Вымотался, голова тяжелая, наверно, из-за этого и наговорил лишнего. И надо было лезть к колхозникам с неподтвержденными идеями?

— Ага-ага, — закивала шиза, — Тебе же сейчас заняться нечем. Всего лишь бомбу да атомную станцию сделать — мелочь же.

Еще мгновение назад я собирался замять разговор, но одна зараза умела вывести из себя. Снова обдумал ситуацию и предложил Хотянову на базе его колхоза завести несколько экспериментальных полей. Исследования же все равно вести, студентов у меня много — а если получится…

— Будут советские люди есть не здоровые продукты, а ГМО, — хихикнула шиза, мгновенно поменяв подход.

Внутри что-то окаменело.

— Если будет выбор, ГМО или 125 граммов хлеба в блокадном Ленинграде, я точно выберу первое.

— А это, кстати, намного меньше… нормального?

— Если смотреть по калориям, чтобы наш организм мог нормально функционировать, то… Сто граммов хлеба — это двести с хвостиком килокалорий, норма — в зависимости от нагрузки, от веса может меняться, но для тяжелого труда в любом случае будет ближе к трем тысячам.

— Но блокада не показатель.

— В других городах рабочие тоже могли получать 400–500 граммов, минимум, в два раза меньше нормы. Дети — 300 граммов, а ведь это возраст, когда закладывается фундамент для всего будущего роста, здоровья…

— Ты как-то читал, — шиза покопалась в моей памяти, — В 30-е годы среднее потребление хлеба было те же 600 граммов. Ненамного и меньше будет.

— Так сейчас не только хлеб у людей. Овощи, мясо, фрукты — полноценное питание против голого набора калорий. Как говорится, почувствуйте разницу.

В общем, я отказываться от новой идеи не собирался, Хотянов тоже заинтересовался. Поговорили, поспорили и… договорились. В итоге в город получилось вернуться только ближе к полуночи. Договорился с водителем, что он закинет меня в общежитие, и я планировал снова сразу отправиться спать. Увы, на этот раз меня ждали.

* * *

— Ты хоть знаешь, какой из-за тебя скандал поднялся? — Ольга Романова встретила Антонова сразу у двери и без лишних слов затащила к себе в комнату.

— Из-за чего именно?

— Не придуривайся. Иван Семенович сразу, как пробился, доложил Жданову о твоих запросах, тот был в ярости. Звонил в «Яму», в университет, по заводам — везде тебя искал, требовал, чтобы ты срочно к нему явился. А ты словно специально из города уехал.

— Почему же словно.

— Значит, все понимал? Еще хуже! Зачем было дергать тигра за усы?

— Да у Жданова такие усы, за них не ухватишься — как тут дергать.

— Опять твои шуточки, — Ольга чем дальше, тем больше выходила из себя, а Антонов только сонно зевал. И все: никакого волнения.

— Хорошо, — парень вздохнул. — Мне показалось, что Жданов расслабился, решил отстраниться от проекта, вот решил подержать его в тонусе.

— Тебя посадят.

— Ты забыла? В НКВД идет борьба с перегибами на местах — именно сейчас не посадят. Будут смотреть, что и как.

— Не просто смотреть. Будут искать малейшую возможность тебя закопать. Жданов даже Гоглидзе вызвал, хотя после его контактов с Берией вроде как собирался держать на расстоянии.

— И о чем договорились? — заинтересовался Антонов.

— Мне не рассказывали, — поморщилась Ольга. — Если ты не знал, то меня в родном ведомстве сейчас тоже не любят.

— Но тебя это не останавливает. Вижу цель — не вижу препятствий. Вот у меня так же, только методы свои, — как ни странно, в словах Антонова действительно была логика.

Странная, в незначительных количествах, но была. Парень тем временем, совершенно не обращая внимание на гнев члена Политбюро, принялся расспрашивать, как к премии отнеслись на местах. Ольга рассказала. Сначала с упором на то, что из-за постоянно отпрашивающихся в магазины сотрудников, ее людям пришлось работать в два раза больше, после предположила, что и научные работы, наверняка, встали, а потом… Вспомнила, как сияли даже обычно хмурые и усталые лица, и махнула рукой.

— Ты слышишь? — Антонов приложил руку к уху и потянулся к стене.

Ольга не поняла, что случилось, но повторила за ним. С той стороны стены, из квартиры Петровых доносилось еле слышное сопение и скрипы… Девушка сначала покраснела, потом разозлилась, но сказать ничего не успела.

— Вот это мы молодцы, — Антонов ее опередил. — Сколько отцов семейств сегодня пришли домой с подарками, с настроением. Не удивлюсь, если через девять месяцев у нас в общежитии будет настоящий бэби-бум.

Ольга сначала не поняла последнее слово, но потом перевела, сообразила и еще больше покраснела.

— Ладно, я спать, — парень воспользовался ее растерянностью, шагнул к двери и, в последний момент остановившись, хлопнув себя по лбу. — Кстати, это тебе. Пистолет!

Он потянулся к карману и вытащил оттуда картошку, действительно похожую на пистолет с рукоятью и спусковым крючком. Или… Девушке пришлось приложить все силы, чтобы побороть смущение. Все-таки в чем-то Антонов оказался прав: получать подарки, даже такие глупые было приятно. Ей и раньше что-то дарили, но, когда это делали люди, которые видели в ней только маску, таких эмоций не было. А Антонов ее знал, и из-за этого даже сморщенная странная картошка казалась особенной.

Впрочем, говорить об этом она не стала. Парень ушел, провожаемый только ее взглядом, а сама девушка даже взяла его подарок и почти отправила его в ведро, но… В последний момент рука остановилась. Пусть полежит. В конце концов, это еда, а еду не выбрасывают. Наверно, в этот момент у нее было очень глупое лицо, потому что резко заглянувший обратно Антонов не удержался и хмыкнул.

— Чуть не забыл, — быстро протараторил он. — Восьмого, сразу после награждения едем в Москву! Списки людей и грузов передам завтра, с тебя вся организация.

— Антонов… — почти зарычала Ольга, но тот, не дожидаясь ответа, уже скрылся с той стороны двери. Как же он бесит! Девушка посмотрела на подарочную картошку, которую все еще сжимала в руках, и резко разломила ее на две половины. Стало немного легче.

* * *

Как же быстро летит время! Кажется, еще недавно только начался апрель, и вот уже восьмое. Нас всех только что наградили памятными знаками за запуск «Ямы». Была торжественная церемония, стол с закусками и около десятка приглашенных корреспондентов, которые словно акулы окружили наших рабочих и научных сотрудников, выбирая себе жертв для интервью и заставляя улыбающиеся лица еще больше светиться от гордости.

Если что стол — это моя идея, а журналисты — личная акция Гоглидзе-старшего. Начальник НКВД воспользовался тем, что Жданов вернул ему доступ к телу, и тут же решил показать себя, развив бешеную активность. Что-то мне подсказывает, что начать бы он хотел с меня, но сейчас меня прикрывает сразу несколько щитов. Интерес из Москвы, выступление в Академии наук и вишенка на торте — международная конференция, на которую уже все-таки записались французы и, как ни странно, итальянцы. По этим пока никакой особой информации не было, но сам факт.

В общем, разборки со мной проще было отложить, а пока… Гоглидзе предложил гениальный план. Журналисты берут интервью вроде бы у случайных, но на самом деле заранее выбранных работников. Там не будет ни слова по научной части, но зато напечатают фотографии, жизненный путь и ответы на пару общих вопросов. Достаточно, чтобы люди были счастливы, а возможные заинтересованные лица получили конкретные наводки, через кого можно выйти на детали того, что происходит в «Яме».

— Подставили людей, а ты радуешься, — шиза в отличие от меня была настроена пессимистично.

— Не только я, они сами радуются.

— Ага, пока их не начали шантажировать. Думаешь, никто до такого не опуститься?

— Думаю, пока нет… Еще не все понимают реальную ценность проекта. Ну и Гоглидзе грудью бил себя в пятку — или наоборот? — что его люди будут следить за каждым шагом нашей звездной шестерки и выйдут на любого постороннего, кто окажется рядом.

— И ты веришь, что не будет накладок? Если так, то почему пяткой лег… Тьфу, сбил меня! Почему грудью лег, чтобы эта авантюра не затронула никого из тех, кто у тебя на самом деле ведет что-то важное?

— Ладно, согласен. Это риск, но это и, черт побери, атомный проект — тут без риска никак. Кто-то работает в активной зоне, кто-то в лабораториях проводит эксперименты с ураном, кто-то наш мусор вывозит… И да, вроде бы стараемся везде учесть опасности, ограничить время работы, но есть ли гарантии? Нет, конечно! И дозу превышаем, и авария может случиться…

— И пуля в лоб, — шиза убедилась, что испортила мне настроение и довольно замолчала.

Я же медленно выдохнул, коснулся маленького красного значка на груди, и немного отпустило. Да, это та самая награда, что подготовил для нас Попков. Очень просто: красное знамя на фоне кипящего котла — от чего-то более конкретного я с самого начала отказался, чтобы не оставлять ненужных следов. Но этот простенький значок был сделан так качественно — тяжелый, блестящий, и красный цвет — не краска, а какое-то глубокое, притягивающее взгляд стекло. Очень красиво.

Отвлекся и снова принялся крутить головой по сторонам, осматривая Октябрьский, он же Московский, вокзал. Я в Ленинграде уже больше месяца, но как-то так сложилось, что нигде особо и не был. А сравнить это место с тем, каким я его помнил в свое время, оказалось очень интересно. Прежде всего в глаза бросались размеры. В 1939 году вокзал был в разы меньше, тут явно не хватало пары корпусов. Что еще? На месте спуска в еще не построенное метро стояла какая-то заброшенная церквушка и… Внутри что-то дрогнуло. В центре площади не было того самого обелиска.

Там в будущем казалось, что он стоял всегда, но на самом деле стела «Городу-герою Ленинграду» появилась сильно после войны. Кажется, даже в восьмидесятых. А теперь, хотелось верить, что и вовсе не появится. На пару минут я даже ушел в себя, погрузившись в мысли, и вернулся, только оказавшись уже на одном из перронов. Их тоже оказалось меньше, все под открытым небом, а вот запах — фирменный железнодорожный запах креозота, словно сплетенный из дегтя и карболки, был тот же самый.

— Некоторые вещи не меняются, — я улыбнулся и уверенно двинулся в самый дальний конец состава.

К поезду уже заранее был прикреплен один наш вагон с оборудованием и материалами для выступления. Его заранее загрузили еще на Сортировочной, а потом просто подогнали и добавили к общему составу. Следом за ним стоял еще один наш вагон, где должны были расположиться и все остальные участники поездки. По идее, в нашем распоряжении мог оказаться еще один: я изначально заложил к нам вагон охраны от НКВД, но в отличие от остальных моих трат эту удалось провернуть назад. Гоглидзе прислал хмурого Лагунова, который через губу проинформировал, что народные ресурсы нам тратить не дадут. Есть своя охрана, вот ей и обходитесь.

Если честно, не очень-то и хотелось, но Романова по моей просьбе тут же написала в Москву еще одну жалобу на Ленинградский филиал госбезопасности. А вот, кстати, и она. Девушка стояла у входа в вагон с каменным лицом. Все как обычно, но я все равно вспомнил тот вечер. Глупый подарок, не менее глупую шутку под конец — не знаю, что тогда на меня нашло, но просто ужасно захотелось посмотреть, как Романова будет злиться.

— Дружок, а не мазохист ли ты часом? – хихикнула шиза и тут же зевнула.

В последние дни было совсем не до сна. Запущенные на реакторе исследовательские работы, которые медленно но верно подбивали теоретическую базу под то, что до этого я творил исключительно за счет произвола и административного ресурса. Собирались данные по облучению живых и не живых организмов, прокладывались трассы под собираемые для водного охлаждения трубы, работали геологи, проверяя предложенные мной для стройки площадки рядом с городом.

— И еще плутоний, — напомнила шиза.

Я кивнул. Да, еще в бассейне в закрытой секции созревает плутоний, а в ЛФТИ Хлопин и Курчатов готовятся не только к его извлечению, но и первым экспериментам, которые с ним непременно нужно будет провести. Игорь Васильевич явно собрался выжать все, что можно, из своей работы до отъезда, который пока все откладывался. Спасибо неповоротливой бюрократической машине, которая неотвратимо, но достаточно неспешно крутила своими жерновами.

— Удивительно, целый вагон, и наш, — поезд встретил меня разговорами.

— Сидячий, но все равно солидно.

— Сначала ставили нормальный, а потом поменяли…

Я хмыкнул, только головой покачав на столь детскую месть. Жданов все еще не мог простить мне столь вольную интерпретацию его разрешения на использование обкомовской кассы.

— Каждому, кто построит «Яму» по вагону! — в отличие от меня студенты и не думали расстраиваться из-за подобной мелочи. Какая разница где, есть ли их ждало настоящее приключение!

— А я слышала, что всем участникам стройки могут разрешить пожизненный бесплатный проезд в общественном транспорте, — брюнетка из команды Флерова подкинула новую сплетню.

— Что, даже в поездах?

— Доведем все до ума, будут не только поезда бесплатные вам, но и самолеты, — пообещал я, вспомнив один документ со временем атомного проекта СССР моего времени.

Тогда СССР активно искал урановые месторождения, и Берия, курировавший эти поиски, подписал указ о награде для каждого отличившегося. Премия, квартира и да, бесплатный проезд на любом транспорте. Лаврентий Павлович умел работать не только кнутом, но и пряником. Я опять пожалел, что наши отношения не сложились, но… Кто знает, что будет дальше.

Пока все пытались осознать мои слова про самолеты, я оглядел вагон, прикидывая, где бы приземлиться. Свободное место было рядом с Покровским, который ехал вместе с охраной от Романовой — будет забавно посмотреть, как его станет выводить из себя такое соседство. Еще было место рядом с Иркой. Девушка старательно делала вид, что не смотрит в мою сторону, однако, учитывая, как одиноко смотрелось сидение рядом с ней, было очевидно, что это не случайность. Хитрая! И даже можно было ей подыграть — Ирка не из тех, кто станет докучать разговорами в дороге и даже, наоборот, проследит, чтобы мне не мешали.

— Но вы держите дистанцию, — напомнила шиза. — Ради информации. И чтобы ее папаша не сорвался.

— Да помню, – отмахнулся я, однако мимо девушки все-таки прошел.

В конце вагона было несколько совершенно свободных мест, однако я собирался выжать из этой поездки максимум пользы, и поэтому все они тоже будут заняты. Сяду туда, получу случайного соседа… Господи, и о чем я только беспокоюсь. Чертыхнувшись про себя, я выключил мозги и опустился на первое попавшееся сидение. Жесткое, но после всех бессонных ночей именно такое мне, как оказалось, и было нужно. Глаза сами собой начали закрываться, рядом кто-то опустился, но мне оказалось даже лень смотреть.

— Не кантовать, — буркнул я неизвестному соседу и уже окончательно провалился в сон.

Москва и Академия наук — меня ждала новая битва, которая могла как урезать мои возможности, так и позволить перетянуть на свою сторону уникальных специалистов, без которых я сам могу и не справиться… Будет сложно? Несомненно. Юных гениев, которые разрушают устоявшийся порядок вещей, мало кто любит. Будет шанс меня задвинуть, и ей воспользуются без всякой жалости. Желающие точно найдутся. Вот только кто же им даст такую возможность.

* * *

Абрам Федорович Иоффе улыбался, чего за последние дни с ним почти и не случалось.

Началось все с того, что предложенный международный комитет по атому без лишних слов перекинули на Комарова и Литвинова. Его моментально оттерли в сторону, и только спешка, из-за которой первую конференцию решили проводить в Ленинграде, позволила хоть немного отыграть утерянные позиции. И это только первая половина того, что давила на старого профессора. Вторая — те телеграммы, что он получал в ответ на свое предложение о совместной разработке новой важнейшей темы современной науки. Вроде бы умные люди, ученые, а в ответ писали о его родине такое, что хотелось помыть руки. И ведь эти косые взгляды были всегда, но, окунувшись в работу, Иоффе успел о них забыть, привыкнуть к нормальным людям рядом. Тем, кто смотрит на дела, а не развешивает ярлыки про пособников кровавого режима.

— Представляете, Мейтнер посмела меня — меня! — упрекать в моральном пособничестве нацистам, фактически в поддержке гонений на еврейскую физику. А где Гитлер с этим его безумным разделением, и где я? — Иоффе рухнул на свое место в поезде рядом с Антоновым.

Однако студент совершенно не оценил его речь: засопел, отвернулся и буркнул что-то просторечное из складского жаргона. Не кантовать, стекло… В чем-то это на самом деле было похоже на Антонова и его идеи. Красивые издалека, но если слишком резко протянуть руки, можно и порезаться. Иоффе хмыкнул, покрутил головой, а потом решил последовать примеру своего студента. Он ведь тоже мало спал в последние дни, а в Москве будет совсем не до того.