Землевладельцам стало выгоднее разводить овец, чем сдавать землю крестьянам. Еще и рабочие руки были нужны для обработки той самой шерсти. Людей просто выгоняли со своей земли, и десятки тысяч умерли на дорогах. Другие вели нищенскую жизнь, найдя себе место на фабриках, где благодаря толпе за забором капиталисты могли платить им сущие копейки.

— Толпа за забором — действительно, тогда так и было. В прямом смысле слова.

— В США тоже был похожий процесс. Людей гнали в города, но благодаря большим стройкам выходило больше предложений о работе, и зарплата, как и жизнь таких переселенцев оказалась уже не так ужасна. Или Германия. Там исход из деревни лег на развитие тяжелой и химической промышленности.

— И жестких законов о защите труда, продвинутых Бисмарком, — неожиданно добавил Поскребышев. Его совершенно не смутили мои сравнения.

— Выходит, СССР в своем пути и способах его преодоления опирался на все эти решения. Негативный опыт Англии, промышленность Германии, большие стройки США — у нас ведь было все это.

— И даже немного больше, — снова удивил порученец Сталина. — Американцы тогда удивлялись, почему мы направляем на работы тысячи людей с лопатами, вместо того чтобы купить пару лишних экскаваторов.

— Экскаваторы стоили золота.

— В том числе. Но еще нам нужно было занять работой каждого, кого страна вытащила из деревни. Не просто построить заводы, дороги, наладить станки, но и обучить тех, кто всем этим станет пользоваться. Сначала работать лопатой и таскать грузы, что может каждый, потом простейшие операции на станках, потом больше.

— Все это нужно было спланировать, реализовать…

Я замолчал, пытаясь представить, какая железная воля должна была потребоваться для подобной задачи. Чтобы осознать ее, чтобы начать воплощать, не побоявшись размаха и того, что будет разрушен вроде бы устоявшийся к тому времени НЭП. Обычно принято жалеть о потере малого частного производства, вот только я в будущем помнил страну, которая решила его сохранить. Аргентина начала в тридцатые годы и где-то до семидесятых вкладывала миллионы, прикрывая малый бизнес. Именно прикрывая от товаров из-за границы, потому что без поддержки больших производств внутри страны тот не мог расти достаточно быстро. Любые небольшие мастерские делали хуже и дороже, чем большие компании. Или не делали вовсе. Но и это еще не самое страшное: этот рынок небольших семейных магазинчиков просто не мог вместить всех, кто приходил в город. И поэтому вокруг городов начинали расти фавелы бедняков, где жизнь что взрослого, что ребенка стоила меньше песо. Цена патрона — всего двадцать пять сентаво за штуку.

— Не знал про Аргентину, но хороший пример, — заметил Поскребышев, и я понял, что часть недавних мыслей сказал вслух. Опасно, надо лучше следить за собой. — Это все?

— Хотел еще сказать спасибо, что справились. Что сделали страну, где я смог построить «Яму». И что в любом не социалистическом государстве подобные процессы прошли бы гораздо-гораздо жестче и кровавее. Вот теперь все.

— Вот теперь все, — повторил Поскребышев, — Я передам в ЛТИ, что принял у тебя перезачет по истории партии. Насчет него можешь больше не волноваться. И, наверно, тебе стоит поспешить: ученые товарищи хоть и люди воспитанные, но ждать не любят.

Порученец Сталина развернулся и ушел, так больше ничего и не сказав. Придется теперь не спать, думать, что стояло за этим разговором — версию, что мне просто решили помочь с зачетом, я даже не рассматривал… Ну хватит! Я тряхнул головой. Одно сейчас можно было сказать точно: меня на самом деле уже ждут, так что, если не хочу лишних проблем со стороны коллег по науке, надо поспешить. Я выдохнул и почти бегом выскочил в коридор и оттуда в зал.

— Вот ты где! — по пути меня перехватил Иоффе. — Скорее, тебя все ждут.

— Бегу! — поблагодарил профессора и, протолкнувшись мимо столпившихся в дверях любопытствующих студентов, выскочил к трибуне.

Черт, слишком поспешно для того, чтобы меня воспринимали серьезно. Еще и то ли от спешки, то ли от волнения сбилось дыхание. И тишина. На меня уставились десятки изучающих взглядов: какие-то любопытствующие, какие-то насмешливые. А я молчал, стараясь успокоить бешено зашедшееся сердце. Пауза становилась все напряженнее.

— Начинай! – зашипела шиза.

Вдох-выдох. Воздух, казалось, можно было уже резать, и только тогда я решил, что готов. Кстати, пока бежал, еще волновался, а вот теперь — совсем нет. Такое чувство, что все нервы потратил во время разговора с Поскребышевым, еще и связки разработал. Я нашел порученца Сталина в зале, благодарно кивнул — специально это или нет, но он мне точно помог — а вот теперь можно было и начинать.

— Добрый день, товарищи… — голос прозвучал звонко, резко, сильно. Именно так, как и нужно говорить о науке.

* * *

После того, как Антонов не сел рядом с ней, Ирка весь день посвятила придумыванию мести. Пара вариантов даже показались вполне интересными, вот только потом они приехали в Академию наук и, увидев вокруг всех этих живых легенд, девушка поняла, что совсем не держит зла на парня. Это же из-за него к ней, к ним всем такое внимание. Впрочем, насчет прощения она все-таки погорячилась, потому что пришло время начинать, а Антонова нигде не было. Его ждали такие люди, а он где-то шлялся.

— Убью гада, — рядом с Иркой ругалась отвечающая за безопасность поездки Романова. В чем-то девушку можно было понять: если в Ленинграде или даже поезде она могла что-то сделать, то в Москве и тем более в Академии наук она оказалась связана по рукам и ногам.

К счастью, Антонов все-таки показался. Вышел откуда-то из технического коридора, неспешно, словно не его и ждали все это время, прошелся к трибуне. Еще и тут не меньше минуты простоял в тишине, перекладывая лежащие перед ним бумаги. Спокойно так, будто в зале никого и нет.

— Не буду его убивать, — снова зашептала Романова. — Его и без меня найдется, кому прикончить.

И в этот самый момент Антонов все-таки заговорил.