Весной 1920 г. Советская Россия готовилась вступить в переговоры о перемирии с Финляндией. Для этого требовались знающие военные специалисты. В связи с этим знания и опыт Е. А. Беренса, его служба военным агентом, а затем и на высших должностях в Красном флоте могли пригодиться во время переговоров. Поэтому его включили в состав делегации в качестве ее полноправного члена, как и командующего 6-й армией А. А. Самойло. Теперь Беренсу предстояло защищать морские интересы Советской России на дипломатическом поприще.
Переговоры о заключении перемирия в Райяоках, начавшиеся 12 апреля и продолжавшиеся до 24 апреля 1920 г., результатов не дали из-за завышенных территориальных требований финляндской делегации[289].
Главные разногласия, связанные с морской тематикой, сосредоточились вокруг вопроса о том, каким фарватером пользоваться — Большим Северным или Южным. Беренс, согласно полученным инструкциям, настаивал на первом, финны — на втором. Предложение Беренса согласиться на Южный фарватер, чтобы ускорить навигацию, для доставки товаров из Эстонии в Советскую Россию, сделанное штабу коморси, не нашло понимания со стороны командующего морскими силами Республики А. В. Немитца.
Вместе с тем обе стороны стремились к миру. Советской России мир был необходим в силу того, что началась война с Польшей, и советское руководство опасалось сговора Польши и Финляндии, направленного против Советской России. К тому же в Крыму находились войска генерала П. Н. Врангеля. Все это заставляло искать мирных решений с Финляндией, чтобы оторвать ее от врагов Советской России. В то же время Финляндии в такой мере, как ее соседу, мир не требовался, и она надеялась путем переговоров увеличить свою территорию.
На протяжении мая советская сторона готовилась к переговорам. Теперь военные выступали в делегации не как полноправные члены, а как эксперты, которые давали рекомендации, но не влияли на принимаемые решения. Экспертом по морским вопросам стал Е. А. Беренс. При этом он назначался РВСР и находился в прямом подчинении заместителя председателя РВСР Э. М. Склянского и адресовал все сообщения именно ему. В то же время коморси и его штаб считали, что указания по морским вопросам русской делегации должны были давать они и одновременно отстаивать морские интересы России перед РВСР. Кроме этого, между экспертом и штабом коморси имелись расхождения и по поводу территориальных уступок. Если Беренс являлся противником всяких уступок Финляндии на Мурмане, то в штабе коморси полагали, что они возможны, если Финляндия пойдет на соответствующие уступки в Финском заливе[290]. Таким образом, еще до начала переговоров в советском морском командовании наметились разногласия. К тому же сухопутное командование больше интересовали Карелия и Карельский перешеек, чем морские проблемы.
Подготовка к переговорам с Финляндией осложнилась в результате нападения Польши на Советскую Россию. В этих условиях Е. А. Беренс и управляющий Народным комиссариатом по морским делам Н. И. Игнатьев обратились с воззванием к русским военным морякам с призывом встать на защиту родины: «Уже больше двух лет, как русский народ вынужден отстаивать свое право на существование и отбиваться от наседающих на него со всех сторон противников. Страна, жаждущая мира и мирного строительства, должна была отдавать кровь своих лучших сынов и все истощенные силы на борьбу за то, чтобы ее оставили в покое.
К несчастью, в этой борьбе, вместо того чтобы общими силами помочь стране и народу в их строительстве, и мы, моряки, раскололись на два враждующих лагеря.
Еще недавно казалось, что предложенный ход событий приводит нас к объединению, уже вырисовывалась возможность покончить с войнами, перейти на столь ожидаемый всеми мирный труд.
Но нет! Боязнь, вероятно, объединенного русского народа побудила Польшу, без всякого со стороны Советского правительства повода и, не приняв его мирных предложений, выступить против России с нескрываемыми намерениями захватить области с чисто русским населением. Польша, очевидно, надеялась при этом на сознательную или бессознательную помощь тех русских сухопутных и морских сил, которые пока еще не отказались от мысли борьбы со своим народом. Мы должны объединиться для защиты своей страны и народа!
Обращаемся ко всем морякам, всякого звания, чинов и положения, где бы они ни находились, за пределами Советской России, и в особенности к морякам Черноморского флота, с искренним и горячим призывом забыть рознь, происшедшую за последние годы, и соединиться с нами для спасения русского народа и его земли!
Теперь не время рассчитывать на интервенции и искать выхода во всяких других средствах. Пора признать, что русский народ всем ходом последних лет ясно показал, как он хочет жить и за что он борется.
Все те из вас, в которых живет дух честного, бескорыстного служения русскому народу, которые способны забыть личные интересы и обиды, найдут себе у нас место и применение, как в защите России от Польши, так и в деле ее мирного внутреннего возрождения и строительства.
Мы, ваши старые товарищи, зовем вас исполнить свой долг, применив свои силы и знания здесь, среди русского народа, в наиболее тяжелое для него время!
Со стороны Советского рабоче-крестьянского правительства будут приняты все меры, чтобы эту возможность дать тем из вас, которые искренно и честно этого захотят»[291].
Возможно, что воззвание писалось по просьбе советских властей, но то, что оно было абсолютно искренним, сомнений не вызывает. Поскольку аналогичное воззвание за подписью генерала А. А. Брусилова и его соратников появилось 30 мая 1920 г. в газетах «Правда» и «Известия ВЦИК». В то время как обращение Е. А. Беренса и Н. И. Игнатьева только в «Известиях» 5 июня. Скорее всего, это произошло из-за того, что в этой войне флот не играл столь важной роли, как сухопутные войска.
Переговоры между Советской Россией и Финляндией начались в эстонском городе Тарту (Юрьев) 12 июня 1920 г. В советскую делегацию вошли секретарь Коминтерна, бывший полпред в Швейцарии, член РКП(б) А. Я. Берзин (председатель), руководитель РОСТА, журналист, член РКП(б) П. М. Керженцев. С 23 июля она пополнилась новым представителем, им стал член РВС армии Советской Латвии, а затем 15-й армии, врач по образованию, член РКП(б) Н. С. Тихменев. Все они являлись членами партии, а следовательно, должны были подчиняться партийной дисциплине и проводить в жизнь решение ее высших органов[292]. Следует отметить, что среди полномочных членов делегации отсутствовали специалисты в области внешней политики, экономики, финансов, что, конечно, влияло на учет советских интересов в будущем договоре.
Особенность начавшихся переговоров о мире заключалась в том, что одновременно там же проходили и переговоры о перемирии, закончившиеся неудачей в апреле. Е. А. Беренс в качестве эксперта выступал и на тех и на других. Особенно острые дебаты на переговорах о перемирии, как и в Раяйоках, вызвали вопросы, связанные с установлением демаркационной линии в Финском заливе. По мнению Беренса, которое он твердо отстаивал, финские предложения на время перемирия лишали Россию возможности осуществлять оборону Кронштадта, так как позволяли Финляндии снять большую часть русских минных заграждений и установить блокаду в отношении торгового судоходства[293].
В частности, Е. А. Беренс говорил: «Финскому побережью и финской торговле никто не угрожает в русском проекте перемирия, но Россия, конечно, не может жертвовать своими насущными интересами и мирными интересами для успокоения излишней нервности и подозрительности финнов, к тому же ни на чем не основанных»[294]. В ходе дискуссии Беренс намекнул финской делегации на то, что если сейчас флот находится в Кронштадте, то это не значит, что он не сможет выйти из него. Ход переговоров по перемирию показывал Беренсу, что финны использовали эти переговоры только для того, чтобы решить территориальный вопрос в свою пользу, надавив на советскую делегацию. Рассматривая ход переговоров по перемирию, он пришел к выводу о том, что доводами и убеждением воздействовать на финнов, по-видимому, нельзя. Он считал, что изменить ситуацию можно только в случае улучшения внешнеполитической обстановки в пользу Советской России, уступками в территориальных вопросах или демонстрацией силы со стороны РСФСР.
Силовой вариант мыслился Е. А. Беренсом следующим образом: прекратить разговоры о перемирии. Уведомить финнов о том, что, ввиду необходимости для России открыть навигацию, она начинает траление и обследование Южного прибрежного фарватера от Кронштадта к Усть-Нарве, который проходит между островами Сескар и Лавенсари и южным материковым берегом. При этом сделать заявление о том, что указанные действия не направлены против Финляндии. Для траления он предполагал использовать только тральщики и гидрографические суда. Однако на всякий случай Беренс рекомендовал привести в боевую готовность в Кронштадте миноносцы и подводные лодки для поддержки судов, производящих траление. Он считал, что использовать этот план следовало в том случае, если России есть что ввозить и вывозить. При этом риск конфликта эксперт считал минимальным и полагал, что финны на него не пойдут[295]. Однако силовой вариант в Москве принят не был.
Не менее острой стала дискуссия по поводу присвоения Финляндией русского военного имущества, оставленного в стране при эвакуации русских войск и флота. И в этом вопросе Е. А. Беренс проявил завидное упорство в дебатах со своими финскими оппонентами, отстаивая интересы России. В конце концов, сошлись на статус-кво, а это означало отказ сторон от взаимных претензий[296]. Однако имелись и исключения. Они касались русских судов, оставленных в Финляндии при эвакуации, и финских, уведенных в Россию, которые стороны обязались вернуть.
Наиболее трудноразрешимым вопросом на переговорах стал вопрос о Печенге. Несмотря на достаточно жесткие официальные заявления советской делегации, у ее членов уже наметились некоторые подвижки в сторону уступок Финляндии. Учитывая финские претензии на район Печенги и уловив настроения главы советской делегации в пользу территориальных уступок, 20 июня морской представитель делегации Е. А. Беренс составил «Записку морского консультанта по поводу первого финского проекта о Печенгском районе в территориальной комиссии». Правда, в ней не указывался адресат, но, скорее всего, она предназначалась для полномочных членов советской делегации. В записке давалось описание экономического и стратегического значения оспариваемой финнами территории[297]. Таким образом, говорить о том, что делегация не представляла себе экономического и военно-стратегического значения этого района, не приходится.
Поскольку прогресса на переговорах после месячных дискуссий не наблюдалось, 14 июля был объявлен перерыв до 28 июля, на время которого делегации разъезжались для консультаций со своими правительствами. У членов советской делегации А. Я. Берзина и П. М. Керженцева сложилось мнение, что без территориальных уступок мир с Финляндией не заключить. Эту идею они проводили и на заседании Политбюро 23 июля. В результате появилось достаточно расплывчатое решение: «согласиться в принципе на предложенные нашей делегации условия». Однако о самих предложениях ничего не говорилось, и сама область Печенги не упоминалась[298].
28 июля начался следующий этап переговоров. Решающее влияние на их ход оказала война с Польшей. Успешные военные действия советских войск привели к тому, что ЦК РКП(б) 16 июля 1920 г. принял трагическое по своим последствиям решение: ускорить наступление, чтобы помочь трудящимся Польши освободиться от помещиков и капиталистов. В связи с этим решением ЦК Главком С. С. Каменев 22 июля отдал директиву о взятии Варшавы не позднее 12 августа.
Однако контрнаступление польских войск перечеркнуло планы советского военно-политического руководства. Разгром частей Красной армии и 100 тысяч пленных стали холодным душем для советского руководства. В результате оно пошло на мирные переговоры при значительных территориальных уступках Польше, чтобы избежать зимней кампании в условиях катастрофического экономического состояния страны.
На фоне событий на Западном фронте проходил второй этап переговоров с Финляндией. На начальной стадии переговоров, когда Красной Армии сопутствовал успех, 13 августа удалось заключить перемирие. Во многом это можно связать с деятельностью Е. А. Беренса. Морские эксперты делегации (в начале августа к Беренсу присоединился контр-адмирал А. П. Зеленой) признали финский вариант территориальных вод приемлемым, хотя он был и большим, чем предусматривали русские предложения. Однако спорить из-за каждой мили эксперты считали занятием бессмысленным. После этого на переговорах о перемирии наступил перелом, приведший к его подписанию[299].
Следует сказать, что работу Е. А. Беренса в качестве эксперта по морским вопросам нельзя назвать простой. Помимо того, что он не влиял на решение членов делегации по тому или иному вопросу, так еще инструкции, которые получал Беренс и члены делегации, подчас значительно расходились. Естественно, что делегация следовала инструкциям, которые получала по своим каналам. При этом эксперт не посвящался в их содержание. Не осведомлялся он и о тех переговорах, которые велись в территориальной комиссии и подкомиссии. Не приглашали эксперта и на предварительные совещания делегации, где обсуждались территориальные уступки[300].
Так, в письме заместителю председателя РВСР Э. М. Склянскому от 9 сентября Е. А. Беренс сообщал: «Я лишь совсем недавно узнал как о решенном факте, что мы предлагаем финнам участок нашего Мурманского побережья от норвежской границы до середины губы большая Волоковая. <...> В тех инструкциях, которые я получал от РВСР и коморси, мне было указано, как граница наших уступок — правый берег губы Амбарная, но затем председатель делегации получил полномочие идти на уступки почти вплоть до проектировавшейся в [1]918 г. с красной Финляндией границы, так что этим мои инструкции аннулируются»[301]. В притязаниях финнов он справедливо видел не заботу о своих рыбаках, которые якобы хотели иметь базу поблизости от мест ловли, а желание получить более выгодное стратегическое положение на полуострове Рыбачий[302]. По мнению Беренса, тактика на затягивание переговоров финской делегацией в августе-сентябре 1920 г. диктовалась тем, что Советской России в это время мир требовался как можно скорее. Используя сложившуюся ситуацию, финны рассчитывали добиться больших уступок[303].
Как видно из сказанного, в советской делегации существовал повышенный режим секретности и даже, можно сказать, недоверия к бывшим военным специалистам, защитникам национально-государственных интересов, в отличие от полномочных членов делегации, мысливших категориями мировой революции.
Е. А. Беренс, как твердый государственник, крайне болезненно реагировал на те территориальные уступки, на которые шла советская делегация. Он считал неприемлемыми такие аргументы, как большие территориальные уступки Польше, или агитация в финской печати, или ссылки на уступки красным финнам в 1918 г.[304]
В письме начальнику оперативного управления штакоморси М. А. Петрову от 6 октября 1920 г. он писал: «Я утверждаю, что мы пошли на уступки со вполне открытыми глазами, зная, что мы уступаем <...> нам настолько, вероятно, нужен был мир, что мы согласились заплатить за него такую цену, раз, по наступившему для нас невыгодному международному положению, его дешевле оказалось невозможным купить, <...> и если, тем не менее, правительство решило уступать, то сделало это во всеоружии и знания той жертвы, которую делает»[305]. Однако возвращение потерянного, по мнению того же Е. А. Беренса, являлось процессом неимоверно трудным: «...что же касается уступки территории, то, как показывает практика, она поправима лишь при помощи крайне сильных средств и потрясений»[306].
Трудность ситуации, в которой оказался Е. А. Беренс на переговорах в Тарту, состояла в том, что ему приходилось в острых дискуссиях ограждать национальные интересы России от поползновения финских партнеров. И в то же время отстаивать исконно русские земли от легкомысленного отношения к ним ряда политических деятелей, ставивших пролетарский интернационализм выше национальных интересов. В результате заключенного Тартуского мира Советская Россия уступила Финляндии район Печенги, который впоследствии пришлось возвращать ценой немалой крови.
После окончания переговоров и подписания 14 октября 1920 г. мирного договора Е. А. Беренс отбыл в Москву, откуда ему предстояло отправиться в Лондон на конференцию по разминированию. Однако командировка по каким-то причинам задержалась. 24 марта 1921 г. его назначили председателем межведомственной комиссии при РВСР по морским вопросам[307]. По-видимому, основанием для задержки с поездкой в Англию могло послужить кронштадтское восстание в марте 1921 г., после которого усилилась подозрительность к бывшим офицерам, а также рапорт комиссара при командующем морскими силами Республики И. Д. Сладкова заместителю председателя РВСР Э. М. Склянскому от 4 июня 1921 г. «Доношу, что для участия в комиссии, отправляющейся в Лондон, нами выдвигаются кандидатуры Струйского и Беренса. Первый из них известен как человек вполне лояльный советской власти; второй — хороший дипломат, но человек определенных кадетских убеждений»[308]. Правда, на донесении была сделана надпись в скобках карандашом «не послано»[309].
Возможно, на характеристике Е. А. Беренса сказалось негативное отношение И. Д. Сладкова к бывшим офицерам, представителям старой власти, поскольку некоторое время ему пришлось провести в тюрьме за революционную пропаганду. Вот какую характеристику давал ему В. А. Белли: «Сладков был в старом флоте артиллерийским унтер-офицером. Незадолго до революции, примерно за год или полтора, он был арестован за революционную пропаганду и находился в заключении до Февральской революции. Естественно, он ненавидел прежний режим, и в том числе его представителей — бывших офицеров, хотя и находившихся на советской службе»[310]. Это наблюдение Белли еще раз показывает, какая пропасть лежала между прошедшими тюрьмы и Гражданскую войну большевиками и представителями старой власти, сказывавшаяся и в дальнейшем.
Здесь уместно вспомнить статью А. Блока «Интеллигенция и революция», в которой поэт поставил диагноз этой ненависти: «Почему дырявят древний собор? Потому, что сто лет здесь ожиревший поп, икая, брал взятки и торговал водкой. Почему гадят в любезных сердцу барских усадьбах? Потому, что насиловали и пороли девок: не у того барина, так у соседа. Почему валят столетние парки? Потому, что сто лет под их развесистыми липами и кленами господа показывали свою власть: тыкали в нос нищему — мошной, а дураку — образованностью.
Все так.
Я знаю, что говорю. Конем этого не объедешь. Замалчивать этого нет возможности; а все, однако, замалчивают»[311].
Другой литератор, А. И. Куприн очень точно заметил:. «Да, впрочем, может быть, одна из наших тягчайших вин та, что мы никогда не удосужились поглядеть в лицо извозчика, разносчика, конюха, землекопа, каменщика, банщика и так далее, хоть и ехали на их спинах»[312].
Эти явления русской жизни, на которые обратили внимание наши писатели, говорили о той пропасти, которая лежала между образованными слоями общества и народом. Человеческое достоинство, проснувшееся в результате революции в широких слоях населения, для многих интеллигентов, рассуждавших о благе народа, оказалось довольно непривычным. Приходилось отвыкать от привычного тыкания и переходить на «вы».
В Лондон Е. А. Беренс прибыл только 1 января 1922 г. и начал работу в международной комиссии по тралению, о чем и уведомил председателя РВСР Л. Д. Троцкого[313]. Одновременно 18 января он становится морским экспертом при торговой делегации РСФСР в Лондоне[314].
Фактически Е. А. Беренс исполнял должность военно-морского атташе, но поскольку официальных отношений между странами не существовало, то придумали ее неофициальный аналог. Исходя из сложившейся ситуации, военные атташе временно прикомандировывались в качестве представителей при торговых делегациях. Поскольку морской штаб должен был получать интересующие его сведения об иностранных военных флотах и морских ведомствах, о настроениях политических и общественных кругов, о финансовых и экономических проблемах. Причем такие сводки следовало давать не реже двух раз в месяц[315]. При этом Е. А. Беренсу приходилось выполнять поручения РВСР, морского командования и Разведпура, так как в Германии, Франции, Италии, Скандинавских странах, Америке и Японии отсутствовали представители морского комиссариата[316]. При этом в его обязанности входила закупка военной и морской иностранной литературы. В связи с расширением его функций, ему повысили и оклад содержания до 100 фунтов в месяц вместо ранее выплачиваемых 84, 21 фунтов[317].
Комиссия по тралению, в которой участвовал Е. А. Беренс, создавалась для освобождения от мин морей, где происходили боевые действия во время Первой мировой войны. В нее вошли три представителя от Англии и 33 из других государств. Прежде всего перед участниками конференции встал вопрос о предоставлении карт минных полей. Вначале ее деятельность сдерживалась из-за неполучения карт из России. Наконец в конце января их отправили в Лондон. Очистка Балтийского моря от мин возлагалась на Германию[318].
Медленные темпы очистки Черного моря от мин советское военно-морское командование объясняло отсутствием тральщиков. В связи с этим помощник Главкома по морским делам Э. С. Панцержанский просил Е. А. Беренса добиться помощи со стороны тральной комиссии по присылке тральщиков из Англии с условием обеспечения их топливом и другими материалами. При этом при работе им предлагалось следовать указаниям советских специалистов. Вторым препятствием, вызвавшим замедление тральных работ в Черном море, стали слухи об активизации деятельности генерала П. Н. Врангеля и о его агрессивных намерениях. Поэтому тральные работы ставились в зависимость от военно-политической обстановки[319]. В свою очередь, Англия отказывалась от помощи в проведении тральных работ в Черном море, связывая это с экономией средств, в то же время она настаивала на его скорейшем очищении от мин[320].
Одновременно с делами по тральной комиссии Е. А. Беренс уделял много времени для подготовке материалов к Генуэзской конференции по морским вопросам, поскольку его утвердили официальным экспертом советской делегации.
Поскольку дела в тральной комиссии двигались вяло, то Германия предложила созвать свою тральную комиссию. Сначала к этой идее в Советской России отнеслись прохладно, но затем мнение изменилось. Уже 1 июля, находясь в Лондоне, Е. А. Беренс получил распоряжение отправиться в Берлин для участия в тральной комиссии и уведомление, что нужные материалы уже высланы. Пребывание в Германии предлагалось использовать для установления связей с Адмиралтейством и выяснения взаимных нужд. В следующем письме от 4 июля, адресованном Беренсу, речь шла уже о том, чтобы сделать все возможное для сближения с Германией. В качестве одного из шагов в этом направлении ему разрешалось пойти на сделку по продаже Германии старых судов на металлолом в обмен на покупку аккумуляторов для подводных лодок[321].
Совещание по тралению состоялось в германском Адмиралтействе 1 августа 1922 г. На нем присутствовали представители Эстонии, Советской России и Германии. Латвия в нем не участвовала, поскольку тральные работы уже закончила, а финский представитель сослался на загруженность работой. В результате обмена мнениями выяснилось, что присутствующие стороны взятые обязательства на 1922 год выполнили. В отношении плавающих мин они согласились с тем, что их надо расстреливать[322].
Как видно, движение к взаимному сотрудничеству наблюдалось как со стороны Германии, так и Советской России. Так, служащий адмиралтейства капитан Ломан до этого участвовавший в комиссии по тралению, обратился к Е. А. Беренсу с письмом, в котором содержалась просьба прибыть в Берлин, чтобы договориться о заказах. При этом он просил привезти прейскуранты английских фирм, объясняя это тем, что в Германии заказы обойдутся дешевле. Он также предупреждал об английском шпионаже в отношении флота России[323].
Помимо участия в различных официальных мероприятиях и подготовки материалов для Генуэзской конференции, Е. А. Беренс вел колоссальную работу по сбору военно-морской литературы для «Морского сборника»[324]. Посылал статьи из английской и американской прессы по военно-морским вопросам. При этом просил сообщать, куда направляется материал и как используется. В ответе говорилось, что материалы посылаются в военные журналы и «Морской сборник»[325].
В июле 1922 г. Е. А. Беренс послал очередную порцию статей и заметок по состоянию дел во флотах США, Англии, Франции, Китая. Интересно, что в своих материалах большое значение в это время он придавал флоту США и особенно развитию гидроавиации.
О том значении, которое придавало советское военно-морское командование этим материалам, говорит резолюция комиссара по морским делам при помощнике главкома по морским делам В. И. Зофа об их передаче в Оперативное управление для использования[326]. Весьма содержательными были и доклады Беренса председателю РВСР Л. Д. Троцкому от 14 и 24 июля 1922 г. о состоянии американского, французского, английского и японского флотов[327]. Помимо военно-морской литературы Беренс посылал и вырезки из английской печати о России[328].
Начиная с 1921 г. в высших военных кругах Советской России получила хождение идея о возвращении в страну кораблей, захваченных генералом П. Н. Врангелем при эвакуации Крыма и уведенных в Константинополь. Помимо военных ушли и торговые суда. Впоследствии русские военные корабли перевели в тунисский порт Бизерту. Эта мысль имела под собой определенные основания, так как после ухода Черноморского флота в Константинополь Советская Россия практически лишалась военного для защиты своих южных рубежей и торгового флота, чтобы осуществлять экономическую деятельность. В связи с этим об эскадре, которая находилась в Бизерте, собиралась соответствующая информация из разных источников[329].
Идею возвращения кораблей активно поддерживал и Е. А. Беренс. В связи с этим 27 февраля 1922 г. он направляет из Лондона председателю РВСР Л. Д. Троцкому список кораблей русского флота, находившихся в Бизерте, с указанием их состояния на январь 1922 г. В письме также указывалось, что в последние два месяца делаются усиленные попытки по распродаже в частные руки оставшихся торговых судов[330]. В марте он направляет список судов, уведенных Врангелем (копию со списка штаба русской эскадры), и справку об их состоянии, по сведениям, полученным из Франции[331].
Вполне возможно, что советское руководство полагало, что корабли бизертинской эскадры П. Н. Врангель может использовать для очередной авантюры, и основания к этому были. Штаб Врангеля запросил командование эскадры о состоянии судов и возможности десантной операции в районе Одессы и Новороссийска. Для ответа на эти вопросы на эскадре создавалась специальная комиссия во главе с генерал-лейтенантом М. П. Ермаковым, контр-адмиралом Г. И. Бутаковым, капитанами 1-го ранга Н. И. Протасовым, В. И. Лебедевым и секретарем лейтенантом Рождественским. Результатом ее работы стал доклад Главкому Русской армии. Прежде всего, в нем говорилось, что с эскадры по разным причинам ушло 90 % личного состава. Перебросить корабли в порты Болгарии и Сербии представлялось возможным только при мобилизации офицеров и матросов. На подготовку кораблей отводилось 2–3 месяца. Лучшим местом называлась болгарская Варна.
Высадку десанта в Одессе и Новороссийске комиссия считала возможной только теоретически, поскольку эти пункты являлись хорошо укрепленными, а все десантные суда были переданы Франции. Поэтому авторы доклада, чтобы смягчить прямой отказ, предложили пересмотреть пункты высадки.
Отрицательно комиссия высказалась и о возможности совместных действий с Францией. Она считала, что поддерживать десант французский флот не будет, так как это бы означало начало войны с Советской Россией, да и первой она боевых действий не начнет. К докладу прилагался список судов с описанием их готовности, а он не внушал оптимизма. Из этого документа становилось ясно, что никаких реальных боевых действий эскадра вести не может.
Этот доклад был составлен 24 марта 1922 г., и копия с него стала доступна Е. А. Беренсу, а затем и советскому руководству[332]. Можно предположить, что источником информации мог стать либо его брат, командир эскадры М. А. Беренс, либо военно-морской агент во Франции В. И. Дмитриев.
15 марта 1922 г. Е. А. Беренс составил доклад помощнику главнокомандующего всеми Вооруженными силами Республики по морским делам о состоянии русских кораблей в Бизерте на основании информации, предоставленной бывшим военно-морским агентом во Франции В. И. Дмитриевым, в руках которого оказались копии с подлинных документов штаба Черноморского флота Врангеля. При этом он отмечал, что данные не вполне точны, но другими он не располагал[333]. Таким образом, связи Беренса среди офицеров флота, находившихся в эмиграции, помогали советскому военному руководству узнавать о состоянии русского флота во Франции и о возможностях его использования в борьбе с Советской Россией[334].
Е. А. Беренс также дал краткую справку о судьбе судов, попавших во Францию из Константинополя. По его информации, полученной от В. И. Дмитриева, французы уговорили П. Н. Врангеля подписать акт, в котором он передавал Франции все казенные суда в качестве залога, причитающегося французам за содержание армии Врангеля и ее эвакуацию (250 млн франков)[335]. При составлении акта оценку судов не проводили, поэтому указанная сумма являлась весьма приблизительной. Документ подписали П. Н. Врангель, товарищ министра иностранных дел Татищев с согласия посла во Франции В. А. Маклакова. Впоследствии эти лица ссылались на то, что они получили заверения французов о том, что суда продаваться не будут.
После поступления кораблей в распоряжение французских властей те предприняли попытки по их продаже. Так, была продана плавучая мастерская «Кронштадт» за 3 млн франков, и на эту сумму списан долг врангелевского правительства. Другие суда продавались по 300 тыс. франков. Французское правительство никаких прав за Врангелем с момента передачи судов в залог не признавало и распоряжалось всем имуществом самостоятельно. Частные суда почти все распродали их владельцы. Положение с кораблями добровольного флота обстояло еще хуже, поскольку его правление вообще не знало, что за ним числится. Копии списков судов Беренс послал также Советской делегации в Генуе. В 1922 г. он готовил материалы по флоту для Генуэзской конференции и присутствовал на ней в качестве эксперта.
7 июня 1923 г. Е. А. Беренс подготовил новое сообщение в оперативное управление Морского штаба Республики о состоянии эскадры в Бизерте на основании переписки с Парижем и Бизертой. По его сведениям, слухи о якобы готовящейся интервенции являются вымыслами «ретивых» русских эмигрантов. «Третьего дня [4 июня. — А. С.] получил оттуда письмо, от своего брата [М. А. Беренса. — А. С.], который этими судами командует, из которого видно, что там все тихо, абсолютно нет никаких приготовлений для каких бы то ни было передач судов или их деятельности вообще, а мне кажется, что без таких приготовлений с ними ничего сделать нельзя. <...> русская эмиграция (вернее, деятельная ее часть) увлекается теперь фантазиями, и в связи с кампанией против нас в Англии, и в расчете на болезнь В. И. Ленина строит фантастические планы, принимая свои пожелания за действительность и распуская всевозможные слухи, чем объясняется, вероятно, происхождение слухов, которые Вы меня просили проверить»[336]. Из этого письма явствует, что Е. А. Беренс имел переписку со своим братом и никакого секрета из этого не делал.
Поскольку Е. А. Беренс являлся активным сторонником возвращения кораблей бизер-тинской эскадры в Россию, то, когда решение вопроса вступило в завершающую фазу, его назначили в комиссию по оценке годности судов, находившихся в Бизерте, к переходу в Советскую Россию. В это время он находился в Лондоне и, получив приказ, выехал в Париж.
Комиссия по оценке сохранности кораблей работала в Бизерте с 28 декабря 1924 по 6 января 1925 г. Кроме Беренса, в ее состав входили: генерал-лейтенант, академик А. Н. Крылов (председатель), помощник начальника отдела подводного плавания Технического управления РККФ А. А. Иконников, инженеры-механики П. Ю. Орас и Ведерников.
На время работы комиссии брат Е. А. Беренса Михаил Андреевич, командующий эскадрой, покинул Бизерту, и личная встреча братьев не состоялась. Исследователь истории пребывания русской эскадры за рубежом Н. А. Кузнецов отъезд М. А. Беренса связывает с тем, что он не хотел «компрометировать родного брата, которому предстояло возвращаться в страну, где свирепствовал чекистский террор»[337]. Дело заключалось в том, что Е. А. Беренс и не скрывал своих связей с эмиграцией, и в том числе переписку с братом. Свирепствование чекистского террора в 1924 г. следует отнести к неосведомленности автора.
Еще до начала работы комиссии с 4 по 12 ноября 1924 г. русский личный состав на кораблях заменили французскими сторожами, в обязанность которых входило следить за их сохранностью. При передаче были составлены акты, каюты опечатаны. Личный состав перевели в казармы, часть уехала во Францию, где найти работу оказалось трудно[338].
Несмотря на сжатые сроки работы, комиссия отнеслась крайне ответственно к порученному ей делу. «А. Н. Крылов, лазая всюду, сам в рабочем платье и выстукивая сам все молотком, совершенно загонял молодого французского корабельного инженера. <...> Французы все охают от нашей неутомимости, никаких инцидентов не было», — писал Беренс[339].
В результате осмотра кораблей эскадры для возвращения в Советскую Россию наметили линкор, крейсер, 6 эсминцев типа «Новик», 4 подводные лодки. Остальные суда рекомендовалось пустить на слом.
Состояние кораблей, увиденное членами делегации, не внушало оптимизма. Вот что по этому поводу писал Е. А. Беренс в докладе начальнику и комиссару Морских сил В. И. Зофу 4 января 1925 г.: «Суда, в отношении их внешности, все в ужасном виде, все, что можно заржаветь и быть легко попорчено — поржавлено и поломано, во внутренних помещениях, в общем, то же самое, что же касается корпусов и механизмов, то тут судить трудно, после такого беглого осмотра. Затем заметна разница в состоянии в особенности мелких судов; три «Новика» в приличном виде и даже с исправной артиллерией и [торпедными] аппаратами, другие же два и строившийся «Цериго» — плохи, и их придется капитально ремонтировать. Линкор, за исключением верхних надстроек и шлюпок, видимо, хорош, артиллерия в башнях закрыта после смазки, и французы говорят, что из пушек можно стрелять хоть сейчас; в каком виде трубопроводы и вообще проводки на судах, сказать трудно, они требуют более тщательного осмотра, на который у нас нет ни людей, ни средств»[340].
Подтверждение этому докладу имеется в «Письме неустановленного лица к неустановленному адресату, посвященном пребыванию в Бизерте советской технической комиссии», которое было написано в Париже 11 января 1925 г.[341] Скорее всего, оно вышло из-под пера Е. А. Беренса, после того как он возвратился из Бизерты в Париж. Об этом свидетельствуют смысловые, а иногда и почти текстуальные совпадения с докладом В. И. Зофу от 4 января 1925 г. Кому было адресовано письмо, пока неясно, поскольку оно начиналось с безличного обращения «Дорогой товарищ». Такое обращение встречается в ряде документов того времени. Скорее всего, имелся в виду кто-то из высших руководителей РСФСР. В докладе дана достаточно реалистичная оценка состояния судов. Так, в нем говорилось, что суда могут быть доставлены в Россию только на буксире. При этом на приведение их в состояние, годное для буксировки, требовалось 50 тыс. золотых рублей, а для приведения в боевую готовность еще 10–15 млн золотых рублей.
К тому же в докладе от 11 января поднимался вопрос о снарядах, хранившихся на линкоре «Генерал Алексеев» и крейсере «Генерал Корнилов», а также на берегу. Этот вопрос в письме к Зофу не ставился. При этом автор ссылается на директиву Генриха Григорьевича Ягоды (с 1923 г. — второй заместитель председателя ОГПУ) о необходимости выбросить все снаряды в море, чтобы не подвергать опасности корабли. Этому не вполне реалистичному плану автор доклада предложил два альтернативных варианта. Согласно первому, следовало произвести ревизию всех артиллерийских погребов, обследовать сами снаряды и определить степень безопасности при переходе кораблей с таким грузом. Второй вариант предполагал перегрузить боезапас с кораблей на специально для этого предназначенное судно. В этом документе вызывает сомнение вопрос о количестве снарядов. Пишется, что их было около 100 тысяч. Такого количества боеприпасов на линкоре и крейсере быть не могло. Скорее всего, это опечатка. При этом стоимость перевозки могла превзойти стоимость самих снарядов. Однако этот вопрос автор передавал на решение морского ведомства. Самым лучшим решением проблемы он считал скорейшую передачу кораблей СССР и укомплектование их русским экипажем.
По впечатлениям Е. А. Беренса, которые он получил после возвращения в Париж, передача судов французами СССР откладывалась на неопределенный срок. В связи с этим он обращался к своему корреспонденту с просьбой о распоряжении относительно своей судьбы. Поскольку он как военно-морской атташе назначался РВСР, то дальнейшие свои действия он согласовывал с этим органом.
В советском руководстве также не все соглашались с необходимостью добиваться получения этих кораблей Безертинской эскадры. Так, полпред во Франции Л. Б. Красин выступал против возвращения судов, считая это крайне затратным мероприятием[342]. Ведь их следовало сначала привести в вид, пригодный для буксировки, поскольку самостоятельно они двигаться не могли, а французы даже не брались оценить стоимость этих работ[343]. К тому же сама буксировка из Туниса до одного из Черноморских портов являлась крайне сложным мероприятием из-за дальности перехода. Затем, после возвращения судов в СССР, предстоял дорогостоящий капитальный ремонт.
В то же время морское командование считало, что строить новые корабли обойдется гораздо дороже и в докладе председателю РВСР М. В. Фрунзе от 4 февраля 1925 г. настаивало на возвращении судов Безертинской эскадры[344]. Вместе с тем в докладах М. В. Фрунзе, поданных в марте и сентябре 1925 г., Е. А. Беренс писал: «...не вижу пока никаких реальных данных к скорому получению судов»[345].
Однако передача намеченных судов так и не состоялась[346]. Причина крылась в неурегулированности проблем с долгами между СССР и Францией, а также с тем, что суда русской эскадры были переданы Врангелем Франции в качестве обеспечения содержания армии и флота, а также в отрицательном отношении причерноморских и прибалтийских стран к усилению флота СССР[347].
В 1923 г. Англия, США и Канада заявили о своих правах на о. Врангеля[348]. В улаживании этой проблемы есть и несомненный вклад Е. А. Беренса. Проживавший в это время на юге Франции и занимавшийся фермерством известный исследователь Севера капитан 1-го ранга Б. А. Вилькицкий обратился к Е. А. Беренсу с предложением обосновать русские права на этот остров. По его информации, Вилькицкий также имел намерение подать прошение на предоставление гражданства СССР. По предложению Лондонской организации Центросоюза (кооперативная организация, осуществлявшая торговые связи Англии с Советской Россией), Вилькицкий согласился участвовать в проводке Северным морским путем нескольких речных судов на Енисей[349]. В связи с инициативами Вилькицкого 20 июня и 2 августа Е. А. Беренс обращался к председателю РВСР Л. Д. Троцкому, предлагая вызвать его в Москву, если в этом имелась необходимость. На письме от 2 августа есть резолюция: «Я бы не возражал»[350].
Письма Е. А. Беренса имели результат, поскольку советская пограничная флотилия в Архангельске получила приказ об оказании помощи отряду Б. А. Вилькицкого[351]. 28 августа 1923 г. помощник Главкома по морским делам Э. С. Панцержанский составил доклад о вызове последнего в Москву[352]. По просьбе советских властей Вилькицкий в 1923, 1924 гг. участвовал еще в проводке двух караванов торговых судов по Карскому морю от Архангельска до устья рек Сибири. После этого он возвратился в Лондон.
В Англии Б. А. Вилькицкий составил отзыв на проект организации Северного морского пути, разработанный акционерным обществом «Синдикат коммерсантов и промышленников». В докладе, датированном 31 октября 1923 г., он подробно разобрал представленные предложения и пришел к выводу, что они не выгодны для России[353]. Однако на родину Вилькицкий так и не вернулся и умер в эмиграции в 1961 г. Бельгии. И только в 1996 г. его прах перевезли в Россию и перезахоронили на Смоленском кладбище Санкт-Петербурга.
Как мы видим, Е. А. Беренс старался привлечь некоторых эмигрантов для работы на благо России. Так, он получал интересующую его информацию о русской эскадре в Бизерте от бывшего русского военно-морского агента во Франции В. И. Дмитриева и лейтенанта флота А. А. Абаза, который боролся с советской властью во время Гражданской войны[354].
Занимался Е. А. Беренс и заказами по морскому ведомству в Германии. Так, в письме от 11 сентября 1923 г. он пишет, что германское адмиралтейство предпочитало иметь дело с русскими военными, чем с Внешторгом, который был чрезмерно болтлив, а это вредило Германии из-за санкций Версальского договора и Рурского кризиса. По его мнению: «В Германии, как я уже писал, можно сделать гораздо больше, чем делается до сих пор, но только не надо все сводить к фунтам и шиллингам, как у нас замечается за последнее время»[355]. Весьма ценное замечание дипломата, умевшего устанавливать личные отношения и благодаря этому получать нужную информацию и добиваться поставленных целей.
Следует заметить, что за разнообразными служебными делами Е. А. Беренс не забывал и о товарищах по службе. Так, 9 июля 1923 г. в письме к помощнику Главкома по морским делам он просил узнать о судьбе вдовы Н. Н. Веселаго, служившего в его штабе и умершего от тифа на Волге, а также подробности смерти военмора Г. А. Хоменко где-то на Амуре. Мать Веселаго благодарила Беренса за сведения о сыне и просила узнать фамилии врача и медсестры, присутствовавших при его кончине[356]. В ответе о судьбе Хоменко говорилось, что он умер в Хабаровске и похоронен на морском кладбище[357].
Е. А. Беренс также участвовал в Лозаннской конференции, проходившей с перерывом с 20 июня 1922 по 24 июля 1923 г., рассматривавшей вопрос о режиме Черноморских проливов. На ней эксперты Беренс и Б. М. Шапошников отстаивали интересы Советской России, которая требовала гарантий от нападения с суши и с моря в районе проливов. Несмотря на то, что далеко не все устраивало советское правительство в представленном договоре, оно пошло на подписание Конвенции о проливах 14 августа 1923 г.[358]
Не меньшие баталии развернулись на Римской конференции, которая проходила 14–28 февраля 1924 г. по ограничению морских вооружений. 2 февраля Политбюро приняло решение о посылке Е. А. Беренса на конференцию в качестве эксперта. Но, как обычно, началась неразбериха с командировочными. Как уже отмечалось, конференция началась 14 февраля, а межведомственная переписка о выделении денег эксперту продолжалась с 14 февраля по 5 мая 1924 г. Судя по переписке, в Риме денег Беренс так и не получил. Причитающиеся ему средства он просил выдать по возвращении в Москву[359].
На Римской конференции в задачу Е. А. Беренса входило отстаивать предложение СССР о необходимости иметь флот водоизмещением максимум 490 тыс. т, а минимум в 280 тыс. т. Ему также поручалось добиваться возвращения русских кораблей из Бизерты и Англии. Борьба, которую вел Беренс, отстаивая интересы СССР, не дала результатов. Цифры тоннажа для советского флота конференция отклонила. Вместе с тем Советская Россия, участвуя в международной конференции, заявила, чего она хочет добиваться. Римская конференция являлась конференцией экспертов 15 стран с разными по мощности флотами, а потому договориться о чем-то реальном не представлялось возможным. По мнению Беренса, состоявшийся обмен мнениями не мог привести к реальным результатам, но дал возможность участникам познакомиться с потребностями друг друга[360].
В деятельности Е. А. Беренса за границей некоторые историки усматривают сомнительную роль. Так, С. Т. Минаков в своих книгах о советской военной элите, на основании мемуаров И. В. Гессена, пишет о том, что, по рассказу А. И. Гучкова, к нему (Гучкову) приезжал один из его сотрудников по Временному правительству, «осведомленный немец», для переговоров по поручению Л. Д. Троцкого о возвращении на родину (правда, его фамилию Гессену он не назвал). Приведем эту цитату: «Так, под 30 ноября 1923 г. записано следующее: «Гучков сам рассказывал мне, что к нему приезжал один из его наиболее видных и ответственных сотрудников по военному министерству (Временного правительства) для переговоров о возвращении на родину. Вслед за этим пришлось видеть письмо Троцкого к упомянутому сановнику, письмо, в котором Троцкий предлагал ему вернуться в Россию, оборвав переговоры с эмиграцией»[361]. В экземпляре неопубликованной рукописи мемуаров Гессена фраза, якобы принадлежавшая Троцкому, имеет продолжение: «...тем более что они никаких конкретных предложений Вам не сделали»[362]. И там же имеется запись о том, что «миссия высокого сановника сохранялась в глубокой тайне»[363]. В то же время ничего об «осведомленном немце» в приведенном отрывке не говорится. О нем Гучков упомянул на заседании Русского национального комитета 29 февраля 1924 г. в своем сообщении об информации из России[364].
В свою очередь С. Т. Минаков считает, что этим немцем мог быть Е. А. Беренс, германофил по убеждениям. Это заключение делается на основании допроса А. В. Колчака в Иркутске, в котором адмирал дал характеристику Беренса как сторонника союза с Германией и убежденного германофила[365].
Следует также отметить, что в то время, когда А. И. Гучков возглавлял Военное и морское министерство, Е. А. Беренс состоял военно-морским агентом в Италии и возвратился в Россию в июне 1917 г. В это время военный и морской министр находился в отставке в результате апрельского политического кризиса 1917 г. Следовательно, говорить о том, что Беренс являлся близким сотрудником Гучкова, не приходится.
Весьма сомнительным выглядит и пассаж с письмом Л. Д. Троцкого к А. И. Гучкову о возвращении последнего в Россию, даже если это был предлог для переговоров. И далее С. Т. Минаков сообщает малоправдоподобную историю: «Е. А. Беренс предложил свои услуги еще в начале июня 1923 г., в разгар англо-русского конфликта, направив письмо в Политбюро ЦК. Письмо дважды обсуждалось на заседании ЦК: 9 июня и 13 августа 1923 г., но воспользоваться услугами Беренса решено было, по предложению Л. Троцкого, только на заседании Политбюро ЦК 21 сентября 1923 г. Следовательно, сама поездка Е. А. Беренса состоялась после 21 сентября, а возвратился он обратно до 30 ноября 1923 г.»[366]. При этом автор ссылается на статью Н. Пятницкого «Эволюция красной военной доктрины (1917–1937)» (Военная мысль в изгнании. Творчество русской военной эмиграции. М., 1999, С. 292). Ничего подобного на этой и других страницах этой статьи мне обнаружить не удалось.
В одном из писем Е. А. Беренса от 22 сентября 1923 г. есть глухое упоминание о том, что 9–10 сентября он находился в Берлине по поручению РВСР[367]. В письме от 11 сентября речь идет о немецких заказах по морскому ведомству и упоминается о его пребывании в Берлине 18 августа 1923 г.[368] Однако делать какие-либо выводы из этих глухих сообщений не представляется возможным.
По утверждению С. Т. Минакова, речь шла не столько о возвращении А. И. Гучкова в Россию, сколько о переговорах с якобы обладавшей большими связями в военно-политических кругах западных стран группой Гучкова для прохода частей Красной армии через Польшу в преддверии «немецкого Октября» 1923 г. Эта информация взята Минаковым из книги В. И. Пятницкого, который также не делает ссылку на источник информации[369]. Пока нет достоверных данных о влиянии «кружка Гучкова» на политиков западных стран. Да и само понятие «кружок Гучкова» нуждается в детализации.
Поскольку «немецкий Октябрь» не состоялся, то Л. Д. Троцкий якобы отправил своему посланцу шифровку, в которой просил представить переговоры как частную инициативу самого Е. А. Беренса. В свою очередь тот будто бы показал ее, по рассказу Гессена, Гучкову[370]. Вместе с тем в цитируемом отрывке у И. В. Гессена ничего подобного нет. В действительности у Гессена речь шла о письме, в котором А. И. Гучков приглашался приехать в Россию[371].
Информация о переговорах с кружком А. И. Гучкова и с шифровкой Л. Д. Троцкого взята из книги В. И. Пятницкого, а эпизод о переговорах Е. А. Беренса с «кружком Гучкова» о возможности прохода частей Красной армии через Польшу дается по мемуарам И. В. Гессена, хотя ссылки на них и не приводятся. Таким образом, достоверных источников, которые говорили бы о встречах Беренса с Гучковым, пока в нашем распоряжении не имеется, а мемуары Гессена таковым признать нельзя.
22 марта 1924 г. Е. А. Беренс назначается военно-морским атташе в Англии[372]. В связи с этим возник вопрос о его звании. В РККФ он числился старшим флагманом, что соответствовало вице-адмиралу. Однако в английском адмиралтействе считали, что такое высокое звание не подходит для атташе, и предлагали именовать его контрадмиралом. В конце концов советское командование согласилось и установило для Беренса с 13 августа 1924 г. чин младшего флагмана, что соответствовало контрадмиралу. Чтобы не затягивать время, форму для участия в официальных приемах ему разрешили заказать на месте[373].
Следует отметить, что форма одежды на официальных приемах играла немаловажную роль. Так, близкий к английскому королю человек передавал Е. А. Беренсу впечатление, которое осталось у монарха от встречи с советской делегацией: «король нашел Раковского [полномочный представитель СССР в Англии. — А. С.] очень интересным по наружности и высказал мнение, что он должно быть очень умный; затем он нашел, что все были скверно одеты, сделав исключение лишь для меня [Беренса. — А. С.]. Перед этим приемом король очень волновался и «боялся» нас»[374].
Установление дипломатических отношений между СССР и Англией поставило вопрос о размещении советского посольства. Прежнее здание Российского посольства, которое занимал бывший временный поверенный Е. С. Саблин, на законных основаниях перешло к СССР, поскольку контракт на здание был подписан бывшим русским послом графом А. К. Бенкедорфом от имени русского правительства[375].
1924 г. для советской дипломатии стал решающим. Все началось с того, что 3 февраля лейбористское правительство Великобритании признало СССР. Однако приход к власти лейбористов не являлся для Е. А. Беренса предметом идеализации. Так, в подходе к морским вооружениям он не видел различия между ними и консерваторами. В то же время лейбористы увеличили расходы на морскую авиацию. Не ждал он от лейбористов больших перемен в экономике страны[376].
Шум, поднятый в буржуазной прессе по поводу признания СССР, Е. А. Беренс связывал с повышением престижа лейбористов и нарушением принципа святости долгов. К тому же консерваторы подозревали лейбористов в том, что, улучшив отношения с СССР, они затем займутся внутренними реформами, которых они боялись. Главная цель консерваторов, по его мнению, состояла в борьбе с социализмом в Великобритании, для чего вытаскивался такой агитационный хлам, как, например, социализация женщин[377]. Чтобы свалить лейбористов, они идут на объединение с либералами. Обратил Беренс внимание и на поворот тред-юнионов в сторону консерваторов. Он также считал маловероятным возвращение Дж. Н. Керзона на должность министра иностранных дел[378].
После признания Англией СССР последовали трудные переговоры о заключении общего и торгового соглашения. Беренс на них выступал в качестве эксперта советской делегации по морским вопросам. Для него РВС СССР разработал специальную инструкцию, которой ему следовало руководствоваться при защите интересов СССР. В частности, ему предписывалось отстаивать принадлежность о. Врангеля СССР, а также советские интересы в вопросе о территориальных водах. Беренсу предлагалось поставить вопрос о закрытии Балтийского и Черного морей для военных судов держав, не имеющих побережья в этих морях, и недопустимости устройства баз на побережье соседних с СССР государств. В дополнительной инструкции ему рекомендовалось поднять вопрос о компенсации за эсминцы «Спартак» и «Автротил», захваченные англичанами в 1918 г. и затем переданные Эстонии[379].
Камнем преткновения стали довоенные долги России. В этих условиях, хотя это и не являлось его прямой обязанностью, Е. А. Беренс приложил максимум усилий для разъяснения советской позиции английским финансовым и торгово-промышленным кругам. Так, на одном из обедов, где он встречался с представителями Ассоциации кредиторов России, которая выступала против предоставления Советской России займов и кредитов до тех пор, пока не выплачены долги. В связи с этим ему пришлось долго и терпеливо «в тысячу первый раз вдалбливать в их головы нашу точку зрения»[380]. В результате сошлись на том, что стороны будут заниматься проверкой взаимных претензий.
Анализируя сложное экономическое положение Англии, Е. А. Беренс приходил к выводу, что на данном этапе правительство не будет ввязываться в крупные военные авантюры, поскольку они ведут к значительным финансовым расходам, хотя мелких трат он и не исключал. Не укрылась от его взгляда и близость английских тред-юнионов к консерваторам. Он также отметил, что трудность переговоров с любым английским правительством зависит от связи советского правительства с III Интернационалом. В связи с этим Беренс сообщал о беседе с майором Томлинсом из английской разведки, занимавшимся влиянием III Интернационала на внутреннюю обстановку в стране. Так вот он предсказал будущую победу консерваторов, исходя из того, что недовольство лейбористами росло в различных слоях общества[381].
В работу военно-морского атташе входило и получение закрытых сведений. Следует отметить, что Е. А. Беренс никогда не раскрывал имена своих собеседников в ходе конфиденциальных встреч, даже в переписке с Председателем РВСР. Во время одной из бесед со своим английским информатором он узнал о переговорах Турции с Румынией. В результате, Турция обещала ей предоставить в случае нападения СССР помощь флотом и 250 тыс. армией при условии нейтралитета со стороны Греции. В то же время английские финансовые круги, которые вели переговоры о займах с СССР, во время визита румынского короля в Англию рекомендовали Румынии вести себя спокойнее и не провоцировать Советскую Россию на выступление.
От своего собеседника Е. А. Беренс получил и сведения о ближайших планах Турции по перевооружению. В них входили: ремонт в Англии крейсера «Гёбен», постройка 6 подводных лодок, переделка трех пароходов под минные заградители, строительство трех минных крейсеров и заказ в Англии 5000 мин заграждения, а также 200 аэропланов во Франции. Собеседник обещал достать документацию по заказам, а Беренс в течение 24 часов ее перефотографировать[382]. В этом письме военно-морской атташе четко уловил разворот внешней политики Турции в сторону Англии, который обозначился еще во время Лозаннской конференции, и отход от дружественных отношений с Советской Россией, который наблюдался в начале 20-х гг.
Интересующую информацию Е. А. Беренс также получал на ежемесячных обедах военно-морских атташе в Англии. Так, например, шведского коллегу интересовал вопрос, связанный с переходом кораблей Безертин-ской эскадры в Балтийское море. На что Беренс заверил его, что она предназначалась для Черного моря. Американский атташе интересовался возможностью строительства в России больших кораблей. В свою очередь Беренс получил информацию о противовоздушной обороне корабля. Французский атташе, узнав, что коллега отправляется в Бизерту, дал рекомендации, с кем следует встретиться в Париже, и в свою очередь дал отрицательную характеристику состояния русских кораблей, что соответствовало действительности[383].
7 января 1925 г. приказом РВСР Е. А. Беренс назначался военно-морским агентом (атташе) по совместительству во Франции[384]. Однако реально он смог приступить к исполнению своих обязанностей позже, поскольку французское правительство отрицательно относилось к обмену военно-морскими агентами[385].
Крайне интересными являются и донесения Е. А. Беренса из Англии и Франции за 1923–1926 гг. для изучения международных отношений этого периода[386]. В этих документах он выступает в качестве настоящего профессионала своего дела. Беренс регулярно посылает в Москву подробные отчеты о состоянии дел в военно-морском флоте США, Англии, Франции, о вооружении и методах подготовки личного состава, о социально-экономическом и политическом положении в этих странах. Посылал он и развернутые отчеты о дебатах в конгрессе США, парламентских дебатах по финансированию военно-морских программ и формированию военно-морского бюджета и общего экономического состояния США, Англии и Франции[387].
Здесь следует отметить, что Е. А. Беренс очень быстро понял, что ведущие позиции в области морских вооружений переходят к США. Поэтому в своих донесениях он уделял много места усовершенствованию военно-морского дела в этой стране. Так, он составляет справку по бомбометанию по морским целям и донесение о попытках посадки сухопутного аэроплана на воду[388]. Много внимания уделялось им и развитию морской авиации[389]. Большое впечатление на него произвела серия линкоров «Колорадо», и он приводил их характеристики[390]. Обращал внимание Беренс и на успехи в разработке противовоздушной артиллерии. Высоко оценивал советский атташе и успехи, достигнутые США в разработке боевых отравляющих веществ, а также изобретение новых типов защитных масок. Особенно его впечатлила постановка химической завесы с аэропланов[391].
Вместе с тем Е. А. Беренс отмечал и наличие споров между США и Англией по поводу модернизации кораблей[392]. Такое усиление США привело советского военно-морского атташе к мысли о необходимости налаживания отношений с морским атташе США в Англии. В связи с этим он наносит визит американскому коллеге и дарит ему книгу по метеорологии Карского и Сибирского морей[393].
Помимо отслеживания развития флота в США Е. А. Беренс не оставлял своим вниманием и Англию. Так, он сообщал об объезде английской военной миссией побережья Финляндии, с целью изучения способов его обороны и обучения этому финнов[394].
Привлекло внимание Е. А. Беренса и пребывание в течение 10 дней в Лондоне польской делегации во главе с адмиралами Порембским и Клочковским для осмотра выставки кораблей. В действительности она занималась разработкой программ по строительству польского флота и проектом базы флота в Данцинге[395]. Отмечал он и рост расходов на морскую авиацию в Англии[396]. В одном из донесений он сообщал о собрании в королевском артиллерийском обществе, где прозвучал доклад «Проблемы танков»[397].
Отслеживал Е. А. Беренс и статьи в английской печати — не только по военно-морским вопросам, но и по проблемам, касающимся России. Так, английская печать следила за возрождением советского флота и принятием судостроительных программ. Высказывала свою реакцию на поход советского судна «Воровский» из Архангельска во Владивосток[398]. Ряд статей в английской печати рассказывал о развитии РККА. Высоко оценивалась постановка танкового и газового дела.
Не обходил Беренс вниманием и статьи бывших царских генералов о Красной армии, оценивавших советскую военную литературу. Всю ту информацию, которая давала английская пресса о флоте советской России, он доводил до военного руководства страны[399].
Пресекал Е. А. Беренс и различные аферы со стороны английских бизнесменов. Так, в 1926 г. два проходимца предложили советскому правительству продать несколько военных судов, якобы совершенно исправных; в действительности они были списаны Адмиралтейством как предназначенные на слом. Информация, предоставленная военно-морским атташе, позволила советскому военно-морскому командованию предотвратить эту сделку[400].
О ценности отчетов Е. А. Беренса можно судить и по тому, что некоторые из них публиковались в Морском сборнике, как, например, «Программа судостроения в Англии»[401]. В нем он описал дебаты в парламенте, связанные с судостроительной программой консерваторов, пришедших в 1924 г. на смену лейбористам. Перед тем как рассказать о том, как проходили дебаты, он дал краткий обзор экономического состояния страны и увязал его с британской морской политикой.
После Первой мировой войны в европейских водах у Британии соперников, располагавших серьезными морскими силами, по мнению Беренса, не имелось. Однако усиление США и Японии, борьба за Китай заставили Адмиралтейство Великобритании перенести акцент на Тихоокеанский театр, начав строительство военно-морской базы в Сингапуре. Для наблюдения за событиями в Мировом океане требовалось достаточное количество крейсеров[402]. Поэтому при обсуждении судостроительной программы вопрос о замене старых судов новыми встал особенно остро в связи с трудным экономическим состоянием страны[403]. Несмотря на острые дебаты в парламенте, судостроительную программу парламент принял.
В заключении статьи Е. А. Беренс дал свое отношение к парламентской демократии: «Во всем парламенте не найдется, может быть, и двух дюжин лиц, которые могли бы компетентно и действительно государственно решить вопрос, нужно ли сейчас строить суда и какие. Тем не менее все говорят и тратят уйму времени на рекламу самих себя, в зависимости от настроения своих избирателей. Такие вопросы, как данный, когда решение зависит от совокупности политики, стратегии, экономии, и в значительной степени — техники, может решать только тот или же те, кто имеет перед глазами всю картину. Парламент же ее не имеет и слишком на все смотрит с точки зрения борьбы политических партий»[404]. Возможно, что на такой оценке парламентской демократии сказалось наблюдение за прохождением морского бюджета в рейхстаге Германии, перед Первой мировой войной, а затем в парламенте Италии.
Пристально наблюдал Е. А. Беренс и за действиями Франции в Европе и Японии на Дальнем Востоке, умело связывая политические вопросы с военно-морскими. Докладывая о строительстве военно-морского флота Франции, он отметил тенденцию к строительству малых подводных лодок. Из 44 запланированных, на 1924–1928 гг. водоизмещение тридцати составляло по 1400, т. семи — по 1000 т, и только двух — по 3000 т.[405].
Помимо военной и дипломатической деятельности, Е. А. Беренс занимался и литературным трудом. Он писал статьи по военно-морской тематике, занимался переводами. Так, ему принадлежит перевод части воспоминаний А. Тирпица, опубликованных в 1920 г. в «Морском сборнике»[406], труда адмирала О. Гросса «Война на море 1914–1918» (Т. 1), увидевшего свет в 1921 г.[407], и У. Черчилля «Мировой кризис»[408].
В 1926 г., после недолгой военно-дипломатической работы, Е. А. Беренс возвращается в Москву и занимает должность для особых поручений при РВСР. В чем заключалась причина отзыва такого высококвалифицированного специалиста с военно-дипломатической службы — из-за отсутствия достоверных данных пока ответить трудно.
20 ноября 1927 г. был окончательно утвержден состав советской делегации на 4-ю сессию подготовительной комиссии Лиги Наций по сокращению и ограничению вооружений в Женеве во главе с М. М. Литвиновым. В ней Е. А. Беренс занял должность эксперта по морским вопросам. Сессия проходила с 30 ноября по 3 декабря 1927 г.[409]
После возвращения из Женевы Е. А. Беренс заболевает. В январе 1928 г. его помещают в военный госпиталь в Москве, где после двухмесячной тяжелой болезни (рак желудка) 7 апреля он умирает. Посетивший его еще 1 апреля В. Е. Егорьев (он заменил Беренса на переговорах в Женеве в качестве морского эксперта) писал, что тот интересовался работой на конференции и давал советы по ее ведению[410], что говорит о силе воли и твердости характера этого человека перед неизбежностью.
10 апреля 1928 г. Е. А. Беренса похоронили на Новодевичьем кладбище в Москве. В последующие годы его могила была утрачена. Ее восстановили в 1989 г., а в 2002 г. поставили памятник, воздав должную память морскому офицеру, в труднейших условиях исполнившему долг перед Родиной.
Подводя итог жизненного пути Е. А. Беренса, можно с уверенностью сказать, что смысл его жизни состоял в служении России. Наиболее ярко его талант проявился на военно-дипломатической службе. Получив назначение на должность военно-морского агента в Германии перед Первой мировой войной, он сделал максимально возможное для обеспечения русского военно-морского командования качественной и своевременной информацией о военно-экономическом и политическом состоянии Германии накануне войны.
Став во время Первой мировой войны военно-морским агентом в союзной Италии, Е. А. Беренс смог достаточно быстро разобраться во внутренней ситуации в стране и ее готовности к ведению полноценных боевых действий. Его донесения о состоянии итальянского флота, экономики и общества давали русскому военно-политическому руководству правдивую информацию о возможностях нового союзника.
Возвращение в июне 1917 г. в революционную Россию и назначение на ответственные должности в МГШ открывали перед ним новые горизонты. Однако полностью реализовать накопленный опыт ему так и не удалось, поскольку Временному правительству было не до решения военно-морских проблем.
Великая русская революция произвела тектонические сдвиги в обществе. На общественно-политическую арену вышли многомиллионные массы, никогда не принимавшие участия в политической борьбе и неискушенные в ней. Они надеялись на быстрое изменение своего положения, но не всегда понимали, как этого достигнуть в реальности. Одним из требований, выдвинутых, например, солдатами, и выраженных в приказе № 1 Петроградского совета, было уравнение в гражданских правах и запрещение грубого обращения с ними. Революция поставила перед представителями образованного общества вопрос, готово ли оно расстаться с бывшими у него привилегиями и помогать русскому народу своими знаниями не на словах, а на деле строить новую, доселе неведомую жизнь.
Герой нашего очерка капитан 1-го ранга Е. А. Беренс раньше многих своих сослуживцев понял, что вытащить Россию из трясины, в которую ее затащили прежние правящие классы, смогут не записные думские либеральные «балалайкины», показавшие свою полную непригодность в деле управления страной, а взявшие власть большевики. Опираясь на поддержку советов, они стали железной рукой наводить порядок, постепенно вводя жесткую дисциплину во всех сферах жизни. Те, кто понял это, стали помогать им в строительстве новой армии и флота. Надо сразу сказать, что эти люди не были большевиками, да и не вникали в их учение. Прежде всего, они являлись государственниками, выступая против распада России и порабощения ее внешними силами.
Немногие из высших офицеров флота пошли на службу советской власти. Люди, которые раньше считались товарищами и сослуживцами, отвернулись от Е. А. Беренса — что, конечно, стало для него моральной травмой. Не менее болезненно он переживал и заключение Брестского мира со вчерашним врагом, и разрыв с союзниками. Однако, в отличие от других сослуживцев, он смог трезво оценить сложившуюся ситуацию и пришел к выводу о невозможности продолжать войну ввиду полного паралича армии и флота. Не всегда гладко складывались у него отношения и с комиссарами. Для офицеров, особенно высокопоставленных, считалось унизительным подчиняться матросам, которые по своим знаниям и опыту не могли сравняться с теми, кого они контролировали.
Встав во главе МГШ, Е. А. Беренс приложил максимум энергии для сохранения военно-морской разведки, которая, по мнению Высшей морской коллегии, руководившей в то время флотом, отжила свой век, но, к сожалению, отстоять свою точку зрения о нужности этой структуры ему не удалось.
Перевод Балтийского флота из Гельсингфорса в Кронштадт и Петроград в условиях зимнего времени стал большим испытанием для МГШ и командования Балтийского флота. Несмотря на всю трагичность обстановки, в связи с подписанием Брестского мира, начальник МГШ продолжал неуклонно поддерживать Советское правительство.
На долю начальника МГШ выпала и трудная для моряка задача по подготовке директивы по потоплению части кораблей Черноморского флота летом 1918 г., чтобы они не попали в руки к немцам. На Балтике в это же время ему пришлось противостоять требованиям германского командования о выдаче карт минных полей. В данном случае твердая позиция Е. А. Беренса подкреплялась и решимостью советского военно-политического руководства, понимавшего, что карты минных полей в руках германского флота могут открыть ему дорогу в Кронштадт и Петроград. В результате сложной политико-дипломатической борьбы карты минных полей остались в руках советского командования.
Одним из шагов Е. А. Беренса, направленных на улучшение положения высшего комсостава флота, стало создание Морской исторической комиссии по изучению опыта Первой мировой войны на море, что спасло многих из высокопоставленных офицеров флота, служивших в этой комиссии, от голода.
Серьезные морально-нравственные испытания выпали на долю Беренса в связи с «Делом Генмора». Однако и это столкновение с революционным правосудием он выдержал. В немалой степени это произошло благодаря поддержке председателя РВСР Л. Д. Троцкого и его заместителя Э. М. Склянского и при содействии комиссара МГШ Л. М. Рейснер и вернувшегося к тому времени из английского плена Ф. Ф. Раскольникова.
30 апреля 1920 г. после смерти командующего всеми морскими силами Республики адмирала В. М. Альтфатера на его место назначается Е. А. Беренс. Главной задачей для него в это время становится укрепление озерных и речных флотилий, с чем он довольно успешно справился.
Летом 1920 г. совместно со своим сослуживцем Н. И. Игнатьевым во время советско-польской войны Е. А. Беренс выступил с обращением к морским офицерам встать на защиту Родины от польских захватчиков, несмотря на расхождения и обиды, которые имелись между ними и советской властью.
Следующим этапом в служебной деятельности Е. А. Беренса стал переход в 1920 г. на военно-дипломатическую работу. Чем он, собственно, и занимался, будучи военно-морским агентом (аташе) с 1910 по 1917 гг.
В 1920 г. Е. А. Беренс становится сначала членом делегации по переговорам о перемирии с Финляндией, а затем экспертом советской делегации на переговорах о мире. Во время переговоров он приложил максимум энергии, выдержки и такта для отстаивания интересов России как от неумеренных финляндских притязаний, так и от надежд революционных романтиков на отсутствие национализма у рабочего класса Финляндии. Несмотря на все усилия со стороны Беренса и наркома иностранных дел Г. В. Чичерина, передача района Печенги Финляндии все-таки состоялась, но это было политическое решение советского руководства в результате неблагоприятной международной и внутриполитической обстановки.
В последующие годы Е. А. Беренс, находясь на военно-дипломатической работе, принимал участие в Генуэзской, Лозаннской, Римской конференциях в качестве эксперта, умело защищая интересы Советской России. В дальнейшем он являлся военно-морским атташе в Англии и по совместительству во Франции, поставляя ценную информацию о флотах, общественно-политической, экономической обстановке в странах пребывания. Следует также отметить, что по возможности он привлекал к работе на Россию ряд эмигрантов, как, например, это было с известным исследователем Арктики Б. А. Вилькицким или с бывшим русским военно-морским агентом во Франции В. И. Дмитриевым и лейтенантом морского флота А. А. Абаза.
Рассмотрев жизненный путь Е. А. Беренса, можно достаточно определенно сказать, что на службе у Советского государства находился высокообразованный военный моряк, умелый организатор, опытный дипломат, с блеском защищавший интересы своей страны, человек с прямым и твердым характером и в то же время чрезвычайно тактичный. Он был хорошим товарищем в личных отношениях.
На сегодняшний день, по состоянию имеющихся в нашем распоряжении источников можно сказать, что Е. А. Беренс вполне осознанно, добросовестно и честно служил новой власти, видя в ней защитницу национальных интересов России, не входя в идеологическую составляющую нового государства. Главным для него было служение России, ее народу. В этом состоял смысл его жизни.