После Октябрьской революции перед офицерами МГШ встал непростой вопрос: чью сторону принять? 15 ноября состоялось общее собрание офицеров МГШ. Часть из них высказалась в пользу саботажа новой власти, рассчитывая на ее недолговечность. В разгар дебатов прозвучали краткие слова Е. А. Беренса: «Надо помнить о России. И работать, господа, работать»[111]. По предложению члена Верховной морской коллегии И. И. Вахрамеева, новым начальником МГШ избрали Е. А. Беренса[112]. Эту должность он занимал с 16 ноября 1917 г. по 24 апреля 1919 г., являясь первым выборным начальником МГШ[113]. Конечно, Беренс не являлся большевиком, но с очевидностью понимал, что в данный момент Россия воевать не способна. Выполнять какие-либо оперативные задачи Балтийский флот не в состоянии. В создавшейся ситуации он считал необходимым сохранить корабли и материальную часть, чтобы впоследствии начать возрождение флота. Главным для него стало спасение флота, в этом он видел служение России. По-видимому, на решение Беренса служить Советской власти повлияла и пара встреч с В. И. Лениным и Л. Д. Троцким в присутствии контр-адмирала В. М. Альтфатера. Так, при обсуждении предложения Беренса по организации службы и дисциплины на кораблях председатель совнаркома сказал: «Все это слишком мягко. Нам нужна настоящая дисциплина, так что пересмотрите свои предложения еще раз. Мы начинаем строить. Период разрушения закончился!»[114] Эту идею службы Родине, а не правящему режиму исповедовали и те его сослуживцы, которые перешли на сторону Советской власти.

В первые месяцы после победы Октября флотом руководила Верховная морская коллегия (ВМК). В нее входили матрос линкора «Император Павел I» П. Е. Дыбенко (народный комиссар по морским делам), ее членами состояли: прапорщик по морской части С. Е. Сакс, мичман Ф. Ф. Раскольников, машинный унтер-офицер с подводной лодки И. И. Вахрамеев[115]. Это были волевые, энергичные, обладавшие завидным упорством люди, выдвинутые революцией. Однако административного опыта и военно-морских знаний им не хватало. Управляющим морским министерством стал капитан 1-го ранга М. И. Иванов, осознававший, что без специалистов матросам руководить флотом будет непросто.

Е. А. Беренс прекрасно понимал, что энергию членов ВМК можно направить на благо флота при тактичном руководстве их действиями. Тем более что флотский патриотизм присутствовал как у матросов, так и у офицеров. По его отзыву Ф. Ф. Раскольников был «достойным человеком. Комиссар много читал и общался со специалистами, чтобы компенсировать недостаток знаний в морском деле, но ему не хватало опыта и хватки в административных вопросах. Он был больше интеллектуал, нежели управленец»[116].

Плачевное состояние Балтийского флота в конце 1917 г. подтверждал и один из его офицеров В. А. Белли: «Могу, однако, констатировать тот факт, что разложение флота происходило ускоренными темпами. Ни о каких боевых задачах, боевых учениях, маневрированиях теперь уже не было и речи. К тому же корабли замерзли в Гельсингфорсе, туда же прибыли корабли из Ревеля, перед тем как им овладели немцы. Разложение шло и в личном составе, как среди матросов, так и среди офицеров. Началось с дележки судовых денежных сумм — окрасочных[117], экономических[118]. Дележку производили матросы под руководством судовых комитетов. На некоторых кораблях выделяли суммы в пользу офицеров. Значительно позднее, уже в конце зимы 1917–1918 годов, несколько командиров миноносцев исчезли, прихватив с собой корабельные казенные деньги. По сути дела Балтийский флот как боевая сила перестал существовать»[119].

Вместе с тем, в отличие от армии, стихийная демобилизация во флоте проходила медленнее. И это было связано с тем, что там, как писал тот же В. А. Белли: «Оставались корабли, на них личный состав, в условиях неразберихи в стране большая часть матросов оставалась на кораблях. Здесь платили, кормили и одевали, а большой работы по тому времени не требовали. Так же и офицеры, отбросив всякую идеологию, оставались служить. Платили хорошо, кормили удовлетворительно, работы большой не требовали. Вот почему в составе вновь образованного Красного флота оказалось огромное количество офицеров царской службы»[120].

Хотя мотивы у офицеров, ставших работать с большевиками, были разными. Так, по мнению того же Белли: «Единицы еще в 1918–1919 годах вступили в партию большевиков <...> Это были люди принципиальные и поступили так, как им подсказывала совесть. Другие, принципиально решившие остаться в Советской России, считали необходимым стараться занимать большие должности, это был известного рода карьеризм. Многие бывшие офицеры были оппортунистами, считали, что «перемелется, мука будет», то есть ожидали возвращения если не старой власти, то более или менее прежних служебных порядков. Может быть, думали и о возвращении буржуазной власти. Забывали при этом, что события не идут обратным ходом и что возвращение к прошлому было, конечно, совершенно немыслимо. Наконец, еще одна группа облеклась в патриотическую тогу, говоря, что Россия остается и она именно здесь. При таком суждении полностью упускалось из вида, что на обломках развалившейся Российской империи образовалось принципиально новое государство, государство нового типа, социалистическое по экономическому признаку, интернациональное по политической идеологии. От России остались территория и государственный язык. Даже нельзя сказать «русский народ», ибо на совершенно равных с ним условиях живут узбеки, татары, марийцы, евреи, и так далее и тому подобное. Остальные неслись по волнам по воле ветра и, не сочувствуя новому строю, все же добросовестно работали, так как надо было жить. Кроме того, многие не имели достаточного мужества, чтобы уехать за границу, не имея материальных средств и такой специальности, которая могла бы обеспечить существование в чужих краях. Я сам считаю себя принадлежащим к этой группе»[121].

О причинах, по которым часть офицеров перешла на сторону советской власти, генерал-майор профессор А. А. Балтийский, по словам его сослуживца А. И. Верховского, говорил: «И я, и многие офицеры, шедшие по тому же пути, служили царю, потому что считали его первым из слуг отечества, но он не сумел разрешить стоявших перед Россией задач и отрекся. Нашлась группа лиц, вышедших из Государственной думы, которая взяла на себя задачу продолжать работу управления Россией. Что ж! Мы пошли с ними, помогая им как только могли и работая не для них, а для пользы Родины. Но и они тоже не справились с задачей, привели Россию в состояние полной разрухи и были отброшены. На их место встали большевики. Мы приняли их как правительство нашей Родины и так же по мере сил стремились помочь им в их работе. В политику мы в то время не вмешивались и действовали по признаку преемственности власти. Ну а потом мы поняли свою ошибку; в ходе работы стали знакомиться с тем, чего хотели Советская власть и Коммунистическая партия, и пришли к полному убеждению, что они правы, что они действительно строят государство, какого не видел мир. Идея социалистического отечества стала нам близка. Вот и все»[122]. И хотя воспоминания Верховского были закончены в 1937 г. и во многом отражали новую действительность, а диалоговая форма могла передавать не сам разговор, а его направление, однако главный мотив — служение родине — оставался.

В то же время суть размышлений части офицеров того времени подтверждает и дневник того же Верховского. Под 22 марта 1918 г. в нем содержится такая запись: «Многие, многие потеряли веру в свой родной край, и силы земли наших предков. Что же!

Пусть малодушные плачут, пусть теряют веру в свой народ. Но сильные верят и будут бороться за возрождение России. Тем, кто не бросил свой народ в тяжелую минуту испытания, кто не потерял веру в него, когда ему действительно было трудно, тем [тех?] судьба бережет, и радость увидеть оправдание своих надежд.

У нас есть родина, измученная, истерзанная, брошена под ноги торжествующего победителя! Будем же бороться во имя родной земли, во имя родного народа! Только общими усилиями мы спасем его»[123].

О позиции Е. А. Беренса в то время можно узнать из мемуаров Д. Н. Федотова-Уайта, прибывшего в Петроград 6 января 1918 г. из Англии, где он состоял помощником русского военно-морского агента. По его словам, эту поездку он совершил якобы по собственной инициативе, чтобы встретиться с Беренсом и уяснить прочность положения большевиков, планы нового правительства относительно продолжения войны и доложить о своих впечатлениях военно-морским агентам.

Предварительно Д. Н. Федотов-Уайт послал телеграмму в Петроград о возможности своей поездки и получил ответ за подписью Е. А. Беренса и комиссара МГШ Ф. Ф. Раскольникова с приглашением приехать и гарантию безопасности[124]. Помимо этого он выполнял некоторые поручения английской военно-морской разведки. О чем в мемуарах, естественно, не сообщал[125].

В день прибытия он встречался с начальником МГШ у него на квартире. По словам Федотова: «Беренс был больше склонен принимать все как данность, смириться с властью большевиков и попытаться сберечь личный состав и в особенности офицеров от репрессий нового режима, а корабли от захвата и уничтожения врагом»[126]. Присутствующий при беседе бывший начальник Шифровального отдела В. В. Романов, к этому времени уволенный со службы, наоборот, выражал свое негодование большевиками[127].

Существует и противоположная оценка деятельности Е. А. Беренса, данная его сослуживцем контр-адмиралом С. Н. Тимиревым в мемуарах, написанных на чужбине в 1922 г. Эмигранты, вспоминая о тех, кто перешел на службу Советской власти, давали их личным качествам отрицательные оценки. Так, Тимирев писал: «Этот не молодой уже и очень дельный офицер, <...> до большевиков ни у кого не возбуждавший сомнений в своей внутренней порядочности, своим добровольным оставлением на службе у большевиков задал нам всем, его былым товарищам и друзьям крупную загадку. По совести могу сказать, что из морских офицеров высшего ранга, вполне безупречных в нравственном смысле, он был единственным, согласившимся верой и правдой служить большевикам. В чем же дело? Впоследствии, перед моим отъездом на Дальний восток (весной 18-го года), мне удалось несколько раз потолковать по душам. Он заявил мне, что остался на службе у большевиков в унизительной и трудной роли исполнителя нелепейших велений главарей большевиков и кучки безграмотных матросов, составивших Верховную морскую коллегию, с единственной целью ведения тайной работы для поддержания и воссоздания должного, небольшевистского, конечно, порядка. На мое возражение, что не берет ли он на себя непосильной, физически неосуществимой задачи и не сведется ли его деятельность попросту к вящему укреплению советской власти, он ответил, что «теперь» он уже сам начинает убеждаться, что при настоящих условиях ежесекундного контроля над ним, работа делается чрезвычайно трудной, почти невыполнимой; но что теперь уже поздно, все равно возврата для него нет, и он останется до конца «на своем посту». <...> Для Беренса могло еще служить оправданием то, что он, как убежденный германофил и поклонник германской культуры, надеялся, что большевики, заключив мир с немцами, попадут под их «благотворное» влияние, чем в высшей степени ускорят свою внутреннюю эволюцию и сойдут со сцены, не успев причинить особого вреда стране»[128].

В то же время контр-адмирал В. М. Альтфатер, являвшийся морским экспертом в советской делегации на мирных переговорах с Германией в Брест-Литовске, также поддерживал большевиков, видя в них силу, которая может возродить разрушенную русскую государственность[129].

Эту характеристику В. М. Альтфатера подтверждал и глава советской делегации на переговорах о перемирии в Брест-Литовске, А. А. Иоффе: «Он [В. М. Альтфатер. — А. С.] не был коммунистом; он не был политиком, он не был даже революционером. Он был просто хорошим офицером, который благодаря только своим личным качествам, своим способностям, уму и талантам, начал выдвигаться еще при старом режиме и в 33 года без всякой протекции, что в тогдашних условиях было почти немыслимо, дослужился до чина контр-адмирала.

После большевистского переворота один из немногих он остался на своем посту и так же честно и добросовестно выполнял свои обязанности при новом режиме, как исполнял их раньше при царе и при Керенском. Он говорил: «Я не политик, я не понимаю того, что происходит, но я глубоко люблю свою Родину и свой народ, и я хочу служить им так, как могу».

Когда его послали в Брест-Литовск во главе военной консультации при мирной делегации, он поехал неохотно, только подчиняясь военной дисциплине. Видимо, он верил той клевете, которая тогда распространялась против большевиков, по-видимому, он боялся, что мы действительно подкуплены немцами и действительно едем продавать Россию. Но он вдумчиво и внимательно относился ко всему происходящему в Бресте, принимал деятельное участие во всех работах мирной делегации, которая, подозревая недоверие к ней военных консультантов, сознательно ничего не конспирировала от них и приглашала их к участию во всех, даже чисто политических заседаниях. И уже по прошествии двух недель после приезда в Брест он явился к пишущему эти строки как к председателю мирной делегации и заявил ему: «Я служил до сих пор только потому, что считал необходимым быть полезным России там, где могу, и так, как могу. Но я не знал вас и не верил вам. Я и теперь еще много не понимаю в вашей политике. Но я убедился в одном, я убедился, что вы любите Россию больше многих из наших. И теперь я пришел сказать вам, что я ваш». И он действительно стал нашим и остался нашим до последней секунды своей жизни <...> Благодаря своим знаниям, своему опыту, своему уму он принес нам громадную пользу и оказал незаменимые, никогда не забываемые услуги во время Брестских мирных переговоров»[130]. В свою очередь отрицательно об Альтфатере как перешедшем на службу к большевикам отзывался на допросе в Иркутске адмирал А. В. Колчак[131].

Таким образом, мы видим, что офицеры, перешедшие на сторону Советской власти, скорее интуитивно поняли, что большевики стоят за сохранение российской государственности, и пошли на работу с ними. Как видим, Е. А. Беренс вращался среди людей с различными взглядами на происшедшие события и выбрал свой курс служения Родине.

Одним из важных вопросов, стоявших перед Е. А. Беренсом на первых порах в роли руководителя МГШ, стала проблема, связанная с существованием военно-морской разведки. Русские дипломаты за границей не признали Советскую власть. В связи с этим их отстранили от занимаемых должностей, по приказу Наркома иностранных дел Л. Д. Троцкого 26 ноября (9 декабря) 1917 г. Они также лишались права пользоваться казенными деньгами[132]. Поскольку военно-морские агенты были причислены к соответствующим посольствам и руководствовались указаниями посла или посланника в общих вопросах, тем более что они не собирались признавать новую власть, а для продолжения деятельности требовались средства, и здесь сразу встал вопрос с их выделением.

Ситуацию с отношением Верховной морской коллегии к военно-морской разведке Е. А. Беренс описывал так: «Вскоре после Октябрьской революции по настоянию бывшего тогда комиссаром Генмора Раскольникова и по постановлению Морской коллегии была упразднена вся ведшаяся до того времени Генмором разведка. Причиной этого выставлялось недоверие комиссаров и коллегии к агентурному составу разведки, причем высказывалось соображение, что разведка при изменившемся политическом и социальном строе не может выполнять своего назначения.

Что же касается контрразведки, то этот орган Генмора, после тщательной ревизии комиссаром Раскольниковым, ввиду признававшейся тогда важности борьбы со шпионажем, был оставлен. Предполагалось, что практика покажет, насколько личный состав его сумеет справиться со своей задачей при новой обстановке»[133].

Итак, мы видим, что ненужность агентурной разведки обосновывалась ее классово чуждым офицерским составом, к которому комиссары не питали доверия, и предстоящим миром с Германией, поскольку она работала против бывшего противника. В меняющейся обстановке эта деятельность представлялась излишней.

По-видимому, прекращение финансирования заграничной военно-морской разведки произошло в конце ноября — начале декабря 1917 г. Так как уже 25 ноября в Лондоне состоялась встреча военно-морского агента контр-адмирала Н. А. Волкова и обер-офицера Особого делопроизводства, курировавшего Балтийский театр войны, Р. А. Окерлунда с начальником английской разведки СИС/МИ-6 М. Каммингом. Русские офицеры попросили выделить им аванс в 15 тыс. фунтов стерлингов на продолжение разведывательной деятельности[134].

В своем сообщении в МГШ 18 декабря 1917 г. Н. А. Волков и Р. А. Окерлунд писали, что аванс в 15 тыс. фунтов можно было получить у англичан при условии передачи им действующих организаций с личным составом. Но их хватит на месяц. Таким образом, Англия хотела извлечь пользу от попавшего в затруднительную ситуацию союзника, перекупив его агентуру. В этой же телеграмме Окерлунд сообщал, что начал передавать разведданные англичанам, а также настоятельно требовал присылки валюты. Он также просил «уничтожить все организационные телеграммы и дела с фамилиями и названиями, ибо все потом можно восстановить», в случае если возникнут сомнения в безопасности агентов[135].

21 декабря Р. А. Окерлунд в телеграмме в МГШ сообщал о переводе денег «Барону» (Коскулю) 5 и «Того» 10 тыс. фунтов. Следовательно, аванс от англичан он получил. Но тут же Окерлунд писал, что таким образом денег больше получить невозможно, и требовал срочно прислать деньги, в противном случае предупреждал о крахе всей работы. В то же время он снова сообщал, что на получение денег от союзников без передачи им русской агентуры вряд ли можно рассчитывать. Таким образом, можно сказать, что до этого времени руководство МГШ не давало санкции на получение средств от англичан. Здесь же Окерлунд информировал, что хочет работать с союзниками, и тут же сообщал о неполучении переведенных денег от МГШ[136].

Отвечая на эти телеграммы 22 декабря, Е. А. Беренс и заведующий Особым делопроизводством (ОД) МГШ капитан 1-го ранга М. И. Дунин-Барковский предлагали сохранить разведывательную работу для России. При этом они сообщали, что прилагают все усилия к переводу денег. Они также проинформировали Р. А. Окерлунда о продолжении работы Особого делопроизводства без контроля «под моей личной ответственностью». Скорее всего, здесь имелся в виду Беренс как начальник МГШ, а не Дунин-Барковский, его подчиненный, хотя и являвшийся начальником ОД[137]. Впоследствии на процессе «Генмора» Дунин-Барковский, проходивший в качестве обвиняемого, говорил, что морские заграничные агенты не были в его непосредственном распоряжении и подчинялись начальнику МГШ[138]. Выступая свидетелем на этом же процессе, Беренс отмечал, что на всех телеграммах, идущих за границу из МГШ во время войны, должна была стоять подпись его начальника, в крайнем случае начальника соответствующего отдела. При этом отделы разведки и контрразведки пользовались большой самостоятельностью[139]. Следовательно, возможность подписи телеграмм начальником отдела не исключалась.

27 декабря в МГШ получили очередную телеграмму от военно-морского агента в Англии генерал-майора Н. А. Волкова и Р. А. Окерлунда, в которой сообщалось о нежелательности перемен в личном составе агентуры. Эта фраза наводит на мысль о том, что в ВМК имелось предложение о замене личного состава военно-морских агентов на преданных новой власти людей, о чем поставили в известность и русских агентов в Лондоне. В телеграмме Окерлунда содержалась также жалоба и на плохую информированность о происходящем в России, поскольку лица, проживавшие долгое время вне России, не могли разобраться в том, что происходило на их родине на самом деле. Авторы также осведомлялись о возможности пользоваться дипломатической почтой и посылать осведомительные телеграммы[140].

2 января 1918 г. М. И. Дунин-Барковский отправил Р. А. Окерлунду подробную телеграмму с информацией о происходящем в МГШ. С припиской карандашом «лично». Он сообщил о получении всех его телеграмм. Написал об увольнении военно-морского агента в Дании «Чичи» (Б. С. Безкровного) за телеграмму с нелестными высказываниями в адрес большевиков и желание перейти к союзникам[141]. Такой же проступок совершил и военно-морской агент в Норвегии П. П. фон Веймарн, который на данный момент отстранен от должности не был (это произойдет позже, в январе 1918 г.). На телеграмме Веймарна в МГШ имеется резолюция Ф. Ф. Раскольникова: «Веймарн отказался признать Советскую власть, и по сему с ним следует прервать всякое сообщение и на телеграмму его не отвечать»[142]. Далее Дунин-Барковский осведомлял Окерлунда о том, что он не имеет возможности информировать агентов о положении дел, так как «шифровалки» контролируются комиссаром. Вместе с тем работа Особого делопроизводства продолжалась почти без контроля благодаря отдельным шифрам. Он также не рекомендовал посылать материалы дипломатической почтой, которая просматривалась комиссаром. В то же время Дунин-Барковский предлагал продолжать работу, несмотря на имевшиеся трудности, поскольку, по его мнению, пребывание Окерлунда в Лондоне «очень полезно для дела»[143].

Вместе с тем, просьбы МГШ продолжать работу на благо России натыкались на отсутствие средств. В связи с чем 10 января 1918 г. Р. А. Окерлунд вновь жаловался М. И. Дунину-Барковскому на отсутствие денег и обращался с просьбой о высылке валюты[144].

Помимо вопросов финансирования военно-морских агентов, не менее важной проблемой, стоявшей перед Е. А. Беренсом в это время, стало сохранение военно-морской разведки в качестве структуры флота. В связи с этим 27 января 1918 г. он подает доклад в Верховную морскую коллегию о положении военно-морских агентов за границей в связи с международным положением Советской Республики и о задачах иностранного отдела Генмора. 31 января доклад поступил в Коллегию. Уже из названия документа видно, что начальник МГШ рассматривал военно-морскую разведку в качестве инструмента в руках Советской власти для общения с другими государствами — в условиях, пока эта власть не стала общепризнанной. В докладе начальник МГШ показал необходимость существования морских агентов, их связь с дипломатическим корпусом России за границей. Он также высказался против замены старых сотрудников разведки новыми, поскольку последние не смогут быстро войти в курс дела. В связи с этим он писал: «...заменять теперь наших агентов за границей нельзя и не выгодно и надо всячески стараться сохранить их там, пока есть хоть какая-нибудь возможность»[145].

Е. А. Беренс также предупреждал и о негативных последствиях, которые последуют в случае ликвидации военно-морских агентов. В этом случае, писал он: «Мы лишаемся последней связи с заграницей и нашими союзниками, последствиями чего будут затруднения в сношениях, ущерб материальный и, вероятно, полная невозможность рассчитывать на какую бы то ни было поддержку с их стороны, что, конечно, для нас крайне невыгодно»[146]. По его мнению, политические убеждения агентов не должны были отражаться на их работе. В связи с этим он писал: «Политические взгляды служащих Ген-мора не мешают им продолжать работу для общенародной и общегосударственной цели, так же и политические убеждения агентов для большинства не помешают им работать, несогласные могут об этом заявить, что некоторые уже и сделали»[147]. Возможно, что в этом рассуждении имелось некоторое преувеличение. Если в МГШ вместе с Беренсом остались работать его ближайшие сотрудники в области морской разведки М. И. Дунин-Барковский и Б. И. Доливо-Добровольский, то это не означало, что военно-морские агенты за границей последуют их примеру. В этом отрывке следует обратить внимание на слова «об общенародной и государственной цели». Именно ей и служил Беренс. Имелись у него некоторые надежды, несмотря на переговоры в Брест-Литовске с немцами, и на определенное сотрудничество с союзниками.

Ввиду наметившихся разногласий между Е. А. Беренсом, комиссаром МГШ Ф. Ф. Раскольниковым и НКИД, в этот же день (27 января), он пишет дополнение к своему докладу, заявляя, что «ввиду разногласий, происходящих у меня на этот счет [о военно-морских агентах за границей. — А. С.] с комиссаром Генмора, а также теперь и с комиссариатом по иностранным делам, который взял на себя совершенно не присвоенную ему роль разбираться, кто из наших служащих в агентствах подходит или не подходит к должности, я, как технически ответственный за правильность службы Морского Генерального Штаба, не имею больше возможности продолжать нести ответственность в отношении заграничной части службы Штаба, о чем и докладываю»[148].

Понимая, какое значение для новой власти имела лояльность старых служащих, 31 января Е. А. Беренс посылает циркулярную телеграмму военно-морским агентам. В ней он обращает внимание на то, что от них перестали поступать осведомительные телеграммы и донесения. В свою очередь это привело к тому, что ВМК стала обвинять военно-морских агентов в бездействии и требовать экономии средств. Поэтому отстоять их необходимость, по мнению Беренса, представлялось возможным только в том случае, если от них начнут поступать донесения. Неполучение информации он объяснял тем, что многие государства отказывались признавать новую власть в Петрограде. В связи с этим донесения задерживались, как в США или же как в Италии, где был наложен запрет на посылку шифрованных телеграмм[149].

Вполне вероятно, что военные агенты считали, что их сведения попадут в руки немцев, поскольку Советское правительство вело переговоры с Германией, и поэтому воздерживались от посылки тех или иных сведений.

В связи с этим Е. А. Беренс писал: «Все военные секреты в полной безопасности, и бояться нечего». Понимая полезность их работы, начальник МГШ просил не доводить дело до краха и сохранить агентство[150].

В этот же день 31 января он направил телеграмму военно-морскому агенту в Швеции и Норвегии капитану 1-го ранга В. А. Сташев-скому. В ней он сообщал, что союзные агенты приходят в МГШ и поддерживают «тесные и откровенные отношения». Вместе с тем Е. А. Беренс просил посылать донесения хотя бы с иностранными курьерами. В то же время он не рекомендовал доставлять с русскими курьерами частных писем, поскольку они проходят цензуру и «могут быть подозрительными в политическом отношении». Начальник МГШ также просил проявлять максимум выдержки и избегать конфликтов при контактах с представителями Советской власти. В заключении он писал: «Могу отстоять лишь тех агенморов [военно-морских агентов. — А. С.], которые продолжат хотя бы чисто техническую агентскую работу. Избегая резких политических выступлений»[151].

Заботой о сохранении высших офицерских кадров флота может служить и инициатива Е. А. Беренса по созданию военно-морской исторической комиссии по изучению опыта Первой мировой войны на море. Дело состояло в том, что, согласно декрету СНК от 29 января/11 февраля 1918 г., провозглашалось создание Рабоче-крестьянского Красного флота (РККФ) на добровольных началах. В связи с этим часть офицеров была уволена, а другие ушли сами. Поэтому одной из задач комиссии являлась материальная поддержка высококвалифицированных офицеров флота. Также комиссия занималась изучением истории войны 1914–1918 гг. на море. Впоследствии она стала рассматривать и революционное движение во флоте и его участие в Гражданской войне. Возглавил комиссию начальник Морской Академии профессор Н. Л. Кладо. Среди научных сотрудников были адмиралы И. К. Григорович, В. К. Лукин, А. В. Развозов, М. К. Бахирев и др. Всего 42 человека. Это спасло многих из них от элементарной голодной смерти.

Несмотря на то что Е. А. Беренс старался сохранить морских агентов, недоверие к ним кроме морской военной коллегии проявлял и НКИД, требовавший прекратить с ними всякие сношения, обвиняя их в непризнании Советской власти. По-видимому, это происходило по аналогии с русскими дипломатами, не признававшими новую власть и уволенными со службы. Так, военно-морского агента в Англии контр-адмирала Н. А. Волкова НКИД считал гражданином, «известным своей реакционной деятельностью»[152].

1/14 и 10/23 февраля Р. А. Окерлунд снова послал телеграммы в МГШ с просьбой о высылке денег, в противном случае он предупреждал о прекращении разведывательной работы. Чтобы не допустить такого развития событий, он предлагал взять кредит у английского адмиралтейства и временно работать на англичан. Такую поддержку союзника, по его мнению, было возможно получить только при помощи адмирала Н. А. Волкова, который пользовался доверием у последних. В связи с этим он просил задержать его увольнение. Судя по этой телеграмме, МГШ не дал согласия на получение кредита от англичан на их условиях. Окерлунда также интересовала возможность мира с Германией и влияния этого события на разведывательную работу[153].

Таким образом, телеграммы из Лондона говорили о том, что военно-морские агенты выступали против Советской власти, и естественно, что ответ с ее стороны был достаточно предсказуем. Об отношении к Советской власти военно-морских агентов в определенной степени можно судить по телеграмме военно-морского агента в Христиании (Норвегии) П. П. фон Веймарна начальнику МГШ от 12 декабря 1917. г. Думается, что такие умонастроения являлись характерными для многих военно-морских агентов в то время: «Большевизм — явление временное. Его надо пережить. Офицеры в Петрограде несут тяжелый крест ради родины. Офицеры за границей в лучшем положении. Категорически отмежевываясь от преступной кучки людей, объявивших себя правительством России, усвоить предложенную Генмором чисто военную точку зрения и продолжать техническую работу в надежде на скорое оздоровление страны. В то же время считаю необходимым временно воздержаться от сообщений организационного и секретного характера и ожидать восстановления нормальной связи и более уверенного положения.

Предлагаю мысль — использовать благоприятное положение военно-морских агентов для поручения им, кроме обыкновенной работы Генмора, нуждающейся по военным соображениям в особенно безопасной обстановке. Если события покажут, что я ошибся, и у власти останутся люди без чести и родины, я попрошу освободить меня от работы»[154].

Как видно из этой телеграммы, многие противники советской власти считали ее временной и полагали, что необходимо какое-то время для ее устранения, а в это время они могли выполнять только техническую работу. Можно предположить, что П. П. фон Веймарн предлагал использовать военно-морских агентов, находившихся за границей, для борьбы с Советской властью. Будучи по нескольку лет оторванными от России, они не могли понять тех коренных изменений, которые принесла революция в широкие крестьянские и рабочие массы. В свою очередь союзная пресса, заинтересованная в продолжении войны, давала искаженную информацию о событиях, происходивших в России. Поэтому разобраться в их сути военно-морским агентам было не под силу.

8/21 февраля по постановлению Народного комиссариата по морским делам «Представительство Морского Комиссариата за границей упраздняется. Военно-морские агентства расформировываются. Имущества и архивы военно-морских агентов должны быть приготовлены для отправки в Россию. Окончательная ликвидация агентств поручается комиссии под представительством Модеста Иванова»[155]. Однако эта поездка так и не состоялась.

В связи с этим распоряжением Е. А. Беренс получил приказ ликвидировать все заграничные организации морской разведки. Сообщая об этом Н. А. Волкову и Р. А. Окерлунду, 15/28 февраля 1918 г. он писал: «По создавшейся обстановке никакие сведения использованы быть нами не могут, а потому и продолжение агентурной работы для России является бесцельным. Вследствие этого приказываю Вам: <...> по Вашему усмотрению и по соглашению с Адмиралтейством передать им в полное распоряжение все наши организации со всем личным составом»[156].

Поскольку русская военно-морская разведка работала против Германии и ее союзников, то после заключения Брестского мира деятельность этой структуры теряла смысл. В условиях еще продолжавшейся войны русские разведданные о противнике и агентура могли пригодиться бывшему союзнику. Следовательно, передача военно-морской агентуры Англии произошла не в связи с проанглийской ориентацией Е. А. Беренса или его недоверием к Советской власти, а потому что эта структура ликвидировалась новой властью[157].

Е. А. Беренс также потребовал сообщить «сведения о сумме в фунтах, необходимой для приличной ликвидации, которые не будут взяты [у] адмиралтейством[адмиралтейства] и для уплаты остальным организациям по 1 марта нов[ого] ст[иля]»[158]. Следовательно, входить в финансовую зависимость от Англии начальник МГШ не собирался. В этой же телеграмме он просил уведомить военно-морских агентов о происшедших переменах и предложил желающим «работу на новых условиях» и добавлял: «...я их извещаю, что они получат дальнейшие указания от вас»[159]. Таким образом, Беренс не возражал против того, что русские военно-морские агенты будут работать на англичан как бывшего союзника. Конечно, в это время он еще не мог знать, что в скором времени Англия станет одним из активных противников Советской власти и примет непосредственное участие в интервенции в Советскую Россию.

В телеграмме, посланной 15/28 февраля, за подписями М. И. Дунина-Барковского и Е. А. Беренса содержалось требование собрать все денежные отчеты по 1 марта 1918 г. или по день ликвидации организации и хранить их в Лондоне. В телеграмме также сообщалось, что кредит на ликвидацию военно-морской разведки будет предоставлен после выяснения его суммы. Он также обещал задержать приказ об увольнении Н. А. Волкова «насколько возможно». Самому Р. А. Окерлунду предоставлялась возможность поступать по собственному усмотрению, поскольку флот переводился на вольнонаемные начала[160]. Тот в свою очередь выбрал службу Англии, возглавив секретную организацию «ОК», которая начала работать против Советской власти.

Хотя решение о ликвидации военно-морской разведки было принято в феврале 1918 г., процесс этот растянулся по времени. Так, 13 марта Е. А. Беренс издает приказ об уничтожении документов морской разведки. Подобная мера объяснялась им следующим образом: «Вследствие приказа по флоту и морскому Ведомству от 11 марта 1918 г. № 101 об эвакуации Комиссариата по Морским Делам, сокращению штата Морского Генерального Штаба, ввиду невозможности эвакуировать в цельном составе Разведывательное отделение Морского Генерального Штаба, а также принимая во внимание резолюцию Коллегии морского комиссариата от 13/26 февраля 1918 г. о производстве ликвидации всех организаций морской разведки. Приказываю: в случае действительной невозможности обеспечить сохранение без риска попадания в руки противника всех секретных документов и материалов разведывательного отделения, касающихся морской разведки, — все таковые документы и материалы, в том числе подлинные расписки секретных агентов, о получении денежных сумм за работу по морской разведке, сжечь в присутствии комиссии в составе: председателя — б[ывшего] начальника Разведывательного отделения Дунина-Барковского и моряков военного флота Поггентюля, Шестакова и Чабовского»[161].

Исполняя приказ начальника МГШ, 15 марта специальная комиссия сожгла следующие документы Разведывательного отделения:

«1. Отпуска и копии организационных телеграмм и переписки по организации морской разведки.

2. Полученные от агентов морской разведки телеграммы и переписку по организации морской разведки и с предложениями услуг.

3. Все те документы, материалы и переписку, которые содержали сведения о местоположении агентов морской разведки, об источниках получения ими сведений, по назначению, а равно об условиях агентурной работы.

4. Все подлинные расписки и копии расписок секретных агентов морской разведки в получении денежных сумм за работу по морской разведке, а равно и денежные отчеты, содержащие фамилии таких агентов.

5. Все специальные шифры и коды, служившие для сношений с секретными агентами морской разведки.

6. Все имевшиеся в разведывательном отделении Генмора экземпляры секретных сведений о противниках, полученных [с] помощь. Морской разведки, а равно и от союзников»[162].

После ликвидации морской разведки ее бывший начальник М. И. Дунин-Барковский возглавил Иностранный одел МГШ. Хотя документы и были уничтожены, но ценность таких людей, как Е. А. Беренс и Дунин-Барковский, состояла в том, что вся агентурная сеть находилась у них в голове.

Несмотря на официальную ликвидацию военно-морской разведки, ее деятельность в той или иной степени продолжалась. Об этом свидетельствуют телеграммы в МГШ от 22 и 23 марта от В. А. Сташевского и Барона (Коскуль). Кстати, Сташевский предупреждал МГШ об опасности передачи организации Барона англичанам, поскольку их разведкой заведовал «человек неумный и крайне болтливый» [возможно, здесь речь шла об английском военно-морском атташе в Христиании капитане 1-го ранга М. В. Консетте. — А. C.]. Сташевский предлагал «сохранить в неприкосновенности нашу организацию даже при условии ее временной бездеятельности». Он писал: «Ежемесячный расход с агентами 20 000 крон, без них — 11 000 крон. За невозможностью перевести деньги прошу прислать русские бумажки старого типа, которые здесь можно довольно хорошо разменять»[163]. В свою очередь, Барон докладывал в МГШ о том, что англичане нашли 20 000 в месяц, но Сташевский на это не соглашался без распоряжения МГШ[164]. 14 мая 1918 г. на запрос начальника статистического отдела М. М. До-мерщикова о возможности получения телеграмм из Парижа и Лондона М. И. Дунин-Барковский отвечал, что шифрованных телеграмм из этих городов не получали и не отправляли. Вместе с тем он писал, что есть возможность посылать шифрованные телеграммы через Стокгольм и тут же сообщал, что 13 мая получил шифрованную телеграмму от В. А. Сташевского по радио через Царскосельскую радиостанцию и ответил тем же путем[165].

Добытые сведения В. А. Сташевский продолжал посылать в МГШ. Об этом свидетельствует Журнал телеграфных сообщений военно-морского агента в Стокгольме Сташевского 4 июня — 28 октября 1918 г.[166] В них он сообщал о попытках урегулировать финансовые дела со шведскими фирмами по русским военно-морским заказам, но все вопросы упирались в оплату[167]. Он также передавал сведения из шведских военных кругов о подготовке финнов к походу в русскую Карелию[168]. Во время судебного процесса по делу «Генмора» в апреле 1919 г. выяснилось, что после увольнения со службы в феврале 1918 г. В. А. Сташевский не был причислен к врагам Советской власти и сношения с ним продолжались, с ведома Верховной морской коллегии и начальника МГШ Е. А. Беренса[169].

Сохранилась также телеграмма В. А. Сташевскому за подписями Е. А. Беренса, М. И. Дунина-Барковского и комиссара МГШ С. П. Лукашевича от 27 сентября о выдаче всем служащим разведки полуторамесячного оклада содержания и суммы, достаточной для возвращения в Россию. Давалось обещание при первой возможности перевести деньги на ликвидацию. В этой же телеграмме предлагалось по-прежнему выплачивать денежное содержание Барону. По-видимому, его деятельность была настолько важна, что никакие официальные запреты на него не распространялись. Сташевскому следовало также объявить агентам, что на службе теперь они не состоят и с ней ничем не связаны. В то же время МГШ не имеет перед ними никаких обязательств. Желающие могли ехать на Мурман и обратиться там в английское консульство к Васильеву[170] о содействии от имени Рагнара[171].

С 1933 г. В. А. Сташевский работал на советскую разведку. В декабре 1944 г. его арестовала шведская контрразведка. На суде вины не признал, никого не выдал. Своих связей с советской разведкой не раскрыл. Суд приговорил его к 2 годам 10 месяцам тюремного заключения. После освобождения жил в Стокгольме[172].

Официально о ликвидации разведки МГШ согласно решению Морской коллегии сообщалось в телеграмме М. И. Дунина-Барковского В. М. Альтфатеру от 28 июня 1918 г.[173] Хотя, как мы видели, с отдельными агентами сношения продолжались. Таким образом, военно-морской флот Советской России остался без агентов и их аппарата, которым в скором времени стала пользоваться английская разведка для борьбы с Советской властью[174].

Однако уже в апреле 1918 г. военно-политическое руководство Советской России осознало ошибочность решения об упразднении военно-морских агентов со странами, с которыми были установлены дипломатические отношения. Уже 8 апреля Е. А. Беренс получил распоряжение председателя РВСР Л. Д. Троцкого, через своего заместителя В. М. Альтфатера, назвать кандидатуру военно-морского агента в Германию. Воспользовавшись ситуацией, он просил Альтфатера поднять перед Троцким вопрос о военно-морских агентах и морской разведке и Иностранном отделе МГШ, ранее ликвидированных, и разъяснить ему суть службы агенморов.

По-видимому, аргументы В. М. Альтфатера имели силу. 9 апреля Л. Д. Троцкий отдал распоряжение МГШ предоставить коллегии Народного комиссариата по морским делам (НКМД) доклад об организации агентской службы. В ранее существовавшее положение рекомендовалось внести поправки в связи с изменившимся политическим положением. Так, военно-морские агенты могли назначаться в те страны, где были приняты посланники советской власти и где это вызывалось военно-морской потребностью. Троцкий снова потребовал как можно скорее назвать кандидатуру для Берлина[175].

Насколько важна для флота в этот момент была подходящая кандидатура морского агента в Берлине, свидетельствует телеграмма Е. А. Беренса командующему Балтийским флотом С. В. Зарубаеву. В ней он писал: «Вполне понимаю, насколько тяжелы, трудны и часто обидны для самолюбия будут условия работы, но тем необходимее проявить гражданское мужество и взять ее на себя, дабы по возможности суметь с достоинством, с тактом и выдержкой себя держать. От такой деятельности теперь может зависеть многое в деле спасения того немногого, что у нас еще остается во флоте. Прошу Вас, если подыщете кандидата, убедить его от имени флота не отказываться, а командировать его ко мне для подробных переговоров»[176].

Уже 12 апреля появилось «Положение о военно-морских агентах за границей», а 17 апреля доклад МГШ «Об основах организации службы военно-морских агентов за границей» поступил в Комиссариат по морским делам[177]. 19 апреля их утвердил заместитель наркома по морским делам Ф. Ф. Раскольников[178]. 20 апреля коллегия Морского комиссариата заслушала доклад Генмора об организации службы военно-морских агентов за границей, с проектом положения, и постановила их утвердить. Генмо-ру предлагалось срочно представить проект приказа с положением[179]. Скорость, с которой появился этот документ, объясняется тем, что в его основу было положено дореволюционное Положение, отредактированное для настоящего момента. 30 апреля коллегия НКМД установила и денежное довольствие для военно-морского агента в Германии[180].

Однако подыскать человека, который мог достойно представлять страну в Германии, оказалось очень непросто. Кто-то, как главный минер Балтийского флота капитан 2-го ранга Р. Р. Мирбах, отказался сам. В это время он находился в Гельсингфорсе, хотя и был утвержден на должность агенмора Л. Д. Троцким, а НКИД уже уведомил Германское правительство о его назначении[181].

Поскольку быстро найти кандидата на эту должность не представлялось возможным, то Е. А. Беренс предложил создать совместную советско-германскую комиссию для решения возникавших проблем, но это предложение отклонили[182].

Ситуация конца 1917 — начала 1918 г. складывалась для русского флота на Балтике крайне неблагоприятно. Главной базой флота являлся Гельсингфорс, где находился штаб флота и его основные силы. В январе 1918 г. в Финляндии произошла революция и началась Гражданская война. В это время шла стихийная демобилизация русской армии и флота. К тому же 3 марта Советская Россия подписала Брестский мир с Германией, по которому флот следовало вывести из Финляндии. 7 марта буржуазное правительство Финляндии заключило мирный договор с Германией и запросило немецкую военную помощь для подавления революции. Появление в начале апреля 1918 г. германского флота у берегов Финляндии резко меняло ситуацию в регионе[183].

Еще 2 марта, до заключения Брестского мира, начальник МГШ Е. А. Беренс подписал секретную директиву о переводе флота из Гельсингфорса в Кронштадт. В ней также шла речь о принятии мер к уничтожению судов в случае угрозы захвата их немцами. Директива также предполагала выплату вознаграждения морякам, которые будут участвовать в подрыве кораблей. Вместе с тем Центральный комитет Балтийского флота (Центробалт) предупреждался об ответственности за преждевременное уничтожение судов[184]. Директиву завизировали заместитель наркома по морским делам Ф. Ф. Раскольников и начальник 1-го оперативного отдела МГШ Фомин. Из этого документа видно, что уничтожение флота допускалось только в случае крайней необходимости, но, чтобы не было никаких неожиданностей в последний момент, готовиться к проведению этой акции следовало заранее.

20 марта за подписью Е. А. Беренса выходит новая директива о сохранении Балтийского флота и срочном переводе его из Гельсингфорса в Кронштадт. В ней вновь подтверждалась необходимость уничтожения кораблей и ценной материальной части в случае угрозы захвата флота неприятелем. Вместе с тем начальник МГШ предупреждал об ответственности за преждевременное уничтожение флота[185].

Не следует забывать, что в это время еще шла Первая мировая война и Советское правительство, чтобы сохраниться и выжить, старалось играть на противоречиях враждующих лагерей и лавировало между своими антагонистами. Неофициально оно поддерживало отношения с союзниками. В Москве находился английский представитель Р. Б. Локкарт, в Петрограде военно-морской атташе Ф. Кроми, а в Лондоне — советский представитель М. М. Литвинов.

Положение офицеров, перешедших на сторону Советской власти, было крайне сложным. С одной стороны, мир со вчерашним врагом, с другой — разрыв со вчерашним союзником, Англией, с которой имелись тесные связи по военно-морской части. В частности, во время войны отряд британских подводных лодок направлялся на помощь Балтийскому флоту[186].

Нельзя забывать и о том, что за большевиками еще с 1917 г. тянулись обвинения в немецком шпионаже. Они получили новый импульс, когда стали известны документы, изготовленные польским журналистом Ф. Осендовским. В них речь шла о якобы имевших место сношениях большевиков с Германским Генеральным штабом. Выдавая их за подлинные, он продал их военным атташе Англии и Франции. При этом к командующему Балтийским флотом А. М. Щастному они попали от английского военно-морского атташе Ф. Кроми. Здесь надо ответить на вопрос: знал ли Кроми, что они поддельные, или нет? Если знал, то это умышленная провокация с его стороны для ослабления морской силы Советской власти, а если нет, то он действовал исходя из интересов Англии, стремясь, чтобы флот бывшей союзницы не попал в руки Германии. Пока ответа на этот вопрос нет.

Отметим, что Р. Б. Локкарт и Ф. Кроми неоднократно встречались с наркомом по военным и морским делам Л. Д. Троцким, начальником МГШ Е. А. Беренсом и его заместителем В. М. Альтфатером, и это считалось нормальной практикой того времени[187]. В свою очередь, Кроми предлагал услуги по взрыву кораблей Балтийского флота большевикам, чтобы суда не достались немцам.

Здесь необходимо отметить, что англичане взорвали свои подводные лодки, три транспорта и плавучую базу на рейде Гельсингфорса 3–5 апреля (по другим данным, 8 апреля) 1918 г.[188] Учитывая то, что Беренс еще 2 марта отдал директиву о взрыве кораблей в случае крайней необходимости и подтвердил ее 20 марта, то предложение Кроми не являлось чем-то необычным. Хотя автор статьи о британской военно-морской разведке А. А. Зданович проводит мысль о том, что Ф. Кроми являлся чуть ли не главным действующим лицом в подготовке кораблей к взрыву. К такому выводу автор приходит на основании следственных дел лиц, арестованных ВЧК[189]. Следует учитывать, что следственные дела — крайне ненадежный вид источника, даже без применения к подследственным физических мер воздействия. Поэтому сказанное на следствии необходимо сопоставлять с другими данными.

Под влияние Ф. Кроми, по мнению А. А. Зда-новича, попали начальник МГШ Е. А. Беренс, его помощник контр-адмирал В. М. Альтфатер и народный комиссар по военным и морским делам (наркомвоен) Л. Д. Троцкий[190]. Нет также никаких достоверных данных, кроме предположений о том, что Беренс и Альтфатер ознакомились с документами Ф. Осендовско-го о сношениях большевиков с германским Генеральным штабом. Также остается невыясненным вопрос о том, а знал ли командующий Балтийским флотом А. М. Щастный об их подложности. Последний использовал их на различных совещаниях с комиссарским составом флота, с целью дискредитации большевиков[191].

Вывод А. А. Здановича о том, что Е. А. Беренс и В. М. Альтфатер «по факту участвовали в реализации планов по уничтожению Балтийского флота, навязанных резидентом английской военно-морской разведки», нуждается в более весомых подтверждениях. В качестве доказательства своего утверждения Зданович приводит приказ Беренса от 12 августа 1918 г. о противодействии лицам, которые будут препятствовать действиям законных властей по уничтожению судов Балтийского флота в случае угрозы их захвата со стороны Германии. По мнению Здановича, этот документ якобы говорит о наличии прямых контактов начальника МГШ с Ф. Кроми, вплоть до ликвидации последнего 31 августа 1918 г.[192] Однако это утверждение не учитывает изменившуюся к этому времени обстановку.

В начале августа 1918 г. ситуация вокруг Петрограда стала обостряться. Советское руководство ожидало высадки немецкого десанта в Кронштадте и захвата Петрограда в ходе подготовки германским командованием операции «Шлюссштайн»[193]. В связи с этим предпринимались меры по противодействию этим планам[194].

8 августа под председательством Е. А. Беренса прошло совещание Коллегии народного комиссариата по морским делам, Морского генерального штаба и штаба морских сил Балтийского моря, рассмотревшее мероприятия по недопущению захвата Балтийского флота противником. После детального обсуждения затронутых вопросов совещание постановило: «...план предполагаемого разрушения корпусов и механизмов судов, равно и предполагаемые мероприятия по заграждению фарватеров одобрить»[195].

9 августа Председатель СНК В. И. Ленин отдал приказ о немедленной постановке мин. В период с 9 по 14 августа флот выполнил поставленную перед ним задачу[196]. Таким образом, Е. А. Беренс выполнял распоряжения не Ф. Кроми, а Советского правительства.

Следует отметить, что позиция Е. А. Беренса по уничтожению флота являлась не столь прямолинейной, как это может показаться. В докладе Морского генерального штаба Высшему Военному Совету о состоянии Балтийского флота от 27 августа 1918 г. он достаточно реалистично оценивал ситуацию с уничтожением кораблей. При этом Беренс учитывал, что флот стоял в таких населенных пунктах, как Кронштадт и Петроград, и это могло привести к жертвам среди населения. Он также ссылался на неудачный опыт уничтожения судов, сооружений и другого имущества, как это намечалось планами, в Ревеле, Николаеве, Севастополе и Новороссийске. Начальник МГШ также обращал внимание на то, что план по уничтожению кораблей встретит сопротивление среди команд, портовых служащих, рабочих моряков торгового флота. Наиболее приемлемым он считал план, разработанный морским командованием по заграждению фарватеров, ведущих в Петроград и Кронштадт, путем затопления их малоценными судами. Уничтожение кораблей, портовых сооружений, доков, складов допускалось в случае невыполнения плана по закупорке фарватеров. В заключении доклада Беренс еще раз обращался к опыту Новороссийска и говорил о трудностях, связанных с уничтожением судов и имущества[197].

Если следовать логике А. А. Здановича, то и уничтожение части кораблей Черноморского флота в Новороссийске 18–19 июня 1918 г. следует отнести к проискам английской разведки. Поскольку директиву по потоплению Черноморского флота готовил Е. А. Беренс, а распоряжение о его уничтожении на ее основании подписал председатель СНК В. И. Ленин[198].

Вывод, к которому приходит А. А. Зданович, характеризуя деятельность Е. А. Беренса, неутешителен: «...можно поставить под сомнение лояльность бывшего царского офицера большевистской власти»[199]. Дело заключалось в том, что Беренс служил не конкретной власти, а России. Быстро поняв, что в сложившихся условиях только большевики могли собрать воедино рассыпавшуюся империю, он принял их сторону.

Помимо деятельности по ликвидации русской военно-морской разведки в марте перед начальником МГШ встала еще одна трудноразрешимая задача. 1 марта 1918 г. Советская Россия и Финляндская Социалистическая республика заключили договор. Исходя из этого документа, район Печенги, по требованию финляндской делегации, передавался Финляндской социалистической республике, а форт Ино, господствовавший над Кронштадтом, и прилегающая к нему территория по настоянию советской стороны переходили к Советской России[200]. Следует отметить, что пункт о передаче Печенги сопровождался оговоркой «если на то будет изъявлено согласие свободно опрошенным местным населением»[201].

Судя по всему, русские военно-морские специалисты к работе над договором между двумя социалистическими республиками не привлекались. Так, по словам начальника МГШ Е. А. Беренса, он и его заместитель В. М. Альтфатер узнали об уступке Печенги красным финнам постфактум и сразу же заявили о необходимости пересмотреть эту статью, и это им было обещано. Они также составили записку о значении Западного Мурмана для России.

19 марта, по вопросу, связанному с передачей Печенги, МГШ составил доклад для Совнаркома[202]. Его подписали народный комиссар по морским делам И. И. Вахрамеев, заместитель начальника МГШ В. М. Альтфатер и комиссар МГШ К. А. Гайлис[203].

В докладе морские специалисты выступили против передачи района Печенги Финляндии, обосновывая значение этого района для морской безопасности России. Они считали, что, поскольку по Брестскому миру Россия лишается своего побережья в бассейне Балтийского моря за исключением Невской губы, то в этом случае Мурманское побережье приобретает первостепенное государственное значение для морской торговли и обороны. При этом особо подчеркивалось значение его западной незамерзающей части. В то же время в докладе обращалось внимание на то, что эта территория всегда принадлежала России. По договору, треть этой наиболее западной береговой полосы передавалась Финляндии, тогда как на Балтийском побережье она владела 800 верстами береговой черты, на которой навигация продолжалась круглый год. В свою очередь Петроградский порт функционировал только 6 месяцев в году. Таким образом, морская торговля перемещалась на Мурман. Для обороны этого района сюда следовало передислоцировать военный флот с Балтики, которая теряла свое значение в результате потери Эстляндии, Лифляндии и с признанием независимости Финляндии. В то же время уступка Финляндии западного побережья полуострова Рыбачий не давала возможности организовать оборону с моря.

Как мы видим, Е. А. Беренс и В. М. Альтфатер исходили из государственных интересов России, в то время как руководство большевиков рассчитывало на интернационализм и классовую солидарность рабочего класса, не учитывая при этом, что и в рабочем классе могут быть сильны националистические настроения, не чуждые и социал-демократам Финляндии. Однако прибытие по просьбе буржуазного правительства Финляндии германских войск и флота, а также шведских добровольцев предрешило победу белофиннов, отодвинув решение вопроса о Печенге на будущее[204].

В связи с высадкой немецких войск в Ганге 3 апреля 1918 г. нависла серьезная угроза над Балтийским флотом. Еще до появления германских войск советское командование начало готовить к уходу основную часть флота в Кронштадт. Непосредственное руководство «Ледовым походом» и прямые сношения с командующим Балтийским флотом А. М. Щастным осуществлял находившийся в Петрограде начальник МГШ Е. А. Беренс. По его поручению в Гельсингфорс перед отходом последнего каравана судов выезжал его заместитель В. М. Альтфатер для переговоров с командованием флота. Затем он выехал в Москву, где координировал деятельность НКИД, Беренса и командующего флотом[205].

После прихода флота в Кронштадт и Петроград перед его командованием и политическим руководством страны встала непростая задача, связанная с использованием кораблей и личного состава. По условиям Брестского мира русские военные корабли не могли выходить из своих портов до окончания войны. Такая ситуация вела к деморализации личного состава, о чем не могли не знать военные и политические руководители Советской республики. Вот как описал ситуацию с прибывшими в Петроград кораблями в своем дневнике от 28 апреля 1918 г. один из жителей города Г. А. Князев: «Тяжелое зрелище открывается с Николаевского моста. Суда русского флота с обеих сторон моста приткнулись к набережным. На мачтах болтаются красные флаги... На одном из истребителей на палубе сушится белье, и не только мужское, но и женское. Очень откровенно развеваются по ветру женские принадлежности туалета. «Шикарные» матросы гуляют по набережным»[206].

Поэтому сразу после прихода флота в Кронштадт и Петроград, 21 апреля, под председательством начальника МГШ Е. А. Беренса состоялось совещание. На нем присутствовали: командующий Балтийским флотом А. М. Щастный, начальник службы связи Н. П. Новопашенный, начальник оперативного штаба командующего флотом М. А. Петров, временный заместитель члена Верховной Морской коллегии В. Ф. Полухин, комиссар МГШ С. П. Лукашевич, комиссар Балтийского флота А. С. Штарёв, главный комиссар Балтийского флота Е. С. Блохин. Перед его участниками стояла задача определить состояние личного состава и возможности флота по организации самообороны в восточной части Финского залива.

В нашем распоряжении имеется краткая фиксация выступлений, сделанная С. П. Лукашевичем во время заседания, а затем 6 декабря 1918 г. перенесенная им в дневник[207]. Естественно, встает вопрос, насколько полно и без исправлений он это сделал. Ответить на этот вопрос нельзя, поскольку отсутствуют материалы для сопоставления. Та краткая запись, которую мы имеем, не дает полной картины и аргументации позиции присутствовавших на совещании. Тем не менее, основные идеи, прозвучавшие в ходе дискуссии, выступают достаточно отчетливо.

Первым выступал Е. А. Беренс. Он подчеркнул сложность политической обстановки, объяснявшейся Брестским миром и близостью Финляндии. Решение конфликтов, возникавших с Германией, начальник МГШ видел в создании смешанной комиссии и посылкой в Берлин военно-морского агента. Беренс также отмечал несовершенство в работе НКИД в морской области, поскольку этим занимались не специалисты. Политика правительства в отношении Брестского мира, по его мнению, сводилась к неуклонному соблюдению этого договора. В связи с этим МГШ был обязан беспрекословно выполнять все его пункты, касавшиеся флота. Он также обращал внимание на запутанность политической конъюнктуры, ссылаясь на Украину и Финляндию. Беренс также подчеркивал вынужденность Брестского мира и намерение новой власти по строительству вооруженных сил. Вместе с тем он поддержал мнение С. П. Лукашевича и М. А. Петрова о необходимости готовиться к войне с немцами[208]. Беренс также заметил, что флот входит в общую систему обороны Петрограда, которой на то время руководил генерал-лейтенант А. В. Шварц. Таким образом, вопрос о поддержке сухопутных войск снимался.

Вместе с тем в выступлениях А. М. Щастного и М. А. Петрова упор делался на политическую самостоятельность флота. По мнению Петрова, совещанию предстояло выработать такие предложения, которые «должны быть окончательно утверждены Правительством»[209]. Таким образом, флот предъявлял ультиматум правительству, на что любое уважающее себя правительство пойти не могло. В то же время в позиции Е. А. Беренса по вопросу о войне можно усмотреть противоречие. С одной стороны, он поддерживал правительство, по точному исполнению Брестского договора, с другой — сочувствовал идее подготовки к войне. Хотя как начальнику МГШ ему приходилось учитывать различные политические зигзаги.

В ходе дискуссии А. М. Щастный огласил проект своей декларации на случай нападения со стороны Германии или Финляндии. Однако даже весьма воинственно настроенный М. А. Петров заявил: «Чтобы решиться на такой шаг, нужно спросить у правительства его мнение, так как вопрос весь сводится к тому: быть или не быть новой войне»[210]. Однако, как человек здравомыслящий и только что совершивший переход с флотом из Гельсингфорса в Кронштадт, он понимал, что с этим личным составом никакой войны не выиграть.

Здесь следует отметить, что, несмотря на принятие Брестского мира, призывы к революционной войне с Германией имели широкое хождение как среди левых коммунистов, так и левых эсеров и анархистов и не могли не влиять на командование флотом. В результате совещание единогласно приняло решение об обороне Петрограда и Кронштадта, но окончательное решение оставило за правительством.

Достаточно бурно проходило обсуждение вопроса, связанного с дисциплиной во флоте. Однако позиция Е. А. Беренса по этой проблеме либо не прозвучала, либо не была зафиксирована. За введение единоначалия, упразднение выборных организаций, отмену выборного начала командиров выступали А. М. Щастный, М. А. Петров, Н. П. Новопашенный. Они также ратовали за роспуск данного состава флота и набор новых людей. Что касается упразднения судовых комитетов, то в этом вопросе Щастный и главный комиссар Балтийского флота Е. С. Блохин проявили полное единодушие, признавая, что время для их ликвидации еще не пришло. Командующий Балтийским флотом огласил проект мероприятий из 9 пунктов, которые следовало провести в Балтийском флоте. Однако об их принятии участниками совещания по записям С. П. Лукашевича сказать нельзя. Скорее всего, вопрос о дисциплине повис в воздухе[211].

После заседания все его участники отправились к военному руководителю обороны Петроградского района генерал-лейтенанту А. В. Шварцу. О чем договорились моряки и военные, документов пока обнаружить не удалось.

Однако 9 мая, спустя 18 дней после совещания 21 апреля, на штабном судне «Кречет» состоялась встреча Н. Н. Шварца его начальника штаба генерала Б. В. Геруа, А. М. Щастного, М. А. Петрова и нескольких доверенных лиц. В его ходе моряки категорически высказались за выступление против Советской власти, в то время как представители армии считали его неподготовленным и обреченным на провал. В результате предложение моряков отвергли[212]. Возможно, что на рискованные заявления моряков подействовало состоявшееся в этот же день совещание военных и морских начальников Петрограда с руководством Петрокоммуны. В результате 6-часового обсуждения ни к каким определенным решениям оно так и не пришло[213]. Как видно, после прибытия в Петроград командование Балтийским флотом взяло курс на свержение Советской власти.

В условиях продолжавшейся Первой мировой войны германские военные хотели иметь свободу рук в передислокации своего флота. Однако на этом пути стояло существенное препятствие — русские минные поля, которые стали козырной картой в политической торговле. Начиная с апреля 1918 г. германское командование стало требовать выдачу карт минных полей. В этом вопросе начальник МГШ Е. А. Беренс занял твердую позицию, прекрасно понимая, что, получив карты, германский и финский флоты могут оказаться в Кронштадте и Петрограде. Решительность его позиции подкреплялась и тем, что 1 апреля 1918 г. постановлением Совнаркома он назначался членом-специалистом по военно-морским делам Высшего военного совета[214]. Позицию Беренса неукоснительно поддерживал и нарком иностранных дел Г. В. Чичерин, всячески затягивая решение этого вопроса. Он выдвигал встречные условия об установлении демаркационной линии в Финском заливе, на что не соглашались немцы и финны.

В конце концов Германия согласилась на проведение конференции по тралению Финского залива. Для этого необходимо было создать компетентную комиссию. В нее Е. А. Беренс предложил включить капитана первого ранга Б. И. Доливо-Добровольского и контрадмирала А. П. Зеленова, который в январе 1918 г. уже вел переговоры с Германией об установлении демаркационной линии в Балтийском море[215]. Однако собрать делегацию оказалось делом не совсем простым. Доли-во-Добровольский находился в Петрограде и жил тем, что распродавал свои вещи, а Зеленой пребывал в Петроградской ЧК, где сидел по делу А. П. Щастного за превышение должностных полномочий. После ходатайства Г. В. Чичерина его выпустили, а дело закрыли.

Наконец 25 сентября русская делегация прибыла в Либаву, где и начались переговоры. Перед этим она получила жесткие инструкции по их ведению. В первую очередь следовало решить вопрос о демаркационной линии, а только затем приступать к вопросу о разминировании. Начав переговоры, делегация поддерживала постоянный контакт с Е. А. Беренсом, получая инструкции по ведению переговоров. Твердая позиция советской делегации и военно-морского и политического руководства в Москве привели в октябре к перерыву в переговорах, а затем революция в Германии, выход ее из войны и разрыв дипломатических отношений с Советской Россией 5 ноября 1918 г. сняли этот вопрос с повестки дня[216].

Итак, мы видим, что в результате проявленной гибкости и твердости советского военно-политического руководства удалось избежать выдачи карт минных полей Германии. В свою очередь это обезопасило Советскую Россию от возможных авантюр со стороны германского военного командования, в чем состояла и немалая заслуга Е. А. Беренса.

Однако разгром Германии усугубил положение на Балтике. Теперь угрозу Советской России представляли державы Антанты и, в частности, Англия, стремившаяся не допустить появления советских войск на оккупированных Германией территориях Эстляндской и Лифляндской губерний. На этот случай МГШ разработал и представил 14 ноября 1918 г. РВСР план действий, исходя из возможностей Советской республики. По этому плану следовало организовать отряд из одного дредноута «Андрей Первозванный», четырех миноносцев типа «Новика», шести больших подводных лодок и в случае возможности укомплектования одного крейсера типа «Олег» и закончить постановку минного заграждения у Кронштадта. Определенную надежду Е. А. Беренс возлагал на Германию с целью получить от нее уголь и информацию о передвижении судов Антанты и ответ на вопрос, будет ли она защищать вход в Балтику. Русский флот в Финском заливе не располагал такими силами, чтобы действовать самостоятельно. Их хватало только на то, чтобы поддерживать наступление Красной армии на Ревель и Нарву после отхода немецких войск[217].

Прибытие в Эстонию английской эскадры существенно меняло ситуацию. В свою очередь малочисленные, плохо укомплектованные, остро нуждавшиеся в топливе корабли Балтийского флота не могли противостоять англичанам. В связи с этим 17 ноября 1918 г. заместитель председателя РВСР Э. М. Склянский отдал приказ командующему Балтийским флотом С. В. Зарубаеву о постановке дополнительных мин заграждения[218].

Однако вместо поддержки наступающих частей Красной армии на Ревель 25–27 декабря флот провел наспех подготовленную операцию по обстрелу эстонской столицы специально созданным для этого Отрядом особого назначения под руководством члена РВС Балтийского флота Ф. Ф. Раскольникова, ранее таким соединением кораблей не командовавшего. О ее проведении не был поставлен в известность даже главком И. И. Вациетис[219]. Надежды на то, что обстрел русскими кораблями Ревеля вызовет восстание рабочих, не осуществились, поскольку операция закончилась еще в море захватом англичанами эсминцев «Спартак» и «Ав-тротил». В плен попал 251 моряк, 36 коммунистов расстреляли без суда и следствия, остальных отправили в концентрационный лагерь на острове Нарген. В плену оказался и сам Раскольников, обменянный весной 1919 г. на 17 английских офицеров.

Для расследования инцидента была создана специальная комиссия, в которую вошел и начальник МГШ Е. А. Беренс, подписавший ее заключение. Положение членов комиссии нельзя назвать простым, поскольку за спиной Ф. Ф. Раскольникова маячила фигура председателя РВСР Л. Д. Троцкого. Подготовку операции комиссия признала неудовлетворительной и рискованной, поскольку не имелось данных о присутствии английских кораблей в районе проведения операции, сделав акцент на недоработках штаба флота. Действия командира отряда Раскольникова, по мнению комиссии, «сильно ухудшили» намеченный план операции[220].

В октябре 1918 г. над головой Е. А. Беренса начали сгущаться тучи. Дело состояло в том, что председателю ВЧК Ф. Э. Дзержинскому поступила информация о существовании в МГШ шпионской организации, работающей в пользу Англии. Эту информацию предоставил бывший агент военно-морской контрразведки А. А. Пинко (Ланко) через своего сослуживца C. С. Калакуцкого, бывшего старшего лейтенанта военно-морской контрразведки, служившего в ВЧК[221].

Несмотря на то что этому сюжету посвящена обстоятельная статья Ю. Х. Тотрова, в этом деле остается еще много неясного, поскольку историки до сих пор еще не имеют возможности познакомиться ни с самим делом, ни со стенограммой судебного процесса[222]. Вся информация в основном черпается из газетных сообщений, а они, в свою очередь, отражали мнение ВЧК по этому делу, да и то излагали его канву. Для прояснения событий, связанных с «Делом Генмора», определенную помощь нам может оказать дневник комиссара МГШ С. П. Лукашевича, непосредственного участника этих событий[223].

Можно предположить, что мотивом поступка А. А. Пинко (Ланко) стала элементарная корысть. 26 сентября 1918 г. начальник МГШ Е. А. Беренс направил в Стокгольм бывшему военно-морскому агенту В. А. Сташевскому телеграмму, в которой говорилось: «Прибывший в Петроград Александр Александрович Пинко (Ланко) просит удовлетворить его содержанием за службу за границей, расчета не знает. Следует ли удовлетворить, и если следует, то в каком размере, и за какое время»[224]. В своем ответе от 28 сентября Сташевский писал: «Ланко» удовлетворен жалованием по 8 июля из расчета 800 крон в месяц. Кроме того, ему выдано на дорогу 700 крон»[225]. Можно допустить, что, не получив просимых денег, он таким образом свел счеты с начальством.

Далее события развивались следующим образом. 7 октября на шведском корабле «Готланд», готовившемся отплыть в Финляндию из Петрограда, по распоряжению морского контроля был произведен обыск. Вот что по этому поводу писали «Известия»: «Письмо, зашифрованное № 97, оказалось шпионским донесением английского агента в лондонское адмиралтейство на имя лейтенанта русской службы Абаза. Это письмо было принесено с другими письмами в конверте, адресованном русскому представителю в Гельсингфорсе — Герцу для рассылки по адресам; конверт был доставлен с парохода «Кречет» старшим флаг офицером Чеховичем, который получил его от служащего Морского Генерального штаба Иванова»[226]. Как видим, в сообщении говорится, что письмо направлялось не английскому консулу, а русскому представителю в Гельсингфорсе. Не совсем понятен смысл отправки шифрованного письма таким способом, поскольку было известно, что почта, отправляемая пароходом, проверяется перед отправкой. Здесь следует также уточнить, что в это время между Англией и Финляндией официальных дипломатических отношений не существовало. Еще шла Первая мировая война, и Финляндия следовала в фарватере германской политики. 9 октября финский сейм добился избрания Фридриха Карла Гессенского королем Финляндии[227]. Так что о каком консуле в Финляндии идет речь, не совсем понятно. Консул США в это время имелся в Швеции.

Аресты начались 15 октября. Причем комиссар МГШ С. П. Лукашевич узнал о них через жен арестованных, разбуженный в 3 часа ночи. 15 и 16 октября обыски продолжались в помещениях МГШ, но ничего компрометирующего в эти дни обнаружено не было. По наблюдению Лукашевича, аресты в МГШ произвели тяжелое впечатление на командующего морскими вооруженными силами Республики В. М. Альтфатера и Е. А. Беренса: «Альтфатер тоже смущен и не знает, что делать в связи с этими арестами. Беренс захворал»[228].

17 октября С. П. Лукашевич ходил в ВЧК, «видел арестованным Окерлунда, который накануне находился в Петрограде», присутствовал при опросе задержанных — А. К. Абрамовича, Г. О. Сидорова, Окерлунда. Из допроса начальника военно-морского контроля Абрамовича выяснился низкий уровень в постановке контрразведывательной работы. К тому же обнаружились упущения и злоупотребления по службе[229].

В дневнике С. П. Лукашевича имеется рассказ о том, как он познакомился с перехваченным письмом, на котором строилось обвинение: «В ВЧК было доставлено одно письмо, перехваченное неизвестным мне способом в тот момент, когда оно предназначалось за границу, по всей вероятности, в Стокгольм, Сташевскому. Путем наших шифров приблизительно выяснилось содержание письма. Вот оно: «Шифр 97 Б. Г.

«Сделано: во-первых, состав политической разведки и свод уехавших к Алексееву. Во-вторых, состав испытанных курьеров. В-третьих, организация для радиосвязи, причем телеграммы вам с Царскосельской радиостанции буду шифровать Ключ № 97, гамма ноябрьской таблицы, числа — новый стиль, начинать и кончать мои телеграммы буду: «длинный — буква дн длинный —» предупредите Кардиф нарвон (?) [так в тексте. — А. С.], что эти телеграммы вам. Начну по получению вашего принципиального согласия. Пока вам телеграфировать нельзя, сообщу, когда можно. В-четвертых, организовать всё (?) [так в тексте. — А. С.] для заготовки паспортов, удостоверений, освобождение из тюрем и так дальше. В-пятых, люди с Украины, Крыма, юга, Севастополя поехали к Колчаку. Прошу сообщить, имеете ли известия от них. Пока связь с вами через Веймарна. Получаю сведения о силах и действиях на фронтах из первых рук, прошу сообщить, кому можно о телеграммах и по возможности [их] не упоминать. Называйте меня Петром. Прошу срочных инструкций и денег»[230].

В этом письме, помимо шероховатостей при расшифровке, много иносказаний. Наводит на размышление пункт 5. В нем идет речь о переезде с Юга России офицеров к Колчаку. Неизвестно, для чего они ехали в Сибирь через всю Россию, если под боком был А. И. Деникин. К тому же Колчак прибыл в Омск только 13 октября и стал военным и морским министром Директории. Письмо, если датой его передачи для отправки считать 25 сентября, было написано ранее. Омский переворот произошел 18 ноября и только с этого момента Колчак становится Верховным правителем и фигурой общероссийского масштаба. До этого он являлся вице-адмиралом российского флота и не более того, а для сухопутных офицеров вообще лицом малоизвестным. Отметим также, что текст, приводимый С. П. Лукашевичем, не соответствует тем отрывкам из письма, которые приводит Ю. Х. Тотров, без ссылок на источник[231]. В рассказе Лукашевича предшествующему письму высказывается предположение, что оно направлялось Сташевскому в Стокгольм, и это понятно, поскольку с ним, в отличие от Веймарна, с которым контакты прекратились после его отказа работать с Советской властью, МГШ имел переписку.

Не совсем понятно, кем и когда было написано это письмо. По словам Р. А. Окерлунда, приводимым в газетной публикации, он якобы получил его около 25 сентября вместе с визитной карточкой бывшего начальника Регистрационного отдела МГШ капитана 2-го ранга В. А. Виноградова, уволенного со службы еще в декабре 1917 г., с просьбой организовать его отправку в Гельсингфорс. По официальным данным, он считался утонувшим в Сестрорецке 22 июля 1918 г., хотя мог и скрыться[232]. Правда, не совсем понятно, кто передал Окерлунду письмо.

Однако следствие посчитало Окерлунда автором этого письма, хотя он и не признался в этом[233].

По-видимому, чтобы не быть в эпицентре следствия, В. М. Альтфатер и Е. А. Беренс 21 октября уезжают в Арзамас в штаб Восточного фронта, хотя там у них были и служебные дела, связанные с формированием Астраханской и Нижневолжской флотилий[234].

Тем временем следствие продолжалось. Шли аресты, выемки документов, обыски на рабочих местах подозреваемых. 22 октября в Петрограде арестовали Бибикова, А. И. Богданова, Ю. И. Чеховича, а 26 октября их доставили в Москву[235].

22 ноября комиссар МГШ С. П. Лукашевич и Е. А. Беренс давали объяснения Ф. Ф. Раскольникову по поводу арестов в МГШ. В результате в этот же день появился приказ о назначении С. П. Лукашевича исполняющим обязанности редактора «Морского сборника». Новым комиссаром МГШ назначался В. И. Пенкайтис, с оставлением его в должности комиссара Главного управления по делам личного состава флота (ГУЛИСО). Передача дел состоялось только 4 декабря в присутствии Е. А. Беренса[236]. Однако новый комиссар пробыл на этой должности недолго, в связи с переходом на другую работу. В начале декабря 1918 г. Пенкайтиса сменила жена Ф. Ф. Раскольникова Л. М. Рейснер, в курс дела ее вводил тот же Лукашевич[237].

Расследование дела шло медленно из-за частой смены следователей. Начинал его член ВЦИК В. Э. Кингисепп, который пришел к выводу, что весь МГШ следует расформировать, а его руководителей привлечь к ответственности[238]. После его отъезда в Эстонию дело передали новому следователю. Вот как описал свое посещение ВЧК 3 декабря 1918 г. С. П. Лукашевич: «Ходил в ВЧК к следователю Унковскому и у него увидел, что он еще до сего времени не разобрался в том материале, оставленном Кингиссепом по делу о В[оенно] М[орской] к[онтр]р[азведке]. И вот теперь, когда прошло уже около двух месяцев заключенные продолжают томиться в скверных условиях Бутырской тюрьмы без предъявления обвинения и даже без допроса. На днях было совершено дерзкое ограбление «Цен-тротекстиля» на 1 млн 300 000 руб. и вот Унковский, забросив дело о к[онтр]р[азведке] и ведет расследование ограбления, намереваясь передать дело о к[онтр]р[азведке] другому следователю. Ну и порядки! Это оказывается почище Николаевского режима. Я высказал свои мысли т. Унковскому и ничего утешительного от него не получил. Если так будет продолжаться и в будущем, то неудивительно, что придется объявлять третью революцию, свержения бюрократического механизма и идиотских приемов, крепко укоренившихся в таких чисто революционных учреждениях, какими являются ВЧК»[239].

Не вполне ясны, по крайней мере сейчас, мотивы освобождения из заключения некоторых арестованных по «Делу Генмора». Так, на некоторое время освобождались Б. М. Дерфельден, Г. О. Сидоров, М. И. Дунин-Барковский, а затем их снова поместили в тюрьму[240].

Хаос в делопроизводстве в то время принимал широкие масштабы и не был чем-то особенным. В качестве примера можно привести потерю радиотелеграммы командующего Черноморским флотом М. П. Саблина наркомвоену Л. Д. Троцкому, приказавшего в связи с этим упорядочить работу канцелярии «ввиду обнаружившейся преступной неряшливости»[241]. В том же МГШ до начала разбирательства неразберихи тоже хватало. Так, в шифровальную комнату вход не был ограничен и только после начала дела С. П. Лукашевича издает приказ с перечислением фамилий лиц, имевших такое право[242].

Вместе с тем дело МГШ начинало приобретать угрожающий оборот для его командного состава. 22 февраля в Известиях ВЦИК появилась заметка «Дело сотрудников Морского генерального штаба». В ней, в частности, говорилось, что «к ответственности привлекаются: начальник Морского генерального штаба Беренс, комиссар Лукашевич, заведующий иностранным отделом Дунин-Барковский и ряд других лиц»[243]. В этот же день Е. А. Беренс, В. М. Альтфатер, С. П. Лукашевич, Л. М. Рейснер ездили в следственный комитет для ознакомления с обвинениями. До поездки Рейснер побывала у Л. Д. Троцкого, чтобы выяснить, оставаться ли Беренсу в должности до суда и следствия или его освободить от служебных обязанностей. Нарком высказался за то, чтобы Беренса в должности оставить и просил, чтобы его проинформировали о дне суда[244].

24 февраля С. П. Лукашевич снова ходил в следственный комитет Революционного трибунала, где «прочитал от доски до доски» все дело о Генморе. «Несомненно, что ряд следователей, ведших это дело, сильно его исказили и впали в ошибочные выводы», — писал он[245]. Понимая, что лучший способ защиты — это нападение, Л. М. Рейснер и Лукашевич решили написать опровержение. 27 февраля «Известия» опубликовали заметку «К делу Генмора». В ней, в частности, сообщалось, что «привлеченному к суду б[ывшему] начальнику Морского генерального штаба Беренсу удалось совершенно реабилитировать себя и доказать свою полную непричастность к т[ак] называемому] делу о «шпионской организации». Оказалось, что к деловым телеграммам Беренса в Петрограде дописывались преступниками необходимые им шпионские сведения и в таком виде отправлялись за границу. Есть основание думать, что раскрытие всех подлогов осветит с совершенно новой стороны также роль Лукашевича и Дунина-Барковского, как не имеющих ничего общего со шпионской организацией и виновных исключительно в недостаточно строгом наблюдении за своими подчиненными и сотрудниками»[246].

Следует отметить, что переход в наступление был предпринят вовремя. Обращает на себя внимание и то, что судебное обвинение всех троих повторяло текст опровержения и сводилось к недостаточно строгому наблюдению за своими подчиненными и сотрудниками, а в телеграммы Беренса после их подписания преступниками вставлялись сведения шпионского характера.

В дневнике за 3 апреля С. П. Лукашевич записал: «Был в Штабе; видел Л. М. Рейснер, которая порадовала меня тем, что следственной комиссией почти полностью реабилитирован и я. <...> Беренс, кажется, тоже повеселел»[247].

Шпионские сведения в телеграммы, отправляемые за границу, по данным следствия, вставлял Алексей Иванович Богданов, служивший в МГШ и занимавшийся шифровкой. Когда началось дело МГШ, он был арестован чекистами в Петрограде и доставлен в Москву[248]. Однако затем каким-то загадочным образом фактически главный обвиняемый скрылся. Заочно его приговорили к расстрелу. 14 мая в «Известиях» появилась заметка «Всем органам Российской советской республики». В ней сообщалось, что Богданов объявлен в розыск, при поимке его следовало расстрелять и в последующем уведомить об этом трибунал[249]. Таким образом, всем интересующимся давалось понять, что это очень опасный преступник, преследуемый советской властью. Правда, в 1920 г. он обнаруживается в Лондоне, а затем фигурировал, по сведениям все той же английской разведки, среди лиц, собиравшихся на Балканы[250].

Нельзя исключить, что это была спецоперация ВЧК по внедрению своего агента во враждебные Советской России организации.

Судебный процесс над шпионской организацией в МГШ проходил 8-12 апреля 1919 г. в Москве в Военно-революционном трибунале при ВЦИК. В качестве судей выступали Галкин (председатель) и судьи И. П. Жуков и И. К. Ксенофонтов — оба чекисты. Государственным обвинителем был член коллегии обвинителей при Верховном трибунале при ВЦИК Н. В. Крыленко. Подсудимых защищали 8 адвокатов. Юрист по образованию, Крыленко имел весьма своеобразные взгляды на революционное судопроизводство, которые происходили из самой логики революции и сводились к формуле: либо ты уничтожишь противника, либо он ликвидирует тебя. Так, по его мнению: «Трибунал должен исходить не из интересов личности, а из интересов целого, то есть республики. Поэтому ни один из обвиняемых свободным из зала суда выйти не может»[251].

О том, как проходил процесс, можно узнать из дневника С. П. Лукашевича: «Чтобы попасть в Кремль, где находится Верховный Революционный трибунал, нужно иметь два пропуска. Иначе караул без них не пропустит. Там, где раньше, в дни самодержавия, находился департамент Судебных установлений, теперь, в революцию, при Ц. И. К. в этом же помещении и находится знаменитый Верх[овный] Революционный] триб[унал], где обвинителем выступает бывший Верховный Главнокомандующий Н. В. Крыленко. Миновав длинный коридор, в обширном здании ВЦИК, на одной из комнат, на красном полотне белыми буквами обозначено «Верх[овный] Рев[олюционный] трибун[ал]». Самая же зала Трибунала утопает во всем красном: стены, пол, мебель, столы, портьеры, занавеси, решительно все обито и увешано красным сукном и красной материей. Для непривычного взгляда подобная обстановка вносит особый страх и нервозность, но это только первое время, после, когда зрение усвоит эту красноту, вы чувствуете себя таким же, как бы чувствовали в каком-нибудь цирке или ярко освещенном театре. На стенах красуются всевозможные надписи: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь! Да здравствует международный коммунизм!» и т. д.

На возвышенном месте, где находится состав судей (их было трое), висит громадный плакат: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», а ниже на различных языках «Да здравствует III Интернационал!» <...>

Арестованных вводили все время под сильным конвоем, и они помещались между судьями и публикой. Тут же поодаль, за столом, размещались защитники (8 человек). Стол Крыленко, как обвинителя — ближе к судьям, но отдельно. Вместе с судьями сидит секретарь и еще неизвестный мне человек, все время молчавший и, по-видимому, выполнявший какие-то обязанности.

Публики на процессе было мало. Я полагаю, что за трудностью пропуска в Кремль. Не всякий туда мог попасть.

Громадный недостаток во всем процессе ощущался в том, что по роду дела здесь должен был бы присутствовать военно-морской специалист с юридическим образованием, который мог бы внести разъяснения судьям — людям глубоко штатским, не знакомым с военно-морским делопроизводством и т. д. Обвинительная речь Крыленко мне понравилась, так как он ее построил на таких данных, где обвиняемые никак не могли вывернуться (через своих защитников). Суд изобиловал некоторыми промахами, например, такой: когда председатель Галкин прочитал приговор, то про Иванова ничего не сказал. Публика и защитники в недоумении. <...> Судьи пошли в свою комнату совещаться вторично <...>. Вдруг через 15 минут выходят судьи и выносят Иванову смертный приговор <...>. У всех создалось тяжелое ощущение чего-то сурового и как будто несправедливого решения, тем более что Крыленко в своей обвинительной речи, как для Чеховича, так и для Иванова требовал по 2 года изоляции»[252].

Е. А. Беренс, как начальник МГШ, и С. П. Лукашевич как бывший комиссар МГШ вызывались в трибунал в качестве свидетелей. В первый день заседания их не допросили из-за недостатка времени. Тем не менее, они провели день в здании суда с 10 до 22 часов в специальной комнате для свидетелей[253]. Среди присутствовавших находились В. М. Альтфатер, специально, приехавший из Астрахани, и Л. М. Рейснер[254].

На следующий день С. П. Лукашевич и Е. А. Беренс прибыли в трибунал к 14 часам. Сначала допрашивался Беренс. По свидетельству Лукашевича: «Беренс больше отделывался непомнящим и т. п. На это обратили внимание и защитники, что начальник МГШ так «быстро все забыл» и «не знает»[255]. Тактика поведения в трибунале начальника МГШ соответствовала ситуации. Он, как мне представляется, руководствовался одним — не навредить подсудимым и не свидетельствовать против себя, поскольку обвинительный приговор суда являлся очевидным. Вместе с тем Беренс признал некоторые упущения по службе, выражавшиеся в том, что он доверял подписывать некоторые телеграммы своим сотрудникам вместо себя[256]. Вину начальника МГШ судьям трибунала доказать не удалось.

Вслед за Е. А. Беренсом в течение двух часов допрашивался С. П. Лукашевич. Каких-либо серьезных нарушений в его деятельности судьи также не нашли и объявили ему выговор за «халатное небрежное отношение к своим обязанностям[257].

Судей интересовал вопрос, на каком основании С. П. Лукашевич выдал Р. А. Окерлунду служебное удостоверение и билет на проезд из Петрограда в Москву и обратно. Лукашевич ответил, что Окерлунд ехал в МГШ, чтобы отчитаться о деятельности заграничной агентуры[258]. Выходит, что комиссар МГШ знал о том, что пребывание Окерлунда в Советской России абсолютно легально, связано с его служебной деятельностью и согласовано с начальником МГШ, перед которым ему и предстояло отчитаться. В «Известиях» ВЦИК в информации о выступлениях защитников по делу МГШ сказано: «Он [Окерлунд. — А. С.] работал по контрразведке за границей, по вызову начальника штаба, приехал в Россию летом 1918 года для доклада по ликвидации контрразведки»[259]. В данном случае защитник перепутал контрразведку с разведкой, а это разные по своим задачам организации. Однако суть дела не в этом, а в том, что Окерлунд совершенно официально ехал в Петроград, по вызову Е. А. Беренса, и это не являлось секретом. Тем более что еще в телеграмме от 27 декабря 1917 г. он сообщал, что собирается встретиться с начальником МГШ лично[260].

Вместе с тем каких-либо документов, подтверждающих приглашение начальника МГШ, у нас нет, а это прежде всего, по условиям того времени, могли быть телеграммы. Поэтому в той легкости, с которой С. П. Лукашевич выдал Р. А. Окерлунду разрешение на поездку в Москву, нет ничего удивительного. Комиссар был уверен в легальности приезда. Здесь сработал тот же вариант, что и с поездкой Д. Н. Федотова-Уайта в Петроград из Англии в 1917 г.

По данным Ю. Х. Тотрова, Р. А. Окерлунд имел задание от английской разведки[261]. Однако полагать, что такой профессиональный разведчик, как Окерлунд, кому-то говорил, что он работает на английскую разведку, нет оснований. Состоялась ли его встреча с Беренсом или М. И. Дуниным-Барковским, пока говорить преждевременно, из-за отсутствия документов.

10 апреля С. П. Лукашевич с 12.30 до 24 часов снова находился в Трибунале, но уже в качестве зрителя. В один из перерывов он гулял по Кремлю и видел В. И. Ленина. «Когда я рассматривал надписи на «царь-колоколе» (который никогда не звонил), то проходившие два красноармейца спросили у третьего, стоявшего у стенки колокольни Ивана Великого: «Говорят, товарищ, здесь раньше цари живали?» — «Да, жили!» — «Ну теперь посцым, раз здесь цари живали», — и при этом расстегнул штаны и стал поливать... Всю эту сцену слышал и видел Ленин, который не торопясь приближался к нам и после того, как я ему поклонился, он с улыбкой прошел дальше. Красноармейцы его не узнали. Когда я им сказал, что сейчас прошел глава рабоче-крестьянского правительства, они сконфузились и быстро скрылись в свою казарму»[262].

10 апреля поздно вечером после трех часов заседания суд вынес следующий приговор: Р. А. Окерлунда, А. И. Богданова (от суда скрылся), А. К. Абрамовича, А. Д. Иванова (обвинитель требовал 2 года) приговорили к расстрелу, Г. О. Сидорова и Б. М. Дерфельдена (обвинитель требовал расстрела) — к 5 годам заключения. По поводу Дерфельдена Лукашевич заявлял, что он служил в ЧК, снабдив свою характеристику одним словом «Прохвост»[263]. А. И. Левицкого и А. М. Сыробоярского приговорили к заключению до окончания Гражданской войны, Ю. И. Чеховича признали невиновным и освободили в зале суда. Дело М. И. Дунина-Барковского отправили на доследование до получения подлинников телеграмм за его подписью[264]. Свои впечатления от деятельности трибунала С. П. Лукашевич выразил такими словами: «Да, действительно, плохо тому достается, кто попадает в Верховный Революционный трибунал. Живым мало кто выходил»[265].

20 апреля 1919 г. от инфаркта умер командующий морскими силами Республики контрадмирал В. М. Альтфатер. Можно предположить, что кроме напряженной работы на его здоровье сказалось и «Дело Генмора». Смерть товарища и друга глубоко задела Е. А. Беренса. Свои впечатления о встрече с ним на панихиде 22 апреля С. П. Лукашевич передал так: «Видел Беренса, разговаривал с ним об Альтфатере. Он удручен и чувствует себя одиноким. Я его чувство вполне понимаю»[266]. «Таких людей [как Альтфатер. — А. С.] у нас сейчас нет. Беренс и так занят своей работою, а для должности команд[ующего] морскими силами республики он не подходит» — записал Лукашевич[267].

Временно исполняющим обязанности ко-морси 30 апреля становится Е. А. Беренс, через месяц утвержденный в этой должности[268]. Назначение на эту должность именно в этот день мне кажется неслучайным. Поскольку 30 апреля слушалось дело М. И. Дунина-Барковского, и от этого многое зависело.

Следователи с большим рвением искали подлинники телеграмм, направляемых за границу за подписью М. И. Дунина-Барковского и Е. А. Беренса. Специально выезжали в Петроград, поднимали архив МГШ, но нужных им подлинников не нашли. О важности поиска доказательств вины подозреваемых говорит одна из телеграмм, подписанная Н. В. Крыленко, с перечислением номеров телеграмм, которые следует искать. При этом подчеркивалось, что нужны подлинники[269]. Крыленко предполагал, что их уничтожили по распоряжению Дунина-Барковского. Ему также ставили в вину то, что он не показал комиссару письмо, в котором А. И. Богданов сообщал о своем бегстве[270]. Это обвинение не очень понятно, поскольку оба фигуранта находились под арестом.

На этот процесс, вновь в качестве свидетелей, вызывались Е. А. Беренс и С. П. Лукашевич. По свидетельству С. П. Лукашевича, новый следователь по «Делу Генмора» Бакулин сказал ему, что «на разборе дела быть может присутствовать Нарком Троцкий», но этого не произошло[271]. Однако сам его интерес к процессу, несомненно, оказал влияние на его ход. Чтобы обезопасить себя и М. И. Дунина-Барковского, начальник МГШ заручился еще и поддержкой заместителя председателя РВСР Э. М. Склянского. В дневнике за 30 апреля С. П. Лукашевич записал: «Беренс сказал, что ему Склянский обещал свое покровительство на случай дальнейшего гонения на Генмор»[272]. Несмотря на это, на случай смертного приговора М. И. Дунину-Барковскому «была заготовлена аппеляция перед ЦИК о его помиловании»[273]. Положительные характеристики Дунину-Барковскому дали Ф. Ф. Раскольников и Л. М. Рейснер[274]. Такая предусмотрительность оказалась не лишней, поскольку, выступая на процессе, Крыленко заявил: «Неполнота следствия должна быть дополнена революционной смелостью трибунала, который должен признать доказанным обвинение Дунина-Барковского в содействии шпионажу»[275]. Несмотря на столь грозное обвинение, подсудимого, тем не менее, приговорили к изоляции в концентрационном лагере до окончания Гражданской войны и 1 мая 1920 г. освободили по амнистии.

Бесспорно, что «Дело Генмора» сказалось на здоровье Е. А. Беренса. С. П. Лукашевич по этому поводу заметил, что он «чувствует себя переутомленным»[276]. Без сомнения, можно сказать, что заступничество председателя РВСР Л. Д. Троцкого и его заместителя Э. М. Склянского, содействие со стороны Л. М. Рейснер и Ф. Ф. Раскольникова, вернувшегося из английского плена как раз к слушанию дела М. И. Дунина-Барковского, спасло их от карающего меча революции.

Назначение Е. А. Беренса на должность командующего морскими силами Республики свидетельствовало о доверии к нему советского руководства. В новом месте он проявил завидную энергию и организаторские способности. При нем был создан штаб командующего морскими силами Республики для улучшения оперативной работы. Теперь основные функции МГШ перешли к штабу коморси. Начальником штаба Беренс назначил Б. С. Радзиевского, начальником Оперативного отделения стал капитан 2-го ранга С. А. Изенбек. Весь оперативный отдел и флагманские специалисты набирались из числа старых офицеров. Комиссаром штаба стал К. А. Гайлис, «человек очень культурный и доброжелательный», который сумел наладить хорошие отношения с бывшими офицерами[277].

О подборе офицеров в штаб коморси оставил интересные воспоминания В. А. Белли: «Скажу откровенно, мне не хотелось активно участвовать в Гражданской войне, а служба в штабе коморси фактически это предусматривала. Поэтому на приеме у Е. А. Беренса я сказал, что вряд ли подхожу для службы здесь, в штабе. На это коморси очень сдержанно мне ответил, что он нисколько не затрудняется в посылке вооружений против Александра Васильевича (имелся в виду Колчак), ибо, чем скорее закончится его авантюра, не имеющая никаких шансов на успех, тем лучше. Мы обязаны помочь Советской власти. Если же у нее ничего не выйдет, то это дело самой этой власти. Мы же препятствовать деятельности новой власти не должны. Слова Е. А. Беренса произвели на меня очень большое впечатление и как бы успокоили мои сомнения. Это было еще и потому, что я давно знал Евгения Андреевича и всегда относился к нему с большим уважением»[278].

Чтобы пойти на такой шаг, как укомплектование штаба одними офицерами, в это время надо было обладать твердым характером, поскольку далеко не все большевики одобрительно относились к использованию военных специалистов, видя в них классово чуждый элемент[279]. К тому же на первую половину 1919 г. приходится разоблачение заговора в Полевом штабе РВСР[280].

В связи с проведенной реорганизацией командование речными и озерными флотилиями перешло от командования фронтами к коморси, который являлся также помощником наркома по морской части. Е. А. Беренс укрепил имевшиеся флотилии и создал новые, что облегчало действия сухопутных частей[281]. Наверное, не все шаги, предпринимаемые командующим, вели к успеху. Так, приезд Беренса со штабом для оказания помощи командованию Волжской флотилии во время боев за Царицын в 1919 г. не привел к победе, и город оказался в руках белых.

Литературный портрет Е. А. Беренса запечатлела Л. М. Рейснер, видевшая его в это напряженное время на Волге. В очерке «Фронт» она писала: «Виделись с Беренсом, командующим всеми морскими силами Республики. Он приехал на фронт, милый и умный, как всегда, уязвленный невежливостями революции, с которыми он считается, как старый и преданный вельможа с тяжелыми прихотями молодого короля.

Его европейский ум нашел неопровержимую логику в буре и, убежденный ею почти против воли, добровольно сделал все выводы из огромной варварской истины, озарившей все извилистые галереи, парадные залы, сады и капеллы его полупридворной, полуфилософской души. И хотя над головой Беренса весело трещали и рушились столетние устои и гербы его рода, а под ногами ходуном заходил лощеный пол Адмиралтейства, его светлая голова рационалиста восторжествовала и не позволила умолчать или исказить, хотя сердце кричало и просило пощады.

Наконец к его опустошенному дому пришла новая власть. Заставила себя принять и потребовала присяги в верности. Он принял ее взволнованный, со всей вежливостью и куртуазностью XVIII века, стареющего дворянина и вольтерьянца, сильно пожившего, утомленного жизнью, а на склоне дней еще раз побежденного страстью: последней, нежнейшей любовью к жизни, молодости и творчеству, к жестокому и прекрасному ангелу, обрызганному кровью и слезами целого народа и пришедшему наконец судить мир. Революция заставила Беренса — теоретика и сибарита — засучить кружевные манжеты и собственными руками рыть могилу своему мертвому прошлому и своему побежденному классу. Беренс вооружает корабли против реставрации и верит, вопреки всем догмам, что его маленькие флотилии, нагруженные до краев мужеством и жаждой жертвы, могут и должны победить.

После падения нашего Царицына Беренс сидит у себя в каюте, и глаза его становятся такими же, как у всех стариков, в одну ночь потерявших сына»[282]. Правда, старику в это время было только 42 года.

Помимо организации речных и озерных флотилий, немало хлопот и волнений в 1919 г. Е. А. Беренсу доставили и события под Петроградом. Лето и осень этого года ознаменовались наступлением сначала белогвардейского Северного корпуса генерала А. П. Родзянко, а затем и Северо-Западной армии генерала Н. Н. Юденича. Балтийский флот и Онежская флотилия помогали частям Красной армии в борьбе с белогвардейцами и участвовали в боевых действиях против английских интервентов в Финском заливе и отражению финской авантюры в Карелии[283].

20 февраля 1920 г. закончилась деятельность Е. А. Беренса в должности ко-морси и его назначили «состоящим для особо важных поручений при РВСР»[284]. По предположению К. Б. Назаренко, это стало выражением к нему политического недоверия со стороны советского руководства[285]. Правда, с чем это было связано, автор не уточняет. Перед этим 1 января 1920 г. Беренс получил звание старшего флагмана, соответствовавшее вице-адмиралу[286].

В Москве, будучи коморси, Е. А. Беренс жил один, весьма скромно, в семье лейтенанта В. Г. Гончарова, на полном пансионе, поскольку его жена Вера Николаевна Беренс (в девичестве Иванова — дочь действительного статского советника) все время жила за границей[287] и вернулась только в 1927 г., перед смертью мужа.

В своих воспоминаниях В. А. Белли сообщает, что, по ходившим тогда слухам, А. В. Немитц, сменивший Е. А. Беренса на этом посту, смог добиться этого благодаря знакомству с Л. Д. Троцким и своим действиям под Одессой в 1918 г., когда он вывел из окружения дивизию, за что был удостоен ордена Красного Знамени. Говорили также и об интриге со стороны Немитца[288]. Так это или нет, сказать сейчас трудно, но во время переговоров в Тарту с Финляндией отношения между коморси и военно-морским экспертом Е. А. Беренсом носили напряженный и неприязненный характер. Вследствие чего он даже хотел подать в отставку с должности эксперта делегации, но под воздействием главы советской делегации на переговорах А. Я. Берзина остался.