Длительное время история гражданских войн в Риме представлялась, прежде всего, как борьба и взаимодействие выдающихся исторических личностей — Мария, Суллы, Помпея, Цезаря и др. на фоне глобального противостояния между сенатской аристократией и плебсом. В XVIII веке в научный оборот приходит термин «оптиматы», обозначающий правящую партию консервативной аристократии, господствовавшую в сенате и защищавшую существовавший порядок, а со времен Б. Г. Нибура и В. Друманна появляется и понятие «народная партия» или «партия популяров». Окончательно эта «двухпартийная схема» вошла в науку с выходом «Римской истории» Т. Моммзена.

«Двухпартийная схема» была несравненным шагом вперед по сравнению с прежними походами. Причинами обоснования подобной концепции было не только развитие собственно науки об античности и известное усиление существовавших и ранее модернизаторских тенденций, но и изменение политических реалий и появление политических объединений, по типу близких к современным партиям[154]. Последующая историография будет неоднократно отмечать влияние на Т. Моммзена его собственного парламентского опыта, равно как и изучения практики британского парламента с его борьбой вигов и тори (либералов и консерваторов) и зарождения партийной жизни собственно в Германии, где также столкнулись либеральные и консервативные силы[155].

Согласно Т. Моммзену, всю политическую жизнь Рима в период от Гракхов до Цезаря можно рассматривать как противостояние двух больших партий: оптиматов (консервативной, аристократической партии) и популяров (партии народа, демократов)[156].

Именно Т. Моммзен создает «магистральную схему» этой борьбы: первое выступление популяров при Гракхах и его разгром[157], возрождение движения после кризиса Югуртинской и Кимврской войн и «диктатура» Мария и популяров[158] в 107–100 гг., закончившаяся после подавления движения Сатурнина; новый период борьбы партий после затишья 90-х гг. и тяжелейшей Союзнической войны, установление новой диктатуры популяров во главе с Марием, Цинной и Карбоном и полная победа оптиматов во главе с Суллой, репрессии которого уничтожили «народную партию»[159]  и, наконец, возрождение популяров после смерти Суллы (78 г.) в 70–60-е гг. и их путь к победе, завершившейся гражданской войной 49–45 гг., разгромом оптиматов[160], ликвидацией обеих партий, победой Цезаря и созданием Империи, что было спасением для римской цивилизации[161].

Концепция Т. Моммзена на самом деле оказывается значительно сложнее, чем считают некоторые из его сторонников и особенно — противников. Во-первых, немецкий историк отмечает особую сложность отношений между популярами и крупными военными лидерами — Марием, Цинной и Цезарем. Марий был военным вождем, главной опорой которого стала армия, а его «партия» объединяла не только популяров, но и всадников, «новых людей» и других представителей антисенатских сил, тогда как популяры играли роль идеологов движения[162], и хотя Марий во многом следовал по пути Гая Гракха, однако этот союз оказался весьма непрочным[163]. Цинна был долгое время связан с «партией капиталистов», т. е. всадников[164], и представляется скорее противником Суллы, нежели настоящим популяром[165]. Наконец, Юлий Цезарь был демократическим лидером в 70–60-е гг.[166], однако во время Галльских войн вокруг него объединились практически все антисенатские силы. Постепенно Цезарь перестает быть главой партии[167], превращаясь в общенародного монарха, а его отношения с популярами становятся все более сложными[168]. Во-вторых, Т. Моммзен признает существование сил, не вписывавшихся в «двухпартийную схему», каковыми, например, является так называемая «партия капиталистов» или «партия материальных интересов», игравшая центристскую роль в политике и защищавшая интересы делового мира[169], или движения различного рода радикальных сил (например, Клодия и Катилины), которых автор, явно модернизируя, именует анархистами[170]. Наконец, Т. Моммзен отмечает растяжимость грани между собственно оптиматами и популярами, когда переход из одной партии в другую означал лишь смену политической тактики[171], а также наличие политических лидеров (например, Помпея или Красса), идущих к личной власти путем лавирования между традиционными политическими силами[172].

Концепция «двухпартийной схемы» господствовала в зарубежной историографии вплоть до 20-30-х гг. XX века, сохранив известные позиции в дальнейшем и став особенно характерной для общих курсов и учебников. Впрочем, она подвергалась критике даже со стороны ее приверженцев, причем одним из самых слабых пунктов оказалась как раз теория единой «партии популяров». Критика шла по двум направлениям: во-первых, за популярами отрицалось качество единой «партии», во-вторых, многие ученые выступали против отождествления популяров и демократов[173].

Отмечалось, что античная «партия» была лишена многих атрибутов партии Нового и Новейшего времени — фиксированного членства, формы учета и программных документов. Кандидаты на выборах не являлись «партийными кандидатами», а баллотировались только от своего имени, тогда как римский сенат был аристократической корпорацией, связанной клановыми связями, а не «партийным» парламентом XVIII–XIX вв.

В начале XX века эти протесты приобрели качественный характер. На место теории Т. Моммзена приходит теория «личных партий» М. Гельцера и Ф. Мюнцера. В одной из своих ранних работ М. Гельцер отказался считать римских сенаторов и нобилитет единым социально-политическим целым и обнаружил среди них наличие слоев, имевших различную степень близости к политической власти, а следовательно, и разные уровни материального богатства и политического влияния[174].

Со времен появления этой работы в науке устанавливается четкое деление сенаторских семей на обычных сенаторов и нобилитет, потомков семей, достигших высшей магистратуры, консульства. В свою очередь, нобилитет можно разделить на две категории: первая из них включает относительно незнатные семьи, давшие лишь одного-двух консулов и быстро исчезнувшие из фаст, вторая состоит из аристократических кланов, регулярно дающих десятки консулов в разные периоды истории Рима[175].

Эта теория получила дальнейшее развитие в трудах другого ученого, Ф. Мюнцера, вероятно, крупнейшего просопографиста первой половины XX столетия, убедительно показавшего непрекращающуюся борьбу за власть между различными кланами и группировками знати, распространившуюся и на время Гракхов и Мария[176].

В 1921 г. в монографии «Caesar als Politiker und Staatsmann» М. Гельцер подробно высказал свою точку зрения относительно оптиматов и популяров, согласно которой оба термина можно применить только по отношению к конкретным политикам, но не в связи с политическими партиями или движениями. Сказанное особенно относится к популярам, которые, естественно, не могли считаться демократами и не стремились к каким-либо демократическим преобразованиям[177].

Теория М. Гельцера и Ф. Мюнцера одержала победу. Просопографические исследования стали неотъемлемой частью изучения гражданских войн и внесли множество существенных поправок. В 30–50-е гг. XX века новая «просопографическая теория» уже безраздельно господствовала в зарубежной историографии, а ученые этого периода (Г. Штрассбургер, Р. Сайм, А. Афцелиус, Л. Р. Тэйлор и др.)[178], наверное, наиболее полно и последовательно отказались от концепции Т. Моммзена.

Г. Штрассбургер подверг анализу собственно термины optimales и populäres и пришел к выводу о невозможности идентификации оптиматов и популяров с какими-либо политическими партиями, включая «партии» знати и народа[179]. Не обозначая политические сообщества, оба слова могут относиться только к отдельным лицам, проводящим в жизнь определенную политическую тактику[180]. Даже термин optimales является лишь неким собирательным понятием — впрочем, демонстрирующим известное внутреннее единство. Что касается понятия populäres, то у него не было даже этого. Еще более решительно, чем М. Гельцер, Г. Штрассбургер отрицает любое отождествление популяров и демократов[181].

Этому пути следует Р. Сайм, полностью отрицающий борьбу между оптиматами и популярами и ставящий на их место крупные политические группировки, создающиеся вокруг выдающихся лидеров. На место «партий» оптиматов и популяров приходят «личные партии» Гракхов, Мария, Суллы, Помпея, Цезаря и других политических руководителей. Эти группировки были весьма разнородными по составу и представляли собой аморфные и быстро распадающиеся личные клиенте-лы этих principes civitatis[182]. Оптиматы были своего рода конгломератом «личных партий», а популяры означали лишь отдельных политиков, объединенных тем, что они использовали для достижения своих целей (на самом деле — весьма различных) должность народного трибуна[183].

Несколько более осторожна позиция Л. Р. Тэйлор, считавшей возможным говорить о конфронтации оптиматов и популяров, лишь принимая во внимание личностный характер обеих группировок. И те, и другие были аристократами, оптиматы господствовали в сенате, а популяры, будучи отстранены от участия в управлении, использовали демагогию и критику существующей системы как орудия политической борьбы[184]. Почти все популяры были безразличны к демократическим преобразованиям и нуждам народа и преследовали собственные карьерные цели[185]. Наконец, и в той, и в другой «партии» решающее значение имели клановые и личные связи между знатными родами[186].

При всех различиях между взглядами этих ученых, можно отметить наличие общей позиции: все они отвергают факт существования в Риме двух борющихся политических партий, равно как и возможность «партийной политики» в античном мире. На их место ставятся всевозможные «малые», а иногда и крупные объединения, основанные, прежде всего, на родственных, клановых и клиентских связях, преимущественно личного характера. Термины optimales и populares не были обозначениями политических партий, являясь лишь собирательными понятиями, а популяры не представляли собой ни сторонников демократии, ни силу, противостоящую «партии знати».

Концепция М. Гельцера и Ф. Мюнцера продолжала преобладать и в дальнейших исследованиях. Вместе с тем, начиная с 60-х гг., появляется ряд работ, которые, находясь в русле теории «личных партий», пытались найти «золотую середину» между ней и традицией Т. Моммзена. Ж. Эллегуар указывает на невозможность обнаружить в древности какой-либо эквивалент современным партиям и считает, что основой создания политических объединений были личные связи и отношения. Впрочем, для создания этих группировок имели значение не только личностные факторы. Рассмотрев всевозможные типы политических союзов, от кратковременных предвыборных соглашений до устойчивых долговременных объединений, автор обнаруживает не только «клановую политику», но и политические интересы, базирующиеся на сословных и даже классовых факторах[187]. Ж. Эллегуар согласен, что организационная структура оптиматов чем-то напоминает партию Нового времени[188], однако продолжает сохранять традиционное отношение к популярам, видя в них лишь совокупность политических лидеров и группировок, характеризующихся определенным политическим стилем[189]. Римские популяры использовали поддержку народа в собственных целях, но не боролись за его интересы[190].

Сходные идеи содержатся в работах Х. Мейера, как в его фундаментальном труде «Res publica amissa» (1966), так и в большой статье «Populares» в энциклопедии Паули-Виссова, являющейся самым значительным конкретным исследованием по интересующей нас теме. Х. Мейер придерживается мнения, что политическая жизнь Рима в значительной степени определялась именно политическими факторами[191], а в олигархическом государстве, каким являлась Римская республика, «личное» и «политическое» были фактически неотделимы друг от друга[192].

Другим феноменом римского политического сознания эпохи гражданских войн было практически полное отсутствие программы преобразований у большей части (если не у всего) римского общества, включая популяров и другие круги оппозиции. Идеал общественного строя проецировался в прошлое, а res publica осознавалась как единственно возможный способ существования, альтернативой которому было не какое-либо иное политическое устройство, но полный распад государства и общества[193]. Именно из этого сформулированного Цицероном постулата исходили все противоборствующие силы, стремившиеся не к изменению существующей системы, но к поиску в ней своего места[194].

Все, сказанное выше, обусловило специфику римской политической и «партийной» жизни[195]. В обыденной повседневной политике действовало множество различного рода мелких «партий», пребывавших в хаотическом состоянии, создававшихся и распадавшихся в зависимости от конкретной ситуации[196]. В силу этого обстоятельства даже «партия оптиматов» могла возникать и исчезать, когда группа самых влиятельных членов сената (особенно в период кризиса) выступала как единый политический блок, в целом остававшийся весьма недолговечным и рыхлым[197]. Создание крупных «личных партий» характерно прежде всего для времен собственно гражданских войн, однако они существовали в течение очень недолгого времени.

Тему популяров Х. Мейер рассматривает в специальной статье. Автор признает наличие определенного политического стиля, характерного для этой группы политиков, выражавшегося в совокупности лозунгов, принципов организации, политических методов и направленности законодательства. Это не означает, что они были единой политической партией, а собственно термин popularis относится лишь к политику, пользующемуся этим набором методов и лозунгов. Объединенные единым политическим стилем, популяры были весьма разнородны по своим убеждениям: среди них были умеренные и радикалы, аристократы и выходцы из народа, беспринципные карьеристы и люди, более или менее искренне верившие в возможность демократических перемен[198].

Американский исследователь Б. Тваймен, на наш взгляд, очень удачно разделил сторонников «просопографического направления» на две школы. Первая из них, школа М. Гельцера, отличается готовностью отдавать дань старым теориям и представлениям, тогда как вторая, школа Ф. Мюнцера, практически отрицает роль собственно «политических» факторов в римской политике, объясняя историю гражданских войн столкновением личных и клановых интересов[199]. Второй подход доминировал в историографии 30-50-х гг. XX века, тогда как, начиная с 60-х гг., в науке преобладает подход М. Гельцера. Сам Б. Тваймен считает, что родовые клиентелы уже не играют никакой роли в политической жизни Рима эпохи Поздней Республики, а на их место пришли клиентелы нового типа, основанные на политической зависимости. Политик, претендующий на успех (хотел он того или нет), должен был привлекать на свою сторону народные массы, деловые круги и муниципальные элиты, а позже уже и вооруженные силы, и города Италии и провинций[200].

Начиная с 60-70-х гг. XX века, многие ученые пытаются примирить теорию Т. Моммзена и концепцию «личных партий» (А. Астин, Э. Бэдиан, Р. Броутон, Э. Габба, Э. Груэн и др.)[201].

Эта тенденция нашла свое отражение в двух крупнейших международных изданиях, «Aufstieg und Niedergang der Römishen Welt» и «Cambridge Ancient History». Мы остановимся на двух статьях из этих изданий, несомненно, носящих программно-установочный характер, а именно — на статье Р. Броутона в ANRW и на главе I второго издания CAH, написанной одним из редакторов 9 тома Э. Линтоттом[202].

Считая невозможным написание серьезного современного исследования без учета просопографического материала, Р Броутон предостерегает от того, чтобы считать этот метод универсальной отмычкой к решению любой конкретной проблемы. Люди из одного клана могли оказаться по разные стороны политических баррикад, а личные связи далеко не всегда определяли взгляды политика.

Э. Линтотт отмечает, что поддержка родственников, как правило, касалась ситуаций, когда под угрозой оказывалась личная безопасность человека (судебные процессы, разорение, угроза убийства и т. п.) и могла не распространяться на политические конфликты. Оба автора подчеркивают, что свои интересы имели не только отдельные политики или кланы, но и большие группы людей, объединенных по социальному признаку (всадники, плебс, армия, италийские союзники), а крупные политические конфликты имели в своей основе серьезные экономические и политические причины.

«Двухпартийная схема» весьма долго продержалась в советской историографии, основой для ее сохранения был марксистский тезис о борьбе между крупной и мелкой собственностью, красной нитью проходящий через общую концепцию римской истории. Теория борьбы оптиматов и популяров преобладала в исследованиях В. С. Сергеева и С. И. Ковалева[203]. Так, С. И. Ковалев видел в движении Гракхов первую попытку осуществить в Риме демократическую революцию[204]. Партийная борьба продолжалась в период Югуртинской и Кимврской войн[205] и завершилась в 100 г. разгромом Сатурнина и Главции[206].

Наиболее острым это противостояние становится в 80-е гг., когда борьба марианцев и Суллы перешла в кровопролитную гражданскую войну, закончившуюся сулланской диктатурой и полным разгромом демократических сил[207]. Возрождение популяров началось после отмены сулланской конституции в 70 г. и завершилось в период консульства Цезаря (59 г.) и трибуната Клодия (58 г.)[208]. Победа Цезаря отчасти была победой популяров, но ее итогом стала не демократия, а военная диктатура. Эта теория в основном перешла в последующую историографию, претерпев значительную эволюцию в исследованиях Н. А. Машкина, и была практически полностью отвергнута С. Л. Утченко.

Н. А. Машкин, вероятно, впервые в отечественной науке четко сформулировал тезис о том, что античная партия, не имевшая центрального аппарата, фиксированного членства и четкой программы, может именоваться «партией» лишь условно[209]. Кроме того, отечественный исследователь выделяет классический период борьбы оптиматов и популяров, считая таковым время Гракхов и Сатурнина, и последующий период, когда эта борьба тесно переплетается с другими линиями конфликта и, прежде всего — с противостоянием могущественных политических и военных лидеров[210].

С. Л. Утченко решительно отказывается от «двухпартийной теории». Он еще более последовательно отвергает возможность применения понятия «партия» к римским политическим группировкам и считает возможным признать лишь существование двух идейно-политических течений — консервативно-аристократического и демократического, — в рамках которых действовало множество «личных партий», основанных на фамильных и клиентских связях и прочих видах зависимости[211]. Подвергнув тщательному анализу сами термины «оптиматы» и «популяры», отечественный ученый приходит к выводу, что ни один из них не может быть обозначением политической партии. Термины не представляют собой противоположные понятия и обозначают лишь определенные типы политика, также не являющиеся альтернативными[212].

Заканчивая обзор историографии, мы можем определить круг вопросов, на которые попытаемся ответить. Существовали ли в Риме объединения, сходные с политическими партиями Нового времени, и, если нет, то что они из себя представляли? Можем ли мы признать, что в Риме боролись две политические партии, сената (нобилитета) и народа, и, если нет, то содержит ли «двухпартийная схема» какое-либо рациональное зерно? Преобладал ли в Риме принцип «личной партии» или объединения носили преимущественно политический характер? И, наконец, что обозначали термины optimales и populares, и можно ли говорить об их противопоставлении?

Данная глава, как и вся работа, посвящена лишь части этой темы, вопросу о populares, а потому мы рассмотрим некоторые конкретные вопросы, связанные именно с ними. Можно ли говорить о некоем едином стиле политики популяров, и в чем именно он состоял? Кто входил и кто не входил в число популяров, была ли у них общая политическая программа? Имеются ли у популяров признаки современной партии и, наконец, были ли они демократической оппозицией сенатской партии?

Анализируя термин populares, мы можем опереться на несколько серьезных терминологических исследований. Это статьи «Populäres» Х. Мейера, «Optimales» Г. Штрассбургера и соответствующие разделы в трудах Ж. Эллегуара и «Res publica amissa» Х. Мейера.

Слово popularis (populares) происходит от populus и, в отличие от optimales, используемого только как существительное, образует ряд производных: глагол populare (пассивная форма — populari), прилагательное popularis, наречие populariter и, наконец, существительное popularis, populares. Это обстоятельство дало основание С. Л. Утченко, очень полно исследовавшему оба термина, выдвинуть тезис о несопоставимости терминов optimales и populares, представляющийся нам достаточно искусственным[213]. На наш взгляд, тот факт, что от одного названия партии можно легко образовать прилагательное, а от другого нет, вовсе не исключает возможности их конфронтации[214].

Глагол populäre (активная форма) означает «угождать народу» (Cic. Ad Att., II, 20), а страдательная форма populari (Cic. Phil., I, 9, 21) — «быть угодным народу». Глагол очень редок, и, как и другие производные этого корня, используется только Цицероном, наследие которого, впрочем, составляет большую часть дошедшей до нас литературы эпохи гражданских войн. У Саллюстия слово populäres («популяры») не используется, но у него имеется противопоставление нобилитета и плебса (plebis vis) (Sall. Iug., 41) и даже слово pars («партия») применительно к народу.

Несколько необычно то, что понятие optimates встречается не только у Цицерона, но и у Веллея Патеркула (Vell., II, 3; 20; 40), Тита Ливия (Liv. Epit., 56; 79), Аскония Педиана (Asc., p. 21) и Светония (Suet. Iul., 1; 15; 19), тогда как термин populares (популяры) у этих авторов обычно не фигурирует. Заметим, однако, что упоминания optimates в литературе императорского времени не столь часты и почти исключительно зависят от соответствующих определений Цицерона (Cic. Pro Sest., 47, 101; 49, 104; De har. resp., 25, 54; Ad Att., VIII, 16 1–2; IX, 5; 9, 1; 9а, 5; 11, 2).

Интересно прилагательное popularis (-ia, — ium). Словарь И. Х. Дворецкого дает большое число хотя и различных, но близких по смыслу значений: 1. отечественный, местный, туземный; 2. народный, принадлежащий народу; 3. популярный, пользующийся народной любовью, преданный народу; 4. простонародный, простой. Если ограничить слово политическим смыслом, останутся два основных значения: 1. народный, принадлежащий народу и 2. популярный, угодный народу, приятный народу. Чаще всего оба смысла синонимичны, но иногда Цицерон весьма искусно разделяет «угодное народу» и «полезное для народа»[215].

Приведем несколько примеров. В 63 г. в речи «За Рабирия» Цицерон обрушивается с критикой на трибуна Т. Атия Лабиена, издевательски именуя его: Popularis vero tribunus pl. defensorque iuris et libertatis («Востину муж-популяр, защитник свободы и права»). Важнейшим принципом политики популяров была защита права гражданина апеллировать к народному собранию на смертный приговор. Предлагая казнить Рабирия и не дав ему эту возможность, Лабиен идет против принципов своей корпорации и не может считаться популяром, тогда как истинным популяром становится... сам Цицерон, защищающий жизнь и свободу подсудимого (Cic. Pro Rab., 4, 12).

Другой трибун 63 года, Сервилий Рулл, предложил «благоприятный для слуха» (iucun-dus) и «угодный народу» (popularis) аграрный закон, который на самом деле не мог принести людям никакого блага (neque vero illa popularia sunt existimanda), а потому Рулл не может быть «настоящим популяром» (Cic. De leg. agr., II, 4, 10). Наконец, в знаменитой речи «За Сестия» Цицерон противопоставляет Клодия великим популярам прошлого, Гракхам и Сатурнину. Последние часто предлагали законы, угодные народу, но противоречащие интересам государства, по-своему заботясь и о том, и о другом и пользуясь народной поддержкой. Напротив, Клодий не думает ни о благе Рима, ни о благе простых людей и опирается не на народ, отказавший ему в поддержке, а на банды наемников (Cic. Pro Sest., 48, 103, 106). Конечно, противопоставление «истинных» и «ложных» популяров в речах Цицерона часто носит демагогический характер, однако сам факт подобного разграничения имеет объективную основу.

В политическом словаре прилагательное popularis сочетается с большим числом абстрактных и конкретных понятий. Среди них есть общие — res, causa, vis, ratio, iactatio, и конкретные — petitio, verba, oratio, причем некоторые из них представляют особенный интерес. Следует отметить тот отрывок из трактата Цицерона «О государстве», где речь идет о демократии как форме государственного строя. «И вот, когда верховная власть находится в руках у одного человека, мы называем этого одного царем, а такое государственное устройство — царской властью. Когда она находится в руках у выборных, то говорят, что эта гражданская община управляется волей оптиматов (arbitrio optimatium). Народной же (civitas popularis) (ведь ее так и называют) является такая община, в которой все находится в руках народа» (Cic. De re p., I, 26, 42).

Тема государственного строя подробно разбиралась в нашей статье[216]. Сейчас отметим то, что civitas popularis означает демократическое государство, а в отрывке прослеживается четкое противопоставление популяров и оптиматов как демократов и сторонников олигархической (или аристократической) форм правления. Говоря о демократии, Цицерон имеет в виду Афины, самое демократическое общество древности с наиболее развитыми демократическими институтами (Ibid., I, 27, 43; 28, 44). Добавим, что оратор не считал демократией Рим, будучи создателем теории «смешанного строя» (Ibid., I, 29, 45).

Термины res, causa и ratio широко представлены в политическом словаре. Согласно Ж. Эллегуару, causa, слово, имеющее основное значение «причина», «мотив», в политическом словаре приобретает значение «интерес», а в юридической терминологии обозначает точку зрения, защищаемую в тяжбе, защиту одной из сторон и, наконец, собственно «сторону в деле», тем самым сближаясь со значением «партия»[217]. Как полагает Ж. Эллегуар, causa — это люди, которых интересует данный вопрос, и действия, предпринимаемые для его защиты[218]. Близким по значению оказывается слово res, часто синонимичное с opes и означающее «дело», в смысле некоего материального или идейного содержимого. Наконец, ratio, имеющее значение «счет», стало обозначать «расчет» и «политику», характерную для определенной группы. К этим обозначениям можно добавить via («путь», «дорога») и iactatio (одобрение).

Так, в VIII Филиппике Цицерон обвиняет Фуфия Калена в том, что его образ мысли (ratio) не характерен для популяров и их идеологии (Cic. Phil., VIII, 6), а в «Бруте» пишет о поддержке «дела популяров» (causa popularis) оратором Крассом (Cic. Brut., 43, 160). В речи «За Сестия» в знаменитой характеристике оптиматов он говорит «о пути и способах заниматься государственными делами» (via et ratio rei publicae capessendae), а в IV Катилинарии замечает, что Цезарь и его сторонники «идут по пути популяров» (via popularia) (Cic. Cat., IV, 5, 10).

Приведенные выше примеры показывают, что у популяров есть свои «мотивы» и «интересы» (causa), свое «дело», «средства» (res) и собственная «политика» (ratio), а также — «дорога», которую они избрали. Помимо этих общих понятий, существует немало конкретных обозначений политического стиля[219]. Ж. Эллегуар[220] и Х. Мейер[221] называют общим обозначением этого стиля сочетание per populum agere, что также означает ведение дел в народном собрании и выступление перед этой аудиторией. Popularis может фигурировать совместно с actio (Cic. Pro Rab., 5, 14), подразумевающим конкретные действия и мероприятия, и artes (Cic. Brut., 79, 273), т. е. способы воздействия на аудиторию и достижения своих целей. Сочетание с verba (Cic. De off., II, 10, 35) подразумевает речи с особым содержанием и, возможно, особой формой произнесения и обращения, a petitio (Q. Cic. Comm. pet., 13, 51) — определенную тактику предвыборных кампаний.

На наш взгляд, анализ использования прилагательного демонстрирует наличие вполне определенного идейно-политического течения, а, может быть, и некоего «партийного» объединения с определенной идеологией, совокупностью организационных форм и «стилем политики» и, наконец, со своими лозунгами и методами манипуляции массами. Даже если мы оставим вопрос о «партии», нельзя не признать наличие того, что Х. Мейер именовал «политикой популяров» (populäre Politik), проводимой определенными людьми и их объединениями[222]. Установив наличие собственно «политики популяров», нам остается рассмотреть вопрос о людях, которых называют таким образом античные источники.

Существительное popularis обозначает политиков, придерживающихся этого стиля. В отличие от optimates, слово, действительно, как правило, фигурирует в единственном числе, обозначая отдельных лиц. Цицерон называет популярами Тиберия и Гая Гракхов (Cic. Pro Sest., 49, 105; De har. resp., 20, 43–21, 44), автора избирательного закона 137 г. Л. Кассия Лонгина (Cic. Pro Sest., 48, 103), Апулея Сатурнина (Cic. De har. resp., 20, 43–21, 44; Pro Sest., 49, 105), трибуна 88 г. П. Сульпиция Руфа (Cic. De har. resp., 20, 43–21, 44), консула 120 г. Г. Папирия Карбона (Cic. Brut., 27, 101), трибуна 74 г. Л. Квинкция (Cic. Pro Cluent., 77), трибуна 63 г. П. Сервилия Рулла (Cic. De leg. agr., II 4, 10).

Популярами (во множественном числе) названа та часть сената, которая поддержала предложение Юлия Цезаря об отсрочке казни катилинариев на заседании сената 5 декабря 63 г. В числе populares оказываются другой трибун 63 г. Тит Лабиен (Cic. Pro Rab., 4, 11) и трибун 58 г. П. Ватиний (Cic. Pro Sest., 53, 113), а также триумвиры (Cic. Ad Att., II, 19) и, наконец, сторонники примирения с Антонием в 43 г. и конкретно Кв. Фуфий Кален (Cic. De domo, 29, 77). Естественно, в числе популяров фигурирует самый крупный из деятелей позднего поколения, Публий Клодий (Cic. Phil., VII, 2, 4; VIII, 6, 19).

Этот список практически полностью совпадает с другим списком, составленным Х. Мейером[223] и включающим в себя 38 человек. В него входят 5 гракханцев (Тиберий и Гай Гракхи, консул 125 г. М. Фульвий Флакк, консул 120 г. Г. Папирий Карбон и трибун 120 г. П. Деций), трое трибунов времен Югуртинской войны (Г. Меммий, Г. Мамилий Лиметан, Г. Манлий Манцин), а также — сам Марий и шестеро союзников Сатурнина и Главции (сами Сатурнин и Главция, трибун 103 г. Г. Норбан, трибуны 99 г. С. Тиций и Л. Эквитий, объявивший себя незаконным сыном Гая Гракха, и, наконец, трибун 99 г. П. Фурий).

Следующая большая группа популяров — это современники и (как правило) противники Цицерона, обычно бывшие трибунами 70–50-х гг. Среди них девять трибунов 70–60-х гг. (трибун 74 г. Л. Квинкций, трибун 73 г. Г. Лициний Макр, трибун 76 г. Г. Сициний, трибун 71 г. М. Лоллий Палликан, инициаторы законов о чрезвычайных полномочиях Помпея, трибун 62 г. А. Габиний и трибун 66 г. Г. Манилий, трибун 66 г. Г. Меммий, трибун 67 г. Кв. Цецилий Метелл Непот и трибун 60 г. Л. Флавий); пятеро клодианцев (сам П. Клодий, трибун 56 г. Г. Порций Катон и трое трибунов 52 г. (Т. Мунаций Планк, Кв. Помпей Руф и будущий историк Г. Саллюстий Крисп); восемь сторонников Цезаря и триумвиров (трибуны 63 г. П. Сервилий Рулл, Т. Лабиен и Т. Ампий Бальб, трибун 61 г. Кв. Фуфий Кален, трибуны 59 г. Г. Альфий Флав и П. Ватиний, трибун 56 г. Г. Требоний и трибун 50 г. Г. Скрибоний Курион).

Даже самый общий взгляд на оба списка дает возможность для предварительных выводов. Во-первых, популяры и их политика были теснейшим образом связаны с народным трибунатом. Почти все они являлись народными трибунами, предлагали реформы и апеллировали к народному собранию. Восходящий к эпохе борьбы сословий (популяры I века до н. э. прекрасно осознавали эту традицию) трибунат стал одним из главных механизмов проведения реформ, особенно тех, которые имели демократическую и популистскую направленность. Особое место в римской правовой и исторической традиции, особая связь с народом и трибунское вето превращали трибунов в некую «официальную оппозицию», в известной мере обязанную запрещать наиболее непопулярные меры и думать, чем обернется для народа политика государства.

Во-вторых, имеющаяся у нас просопографическая информация позволяет говорить о вполне последовательном и внутренне консолидированном движении и не подтверждает точку зрения о популярах как политиках-одиночках. Создается мнение, что термин populares имел не только собирательное значение, но обозначал некую общность, имеющую определенные внутренние связи. Наконец, списки популяров дают нам возможность обрисовать хотя бы общие контуры этого движения.

Эта история начинается с Гракхов, бывших, несомненно, самыми значительными представителями движения. Гракханскую «партию» уничтожали дважды: в 133, а затем — в 121 гг., однако во времена Югуртинской и Кимвр-ской войн движение фактически возродилось заново, а Саллюстий считает месть за Гракхов одной из главных причин народного движения в период кампаний против Югурты и германцев (Sall. Iug., 42). В 100 г. последовал новый разгром, уничтоживший Сатурнина и Главцию.

90-е гг. стали коротким периодом затишья, а в 80-е гг., годы тяжелейшей гражданской войны, популяры растворились в более широком марианском движении. Жестокие репрессии и ультраконсервативные законы Суллы подвели черту и под «партиями» марианцев и популяров, и под всевозможными попытками реформировать римское общество. Возрождение популяров началось после смерти диктатора, оно существовало уже в 70-е гг., набирало силу в 60-е гг. и достигло кульминации в период консульства Цезаря (59 г.) и трибуната Клодия (58 г.). После разгрома клодианцев в 52 г., остатки различных группировок популяров сконцентрировались вокруг Цезаря. У нас немного информации, но трибуны этих лет, вероятно, имели между собой достаточно тесные связи, последовательно проводя в жизнь программу друг друга.

Сходную картину дает нам анализ общих высказываний античных авторов. В речи «За Сестия» Цицерон очерчивает краткую историю популяров. Именно здесь он говорит о двух «родах» (duo genera) тех, кто «участвует в делах управления государством» (versari in re publica) (Cic. Pro Sest., 45, 96). Помимо значения «род» и «племя», gens имеет смысл «способ». В данном случае этими gentes являются оптиматы и популяры. Последние хотят, чтобы все их слова и дела были угодны толпе, тогда как оптиматы стараются угождать «лучшим людям» (Ibid.)[224].

Далее Цицерон оставляет тему популяров и дает подробную характеристику оптима-тов, стараясь показать их широким движением, в которое, помимо его аристократических лидеров, входят люди из самых разных слоев общества (всадники, жители муниципиев, простые римляне и даже вольноотпущенники) (Ibid., 45, 97–98). Оптиматы, защищающие устои государства, находятся в очень сложном положении: в обществе есть много людей, стремящихся к смутам и переворотам, от которых и следует защищаться. «Вооруженные силы и отряды, осаждающие государство, более многочисленны, чем защищающие его, так как чуть кивнешь дерзким и пропащим людям (audaces et perditi) — и они уже пришли в движение, да они даже и по своей охоте восстают против государства...» (Ibid., 47, 100).

Можно согласиться с С. Л. Утченко, что эти враждебные оптиматам силы не названы популярами, а термин gens предполагает тип политика, а не политическую партию[225]. Более того, не будем возражать и в том пункте, где говорится об отсутствии конфронтации оптиматов именно с популярами, а под «дерзкими и пропащими» подразумеваются не только они. Все это верно, но даже gens имеет известное объединяющее значение, а все приведенные оратором конкретные примеры относятся именно к лидерам популяров (Ibid., 48, 102–50, 106).

Поименно Цицерон называет автора lex tabellaria Л. Кассия Лонгина, обоих Гракхов и Апулея Сатурнина (Ibid., 43, 103–104). Эти люди предлагали то, что было угодно народу, но наносило вред государству, а потому вызвало противодействие оптиматов (Ibid., 49, 104–105). Впрочем, если прежние популяры еще заслуживают известного сочувствия, поскольку они желали народу добра и пользовались его симпатией и уважением (Ibid.), то «нынешние» (оратор, прежде всего, имеет в виду Клодия) не имеют ни добрых намерений, ни широкой поддержки в народе и опираются только на отряды наемников (Ibid., 50, 106).

Та же мысль повторяется в речи «Об ответах гаруспиков», где Цицерон снова противопоставляет «старых популяров» (Гракхов, Сатурнина и Сульпиция) все тому же Публию Клодию (Ibid., 20, 42). Мы еще остановимся на теме «перерождения» популяров, сейчас же отметим, что хотя высказывания Цицерона, быть может, не дают достаточных оснований для конструирования «двухпартийной системы», они совершенно отчетливо обозначают противостояние оптиматов и популяров как на теоретическом, так и на конкретно историческом уровнях.

Очень сходны между собой два высказывания Саллюстия. Началом конфликта между народом и знатью (или народом и сенатом) стало разрушение Карфагена и исчезновение известного metus hostilis (Sall. Iug., 41, 2–3), однако настоящая конфронтация началась со времен Гракхов, которые ставили своей задачей «освободить плебс и раскрыть преступление кучки людей» (vindicare plebem in libertatem et paucorum scelera patefacere) (Ibid., 42, 1).

Об отличии первого этапа деятельности популяров от второго Саллюстий пишет столь красноречиво, что данный отрывок вообще не нуждается в комментариях: «(1) Ибо, когда при консулах Гнее Помпее и Марке Крассе была восстановлена власть трибунов, молодые люди, дерзкие ввиду своего возраста и по складу ума, начали, достигнув высшей власти, своими обвинениями против сената волновать плебс, затем еще больше разжигать его подачками и посулами. (2) С ними ожесточенно боролась большая часть знати (pleraque nobilitas) — под видом (specie) защиты сената, на деле — ради собственного возвышения. (3) Ибо скажу коротко правду — из всех тех, кто с этого времени правил государством, под благовидным предлогом одни, будто бы отстаивая права народа, другие — наибольшую власть сената, каждый, притворяясь защитником общественного блага, боролся за собственное влияние» (alii sicuti populi iura defenderunt, pars, quo senatus auctoritas maxima foret, bonum publicum simulantes pro sua quisque potentia certabant) (перевод В. О. Горенштейна; Sall. Cat., 38).

Высказывания Саллюстия и Цицерона скорее свидетельствуют в пользу «двухпартийной схемы», нежели против нее. Мы четко видим если не единую «партию популяров», то хотя бы наличие определенной, весьма длительной традиции. Более того, мы не видим ни обилия разрозненных мелких партий, ни сколь-нибудь значительного разброда в лагере популяров. Как и в любой партии, здесь шла внутренняя борьба, были перебежчики, были и те, кто пытался использовать народ и его сторонников в личных целях, но были и люди, честно отстаивавшие свои принципы.

Наличие «разных» партий отчасти вызвано тем, что популярам как минимум трижды пришлось возрождаться после практически полного разгрома — после гибели Гая Гракха в 121 г., после 100 г., когда сенат подавил движение Сатурнина, и после гражданской войны 83–82 гг., когда вся оппозиция, включая самих популяров, была практически уничтожена Суллой.

Не следует преувеличивать аристократизм популяров — несмотря на то, что самые крупные их лидеры (Гракхи, Г. Меммий, Клодий) вышли из нобилей, большинство людей, отмеченных в списке, были незнатного происхождения и не достигли впоследствии высоких должностей. Что же касается «перерождения» популяров в 60-50-е гг., то оно во многом было следствием событий того времени и потребностей выживания. Наконец, в условиях сенатского господства популяры были обречены на положение оппозиции, причем оппозиции преследуемой.

В список популяров не входит большое число людей, близких к ним по взглядам и роду деятельности[226]. Источники ни разу не называют популярами политиков умеренного толка из круга Крассов-Сцевол, которые были тесно связаны с Гракхами, а позже — с кругом Ливия Друза и Сульпиция Руфа. В числе популяров не фигурирует Ливий Друз, а Сульпиций Руф упоминается в перечне «великих популяров» только в одной из речей Цицерона (Cic. De har. resp., 20, 43).

Знаменитые братья Аврелии Котты, Гай, Марк и Луций, не раз именуются популярами на страницах труда Т. Моммзена[227], но ни разу — в античных источниках. В списке популяров нет марианских лидеров, прежде всего — Цинны, Карбона, Сертория и Мария-младшего, а сам знаменитый победитель германцев именуется популяром лишь в редких случаях. Популярами ни разу не названы Катилина и его сторонники, среди них нет и многих цезарианцев, и даже сам Цезарь назван популяром весьма редко и, как правило, применительно к ранним этапам карьеры (Cic. Cat., IV, 9).

Наконец, последнее — посмотрим, кто же обычно противостоит популярам. Цицерон именует оптиматами противников Гракхов (Cic. Pro Sest., 49, 104) и Сатурнина, персонально называя Метелла Нумидийского и консула 102 г. Кв. Лутация Катула (Ibid., 47, 101). Список оптиматов продолжают авторы императорского времени. Здесь опять-таки появляются противники и убийцы Тиберия Гракха (Liv. Epit., 58; Veil., II, 3), противники Цинны и Мария, прежде всего Октавий и Метелл Пий (Liv. Epit., 79–80; Veil., II, 20), противники триумвиров, помпеянцев и, прежде всего — Катон (Suet. Iul., 11; 15; 19; Veil., II, 40; 47). В списке нет ни Суллы, ни Помпея, выступавших во главе более широкой коалиции. Так или иначе, сопоставление списков популяров и оптима-тов совершенно определенно показывает, что эти две группы были политическими противниками.

Анализ предыдущего списка также позволяет сделать некоторые выводы. Популяры были лишь частью той широкой оппозиции, в которую входили умеренные центристы, демагоги, популисты и другие политики, имевшие как принципиально-идеологические, так и чисто личные основания для вражды к оптиматам.

Сложными были и отношения популяров с крупными политическими лидерами, объединившими разнообразные силы оппозиции с военной силой. Для Мария, Цинны, Цезаря или Марка Антония популяры были лишь частью их многочисленных сторонников. Методы, лозунги и поддержку популяров использовали такие деятели, как Помпей, Красс или Катилина. Помпей часто использовал трибунов-популяров для проведения нужных ему законов, Красс финансировал различные силы оппозиции, включая Цезаря, Катилину и Клодия, катилинарии пытались вступить с ними в союз. Даже оптиматы, включая Катона, использовали методы их агитации, а Цицерон временами именовал себя «истинным популяром».

Сказанное выше вроде бы подтверждает мнение тех исследователей, которые склонны видеть в движении популяров лишь определенную политическую тактику. Тем не менее, кроме тактики, у них была и вполне определенная программа.

1. Экономические преобразования. Первый экономический закон популяров — знаменитый аграрный закон Тиберия Гракха, целью которого была массовая раздача земли неимущим гражданам за счет изъятия ее у богатых землевладельцев. Вероятно, главной целью Гракха являлось возрождение римской армии, основой которой были мелкие земельные собственники. Впрочем, работа аграрной комиссии, ставшая основным направлением деятельности популяров в 133–123 гг., имела своей целью серьезные экономические преобразования: экономическое поддержание основной массы граждан, развитие мелкой и средней собственности, сохранение в обществе относительного равновесия. Закон Тиберия, видимо, был продолжен аграрным законом Гая Гракха, после чего комиссия работала до 119 г., а конец земельных переделов приходится на 111 г. и принятие закона Тория.

Уже Гай Гракх пытался вывести процесс колонизации за пределы Италии. Он планировал основание колонии Юнонии рядом с местом бывшего Карфагена. Апулей Сатурнин предложил вывод колоний в Африку и южную Галлию, а его новшеством стало превращение гражданской колонизации в ветеранскую, что явилось результатом союза популяров с Марием. В 91 г. аграрный закон предложил Ливий Друз.

Аграрное законодательство популяров прервали гражданские войны 80-х гг. и диктатура Суллы, но, когда движение вновь обрело силу, они вернулись к прежним проектам. В 63 г. популяр Сервилий Рулл предложил масштабный аграрный закон, в числе разработчиков которого были Цезарь и Красс. В 60 г. трибун Л. Флавий попытался возродить ветеранское землевладение, на сей раз действуя в интересах Помпея и его армии, а в 59 г. еще более крупномасштабный закон Юлия Цезаря начал новую аграрную программу, продолженную после победы в гражданской войне.

Цезарь, а затем вторые триумвиры и Август поставили эту политику на более высокий уровень: огромное число ветеранов Цезаря получили земли в Италии, в провинциях появилось 80 000 военных и множество «стихийных» колонистов, при Августе землю получили сотни тысяч отслуживших ветеранов. Мелкая и средняя собственность были во многом восстановлены, принципат выполнил и перевыполнил программу популяров в этом важнейшем вопросе.

Гай Гракх сделал важное дополнение к аграрной программе, не учитывавшей роста городского населения, уже никак не связанного с землей. Его хлебный закон (lex frumentaria) предполагал продажу хлеба неимущему населению по сниженным ценам. В 100 г. хлебный закон предложил Сатурнин, в 91 г. — Ливий Друз. В 81–80 гг. Сулла отменил хлебные раздачи, а вопрос об их восстановлении стал одним из центральных пунктов программы популяров после смерти диктатора. В 73 г. они были частично восстановлены, а в 58 г. Публий Клодий провел закон о бесплатных раздачах (Cic. Pro Sest., 35, 55).

Цицерон считал, что Рим потерял на этом около 1/5 доходов, а в 56 г. разразился продовольственный кризис. Цезарь сократил число получателей и упорядочил сам процесс раздачи, однако традиция сохранилась вплоть до конца существования Западной Римской Империи.

На этом экономические преобразования популяров практически исчерпывались. В числе прочего можно назвать серию не вполне удачных мероприятий в провинции Азия. В 133 г. Тиберий Гракх добился использования казны Атталидов на нужды реформы, что стало толчком к восстанию Аристоника, а в 123 г. Гай Гракх отдал налоги с провинции на откуп компаниям публиканов, чем обрек ее на длительное ограбление. В 59 г., желая привлечь деньги публиканов, Цезарь снизил суммы выкупа на 1/3. Впрочем, позже Империя отказалась от откупной системы, и положение провинциалов значительно улучшилось.

2. Интерес популяров к развитию откупной системы был во многом вызван не экономическими, а политическими соображениями. Уже со времен Гая Гракха они пытаются заручиться поддержкой сильного всаднического сословия и сделать его противовесом власти сената. Особую роль среди всадников играли богатые деловые и финансовые круги, центральное место среди которых занимали откупщики, публиканы. Стремление привлечь на свою сторону всадников имело еще одно последствие — реформу судов и попытку создать независимую от власти судебную систему.

В 123–122 гг. судебный закон Гая Гракха создал независимые от сената всаднические суды по вопросам о вымогательствах, в 106 г. Сервилий Цепион вернул суды сенату, а в 104 г. Главция восстановил систему Гая Гракха. Сулла вернулся к сенатским судам, а в 70 г. популяры провели закон Аврелия Котты, согласно которому суды стали смешанными и состояли (в равных пропорциях) из сенаторов, всадников и так называемых эрарных трибунов. Этот закон стал символом политического компромисса, а во время своей диктатуры Цезарь модифицировал систему, оставив только сенаторов и всадников. Заметим, что римляне стремились не столько создать независимую судебную власть, сколько обеспечить всадникам паритет в управлении.

3. Другим направлением деятельности популяров была борьба за повышение роли народного собрания. В чисто правовом плане комиции всегда стояли выше сената и магистратов, тогда как в действительности именно сенат был настоящим фактически бесконтрольным правительством, которому безоговорочно подчинялась разветвленная магистратская система. Начиная со 139 г. популяры вводят в политическую жизнь Рима принцип тайного голосования. По закону Габиния (139 г.) тайное голосование стало использоваться при выборах, в 137 г. Л. Кассий Лонгин распространил его на рассмотрение дел о смертной казни и других наказаниях граждан, а в 131 г. гракханец и популяр Г. Папирий Карбон предложил ввести тайное голосование при прохождении законов.

Популяры пытались установить контроль народного собрания над деятельностью магистратов. Первым шагом в этом направлении было смещение трибуна Октавия в результате народного голосования. Гай пытался узаконить эту практику и провести закон, что лицо, смещенное со своей должности народом, уже не имеет права занимать какие-либо другие должности (Plut. G. Gr., 4), а в 119 г. Гай Марий, будучи трибуном, провел закон о выборной процедуре.

Новый этап борьбы начался после смерти Суллы. Сулланское законодательство ликвидировало все достаточно скромные завоевания римской демократии. Право трибунов было ограничено даже по сравнению с догракханским временем. На протяжении всех 70-х гг. трибуны пытались восстановить свои полномочия. Это делали трибуны-популяры (Гн. Сициний — в 76 г., в 74 г. — Л. Квинкций, в 73 г. — Г. Лициний Макр). В 75 г. консул Г. Аврелий Котта провел закон, разрешивший трибунам занимать другие должности. Эта переходящая из года в год борьба против сулланских законов показывает, что она не могла вестись одиночками, а исполнявшие должность трибуна передавали эстафету своим преемникам.

В 68 г. народный трибун Гай Корнелий, один из немногих «независимых» популяров, блокировал право сената отменять законы комиций или, точнее, принимать сенатусконсульт, если он противоречит закону народного собрания. Подобная практика, естественно, была незаконной, но распространилась достаточно широко (Asc., p. 50–51; 63–64). В 59 г. Цезарь провел уникальный для Рима закон о гласности, потребовав обязательной публикации протоколов и решений сената и комиций, а в 58 г. Публий Клодий запретил отмену решений народного собрания под религиозными предлогами, т. е. на основании ауспиций и неблагоприятных знамений, что часто делал сенат (Cic. Post red. in sen., 11; Pro Sest., 33; 55–56; Phil., II, 81).

Политическая программа была, наверное, самой слабой частью программы популяров. Рим не был демократией и не мог ей стать, а моделью общества было не полновластие народа, как это было в Афинах, но поддержание системы равновесия властей. В отличие от афинских демократов, ставших «партией власти», популяры были обречены оставаться оппозицией. Со времен подавления движений Гракхов, а затем — Сатурнина, и особенно после кровавой сулланской реставрации, популяры постоянно находились в обороне. Именно об этом Саллюстий говорит устами выдающегося историка и оратора, трибуна 73 г. Лициния Макра. «(3) И я хорошо знаю, сколь великие силы знати я один, не обладающий властью, располагая лишь видимостью магистратуры, берусь лишить господства, и насколько в большей безопасности, чем отдельные бескорыстные люди, действует шайка преступников, (4) Но помимо своей надежды на вас, победившей мои опасения, я установил для себя правило, что для храброго мужа проиграть сражение за свободу лучше, чем вообще за нее не сразиться» (Sall. Hist. or. Macri., 3–4). И далее — в конце речи: «Так сражаются и побеждают в интересах нескольких человек. Напротив, что бы ни случилось, народ считается побежденным и с каждым днем все более и более будет им, если та сторона будет удерживать господство с заботой большей, чем вы — требовать возвращения себе свободы» (Sall. Hist. or. Macri, 28).

4. Популяры защищали права человека. Гай Гракх предложил закон и провокации (Plut. G. Gr., 6), возможно, впервые в истории римского законодательства установив не только право обвиняемого на обращение к народу как к высшему апелляционному суду, но и судебную ответственность магистрата, который пытался этому помешать. Из декларированного права закон стал реалией, защищенной юридической санкцией. В 63 г. Юлий Цезарь защищал это право во время обсуждения дела катилинариев (Sall. Cat., 51).

Популяры поддержали и другой принцип — распространение прав римского гражданства на негражданское население. Именно они первыми предложили предоставить гражданство италийским союзникам: в 125 г. это сделал Фульвий Флакк, в 122 г. — Гай Гракх, а в 91 г. — Ливий Друз. Хотя в этом вопросе огромную роль сыграли умеренные круги (Ливий Друз и Л. Юлий Цезарь), дело все же довершили популяры. В 88 г. Сульпиций Руф впервые призвал распределить италиков по всем 35 трибам, в 87 г. это же предлагал Цинна. В 86 г., во время марианской диктатуры, был проведен первый ценз с учетом «новых граждан», а первый настоящий общеиталийский ценз был одной из составных частей революции 70 г. Эта политика имела большое будущее, новой ступенью ее развития стала «правовая революция» Цезаря, положившая начало распространению гражданства в провинциях.

5. Более слабым в борьбе с оптиматами популярам были особенно необходимы союзники. Ими становились всевозможные оппозиционеры, умеренные и радикалы, полукриминальные круги катилинариев и респектабельный кружок Крассов-Сцевол, одиночные оппозиционеры и беспринципные карьеристы. Основной силой в такого рода альянсах были выдающиеся военно-политические лидеры, а потому популяры все больше и больше превращались в их помощников. В ряде случаев их действия были вызваны не только «партийными интересами», но и заботой о государственных интересах, борьбой против коррупции, некомпетентного военного командования и гражданского управления, а также против произвола и некомпетентности властей.

Осудить высокопоставленного оптиматского лидера, даже очевидно виновного, было крайне трудно. В 120 г. трибун П. Деций привлек к суду Л. Опимия, однако, вопреки полной очевидности состава преступления, палач гракханцев был оправдан. В 111–110 гг. популяры обеспечили эффективное ведение войны и осуждение виновников поражения в Югуртинской войне, в 103 г. той же участи подверглись виновники разгромов римской армии в войне с германцами. Центральной фигурой этих процессов стал Кв. Сервилий Цепион, один из лидеров оптиматской «партии».

Именно от популяров исходили многочисленные инициативы о назначении на высокие посты крупных военачальников. Эти предложения имели двоякие последствия: во-первых, они, как правило, способствовали повышению эффективности командования, а во-вторых, давали огромную власть в руки полководцев, пользовавшихся симпатиями народных масс. Трибуны-популяры сыграли немалую роль в формировании чрезвычайных полномочий Мария, Помпея или Цезаря, способствуя установлению их единоличной власти. В 107 г. Т. Манлий Манцин провел закон о предоставлении Марию командования в войне с Югуртой (Sall. Iug., 73), а в 88 г. Сульпиций Руф пытался передать ему командование в Митридатовой войне. Помпей получил чрезвычайные полномочия в войне с пиратами и Митридатом на основании законов, предложенных трибунами-популярами, Габинием и Манилием. В 59 г. Юлий Цезарь провел через сенат решения об утверждении распоряжений Помпея в восточных провинциях, которые тот тщетно пытался ратифицировать, начиная с 62 г. В 59 г. по закону Ватиния Цезарь получил командование в Галлии, а в 55 г. другой популяр, Г. Требоний, провел закон о чрезвычайных полномочиях Помпея и Красса.

Все, сказанное выше, позволяет сделать общие выводы. Естественно, римские популяры отличались от современной политической партии с ее партийным аппаратом, программой, фиксированным членством и жесткой субординацией. Заметим, однако, что многих атрибутов современной партии не было и в XIX веке, когда партийная жизнь Нового и Новейшего времени только начинала формироваться. Вместе с тем популяры имели ряд сущностных признаков, характерных для политической партии или движения, причем в данном случае поиск точного термина скорее усложняет картину, чем делает ее более ясной.

У популяров была достаточно четкая программа, в основном выработанная уже при Гракхах и сохранявшаяся, несмотря на ряд последовательных разгромов движения. Мы видим у них то, что римляне называли partium Studium, — стремление к выполнению собственных целей. У постоянно уничтожаемых и возрождающихся популяров существовала партийная и личностная преемственность и, несомненно, весьма прочные личные связи, когда трибуны один за другим последовательно возвращались к программе предшественников. Более сильным клановым связям аристократии популяры противопоставляли политическую преемственность, а основная их масса была значительно ближе к народу, чем это может показаться многим противникам «двухпартийной схемы».

Популяры, действительно, были достаточно разнородны по составу. Х. Мейер справедливо полагает, что среди них были искренние демократы и демагоги, умеренные и радикалы, люди, сочувствующие народным массам, и откровенные популисты. Их, наверное, трудно считать демократами в греческом смысле слова, но и Рим не был Афинами. Едва ли популяры всерьез рассчитывали превратить свое государство в демократическое, но это еще не является основанием для полного отрицания их демократизма.

Не следует преувеличивать и «карьеризм» популяров. Они были более слабой стороной, находились в оппозиции и имели мало шансов прийти к власти. Популяры находились «в обороне», борясь за сохранение «конституционных» демократических норм, которые не соблюдались правящей олигархией или откровенно ей нарушались. Это был один из тех случаев, когда оппозиция боролась не за изменение законодательства (хотя имело место и это), но за то, чтобы заставить власть соблюдать ее же собственные законы. Последнее, однако, является не столько признаком «умеренности» или «неполноценности» и того, что этого «демократизма» было недостаточно, сколько показателем элементарной политической слабости. Популяры не были единственной оппозицией оптиматам — они явно были лишь ее частью.

Судьба большинства этих политиков была трагична, и это есть сильный аргумент против утверждений о стремлении популяров исключительно к карьерной выгоде. Их ожидали репрессии и проскрипции, судебные процессы и политические убийства, внесудебные расправы и клеветнические пропагандистские кампании. Противник был вынужден считаться с их наличием, но едва ли в полной мере признавал их право на существование.

Движение популяров достигло кульминации в ранний период, и мнение Н. А. Машкина о «классическом» периоде движения заслуживает особого внимания. В 133 г. погиб Тиберий Гракх, жертвами внесудебной расправы стали около 300 человек. В 121 г. разгром движения Гая Гракха стоил жизни 3000 его сторонников. Вместе с Гаем погиб самый высокопоставленный популяр «первой волны», консул 125 г. М. Фульвий Флакк.

Сложной была судьба народного трибуна 131 г. Г. Папирия Карбона, бывшего последователем Гракхов и членом аграрной комиссии. В 121 г. он перешел на сторону оптиматов, стал консулом 120 г. и был вынужден защищать Опимия. Несмотря на это, судебные процессы следовали один за другим: в 129 г. его обвиняли в убийстве Сципиона Эмилиана (Cic. De orat., II, 170; Ad Fam., IX, 21, 3), а в 119 г. — в вымогательствах. На сей раз Карбон был осужден на изгнание и покончил с собой (Cic. Brut., 103). Его племянником был соратник Цинны, лидер марианцев и консул 85, 84 и 82 гг., казненный сулланцами после гражданской войны. Обвинитель Опимия П. Деций позже был обвинен в подкупе (Cic. De orat., II, 132; 134; Liv. Epit., 69) и, возможно, оправдан, т. к. в 115 г. он был претором. Более о Деции ничего не известно.

Из четырех трибунов-популяров времени Югуртинской войны мы ничего не знаем о дальнейшей биографии Г. Манлия Манцина, трибуна 107 г. и председателя комиссии для суда над виновниками поражения Г. Мамилия Лиметана. Сам Гай Марий стал главой антисенатской коалиции, победителем кимвров и тевтонов и консулом 107, 104, 103, 102, 101 гг. Этот «принципат Мария» кончился в 100 г. после его шестого консульства и подавления движения Сатурнина. В 88 г. он был изгнан после сулланского переворота, вернулся вместе с Цинной, стал консулом 86 г. и умер во время этого седьмого консульства в тревожной обстановке ожидания Суллы (Plut. Mar., 43).

По-иному сложилась судьба Г. Меммия, трибуна 111 г., члена комиссии Лиметана и, вероятно, самого крупного из популяров этого периода. В 102 г. Меммий был претором, а в 100 г. баллотировался в консулы, соперничая с другим лидером популяров Сервилием Главцией, и был убит (Cic. Cat., IV, 4; Brut., 136; Liv. Epit., 89; App. B. C., I, 32). Возможно, он был первым популяром, ставшим жертвой «своих».

Более драматична была судьба сторонников Сатурнина, популяров и реформаторов 90-80-х гг. Трое из шести популяров-сторонников Сатурнина из списка Х. Мейера (Сатурнин, Главция и лже-Гракх, Л. Эквитий) погибли во время расправы 100 г. Народный трибун 103 г. Г. Норбан стал одним из марианских лидеров. В 83 г. он был консулом, участвовал в гражданской войне 83–82 гг. и был поставлен Суллой во главе проскрипционного списка (Liv. Epit., 89; App. B. C., I, 32). Трибуна 99 г., П. Фурия, толпа растерзала за то, что тот протестовал против возвращения Метелла Нумидийского (App. B. C., I, 33), а его коллегу по трибунату С. Тиция отправили в ссылку потому, что он хранил в доме изображения своего друга Сатурнина (Cic. Pro Rab., 24; De orat., II, 48). Жертвой политического убийства был трибун 91 г. Ливий Друз, а народный трибун 88 г. П. Сульпиций Руф оказался жертвой военного переворота Суллы. В конце 80-х гг. все бывшие и новые популяры и их союзники стали жертвами сулланского террора.

На первый взгляд может показаться, что трибуны 70–50-х гг. действовали в более спокойной обстановке. Это скорее впечатление, чем реальность. Мы не знаем о судьбе Г. Сициния, первого трибуна, поставившего вопрос об отмене сулланских реформ, но Саллюстий пишет о его «устранении» (circumventus) (Sall. Hist., III, 48, 5). Трибуну 74 г. Л. Квинкцию повезло несколько больше: в 68 г. он занял претуру. Драматичной была судьба одного из идеологов движения, Г. Лициния Макра. В 68 г. Макр стал претором, а в 66 г. был обвинен в вымогательствах и оправдан (Cic. Ad Att., I, 4, 2). Впрочем, вскоре Макр умер, не исключено, что даже покончил с собой.

Автор антипиратского закона Авл Габиний дошел до самых высот римской иерархии. В 65 г. он стал легатом Помпея, в 58 г. получил консульство, а в 57–55 гг. был проконсулом Сирии, подавил ряд восстаний в Иудее и восстановил на троне Египта Птолемея Аулета. Это необычная для популяра политическая карьера закончилась в 54 г., когда Габиний был одновременно обвинен в оскорблении величия (maiestas), вымогательствах и подкупе избирателей (ambitus). Итогом было изгнание, из которого Габиний вернулся только в 49 г. благодаря Цезарю (Ibid., X, 8, 3). В 48–47 гг. он действовал как легат последнего в Иллирике, где и умер от болезни (B. Alex., 42–43).

Политическая биография трибуна 66 г. Г. Манилия была гораздо короче — в декабре 66 г. его обвинили в вымогательствах (Plut. Cic., 9), а затем и в оскорблении величия (maiestas), после чего трибун-популяр отправился в изгнание. Гай Меммий, сын или внук знаменитого популяра, отошел от движения и в 59 г. начал выступать против Цезаря (Cic. Ad Att., II, 12, 2), в 58 г. стал претором, а в 57 г. был пропретором Вифинии. В 54 г. Меммий снова сблизился с Цезарем и баллотировал-сяся в консулы, опираясь на его поддержку. Стать консулом ему не удалось, а в 52 г. Меммий был осужден по обвинению в подкупе избирателей. Трибун 67 г. Гай Корнелий, один из немногих по-настоящему независимых популяров, был обвинен в оскорблении величия (Asc., p., 50–51) и, хотя бывший трибун был оправдан, его деятельность реформатора прекратилась. После 63 г. ничего не известно о Сервилии Рулле.

Итак, в 70-60-х гг. репрессии против популяров продолжались, приняв более «легитимную» форму. Уцелели только те, кто вовремя покинул лагерь «народной партии». Трибун 62 г. Кв. Цецилий Метелл Непот вернулся в лоно семьи и стал консулом 57 г., а трибун 60 г. Л. Флавий оставался сторонником Помпея, стал претором 58 г. и участвовал в гражданской войне 49–45 гг. в качестве легата Помпея, после чего, вероятно, сдался цезарианцам (Cic. Pro Sest., 53,113–114).

Поворот наступил в 52 г., когда помпеянцы и оптиматы отошли от «политкорректных» методов борьбы и встали на путь Суллы. В январе 52 г. после случайного (?) столкновения на Аппиевой дороге со своим смертельным врагом Т. Аннием Милоном, погиб самый значительный популяр этого времени П. Клодий Пульхр. Смерть Клодия спровоцировала беспорядки, после которых Помпей стал консулом «без коллеги». Началась серия процессов, фактически уничтоживших «партию популяров». Остатки клодианцев, катилинариев, независимых популяров и других оппозиционеров бросились под защиту Цезаря и его галльской армии.

Жертвами репрессий стали все трибуны 52 г., поддержавшие обвинение против Милона. Т. Мунатий Планк был осужден по закону о насилии (Plut. Pomp., 55; Cato min., 48; Cic. Ad Fam., VII, 2, 2) и вернулся из изгнания после победы Цезаря. Кв. Помпея Руфа обвинили и осудили сторонники Цицерона (Dio, 40, 55), а будущий историк Г. Саллюстий Крисп «отделался» исключением из сената за «аморальное поведение». Только Г. Порций Катон оправдался благодаря поддержке Помпея (Cic. Ad Att., IV, 15, 4).

Как правило, популяров обвиняли в «оскорблении величия римского народа» (maiestas populi Romani), что еще раз подчеркивает политический характер этого движения. Частыми были обвинения в насилии (de vi), подкупе избирателей (ambitus) и (что более любопытно) — в вымогательствах (repetundae). Для последнего у трибунов-популяров не было особых возможностей.

Даже нарушения супружеской верности и другие сексуальные преступления стали некоей «прерогативой» популяров, изображаемых во враждебной традиции как нарушители традиционного порядка. В 62 г. Клодий с большим трудом избежал обвинения в святотатстве, а семейство трибуна (он сам и его три сестры) считались римским «гнездом разврата». Одной из причин осуждения Меммия были его попытки завести роман с Корнелией, дочерью Метелла Сципиона, которой как раз предстояло стать пятой женой Помпея. Саллюстий пострадал за связь с женой Милона Фаустой, дочерью самого Суллы.

Лагерь Цезаря становился спасительной гаванью, куда стекались остатки разгромленных популяров. В 49 г., после победы в Италии, Цезарь вернул всех изгнанников. Среди них были Габиний и Меммий, Мунатий Планк и исключенный из сената Саллюстий. Другие популяры уже с самого начала связывали себя с племянником Мария. Т. Атий Лабиен, трибун 63 г., был активным помощником Цезаря в «деле Рабирия». С 58 г. он стал легатом Цезаря в Галлии и его правой рукой на протяжении всей кампании 58–50 гг. Трибун 61 г. Кв. Фуфий Кален был одним из ведущих легатов будущего диктатора в гражданской войне 49–45 гг., трибун 55 г. П. Ватиний также являлся легатом Цезаря, играя роль его «политического офицера», и стал консулом 47 г. Трибун 55 г. Г. Требоний занимал пост легата Цезаря с 54 по 45 гг. Легатом Цезаря был брат Планка, Луций. Молодой трибун 50 г. Г. Скрибоний Курион защищал «дело Цезаря» в самые критические моменты его противостояния с Помпеем, в 49 г. он занял видное место в окружении полководца и погиб в Африке. Трибун 59 г. Г. Альфий Флав присоединился к Цезарю после начала гражданской войны.

В смертельной схватке гражданской войны 49–45 гг. популяры сражались на стороне Цезаря. Это был непростой выбор, вызванный как тем, что только в его армии они могли чувствовать себя в безопасности, так и тем, что бывший популяр и племянник Мария заимствовал и продолжил некоторые пункты их программы. Судьбы уцелевших популяров показывают сложность ситуации. Многие из них (Габиний, Курион, Кален, Ватиний) верой и правдой служили Цезарю, переродившись из «демократов» в помощников и офицеров будущего диктатора, другие от него отошли.

Загадкой является поведение ближайшего к Цезарю и, несомненно, наиболее значительного из легатов Галльской армии Т. Атия Лабиена. В 49 г. он перешел на сторону Помпея и обратил свои, несомненно, выдающиеся дарования против бывшего командующего, причем именно Лабиен сыграл едва ли не центральную роль в войнах 48–46 гг. (см. с. 137), будучи (наряду с Помпеем) единственным полководцем, способным противостоять Цезарю. Что было причиной его действий: личная приверженность Помпею, «республиканские взгляды», неудовлетворенность бывшего популяра или оскорбленные амбиции бывшего ближайшего помощника Цезаря — этот вопрос, вероятно, так и останется без ответа.

Саллюстий Крисп, ненавидящий нобилитет, возможно, стал разочаровываться и в Цезаре и его преемниках, некоторые популяры, как Меммий, отошли от политики. Гай Требоний, легат Цезаря в галльских (с 54 г.) и гражданской войнах стал одним из главных участников заговора. Наконец, радикальные традиции Клодия продолжали сохраняться в движении Амация.

Итак, мы рассмотрели историю демократического движения в Риме, которое было бы более правомерно называть движением популяров (в период 155-51 гг. до н. э.). В это время Римская держава вошла в период острого политического кризиса, главной причиной которого было превращение Рима в великую державу, владевшую почти всей Испанией, северной частью Африки, Сицилией, Сардинией, Корсикой, Македонией, Грецией и частью Малой Азии, т. е. областями, которые в 4–5 раз превосходили Италию по территории и населению.

После побед II века до н. э. пришло осознание новых проблем: оборона завоеванных территорий, организация управления и контроль над собственной администрацией. Необычайная острота военных проблем сочеталась со сложными задачами управления, когда римлянам (около 1 млн) и союзникам и латинам (5–4 млн) противостояли 15–20 млн почти полностью бесправных жителей провинций. За внешним кризисом последовал внутренний, вызвавший небывалый рост экономических диспропорций и социальных противоречий, разрушение социальных и политических структур и кризис полисной идеологии.

Кризис шел несколькими волнами: после тяжелых войн 50–30-х гг. II века до н. э. он пошел вглубь и его первым проявлением стали реформы Гракхов (133–121 гг. до н. э.) и подавление этого движения оптиматами. Это был исторический шанс, но, даже несмотря на провал, гракханские реформы позволили выдержать последующий кризис и поставили перед Римской державой задачи, решать которые должно было любое правительство.

Важнейшими событиями новой фазы кризиса стали Югуртинская (111–105 гг.) и Кимврская (113–101 гг.) войны, и если первая была позорной «колониальной» войной, то вторая поставила Рим на грань реального разгрома, а после битвы при Араузионе (105 г.) последовали трудные победы при Аквах Секстиевых (102 г.) и Верцеллах (101 г.). Обе войны были проиграны оптиматским правительством и выиграны оппозицией во главе с Марием. Чем дальше, тем больше войну вели «два Рима», причем они воевали не только вместе, но и друг против друга.

Следующая волна кризиса уже поставила Рим на грань катастрофы. Центральным эпизодом гражданских войн стала грандиозная Союзническая война (91–88 гг.), в которой погибли 300 000 римлян и союзников и после которой события приняли уже совершенно новое качество. Диктатура Цинны и марианцев (87–84 гг.) была попыткой остановить кризис, но последовала гражданская война 83–82 гг., в которой погибли 150 000 человек, а затем и победа Суллы с ее репрессиями, конфискациями, колонизацией и полновластием «партии Суллы», поставившие государство на грань полного краха.

Победы в войнах 70-х гг. до н. э., Серторианской (79–71 гг.), Третьей Митридатовой (74–63 гг.), Спартаковой (73–71 гг.), балканских (79–71 гг.) и национальное примирение 70 г. остановили Рим у роковой черты. Это была лишь остановка, хотя она и спасла державу от гибели. 60-е гг. отмечены столкновением попыток реформ, которые пыталась провести оппозиция, и «оптиматского реванша», происходящих на фоне блестящих побед Лукулла (73–67 гг.) и Помпея (66–62 гг.) на востоке.

В 60–59 гг., объединив все силы оппозиции, Цезарь добился успехов на консульских выборах 59 года, взяв на себя ответственность за судьбу державы. Галльские войны (58–51 гг.) покончили с главным противником Империи, вероятно, единственным, который мог ее уничтожить, а гражданская война 49–45 гг., охватившая все Средиземноморье, спасла ее от распада, и только после победы Цезаря можно было считать, что Рим выиграл борьбу за существование. Став главой государства, Цезарь начал серию реформ, заложивших основы новой Империи, а после его гибели (44 г.) огромная сверхдержава прошла через войны 44–31 гг. до н. э., выдержав испытание на прочность. После победы Августа (31–30 гг.) началась двухсотлетняя история «римского мира».

Эпоха гражданских войн 133-31 гг. отмечена не только гражданскими войнами 8382, 49–45, 44–42 гг. и «малыми войнами» 78, 63 и 41–40 гг. до н. э. Гражданские войны и смуты, естественно, занимали особое место в этих событиях, но эта эпоха не в меньшей степени напоминает о себе грандиозными внешними войнами (Bella externa). Кимврская (113–101 гг. до н. э.), Митридатовы (89–85, 83–82 и 74–63 гг. до н. э.), Галльские (58–51 гг. до н. э.) войны — таков перечень лишь самых больших войн, которые вел в это время Рим, тогда как перечень мелких войн с галлами, германскими и дунайскими племенами, восточными народами был бы неисчерпаем. Вероятно, со времен Серторианской войны (8072 гг.) стирается грань между гражданской войной, провинциальным восстанием и внешним нашествием, что особенно проявилось в войнах 40–30 гг. I века. Более того, после Суллы стоял вопрос о том, будет ли вообще существовать римское государство.

Правящая Римом олигархия и ее лидеры и идеологи не могли справиться с этой задачей. Средства выхода предложила оппозиция, вначале — гракханская, затем — марианская, а позже — разрозненная оппозиция 70-60-х гг., которая была объединена Цезарем. Она предложила аграрные законы Тиберия (133 г.) и Гая (123 г.) Гракхов, Сервилия Рулла (63 г.) и Юлия Цезаря (59 г.), направленные на возрождение армии, и обширные программы колонизации, а также — более спорные, но, судя по всему, необходимые хлебные законы Гая Гракха (123 г.), Сатурнина (100 г.), Ливия Друза (91 г.), восстановление раздач в 73 г. и их расширение при Цезаре, и, наконец, — судебные законы Гая Гракха (122 г.), Главции (104 г.) и Аврелия Котты (70 г.). Вероятно, еще большее значение имели законы о предоставлении гражданства союзникам, поскольку именно они могли стать главным источником пополнения армии. Это были законы Фульвия Флакка (125 г.), Гая Гракха (123 г.), Ливия Друза (91 г.), Л. Юлия Цезаря (90 г.), Папирия Карбона (89 г.), Сульпиция Руфа (88 г.) и Цинны (87 г.) и ценз 70 года, продолжением которых стали «правовая революция» Цезаря и проиталийский курс Августа. Наконец, в программе оппозиции было немало мероприятий по обеспечению безопасности государства, связанных с полномочиями Мария (107, 105–101 гг.), Помпея (67, 66–62 гг.) и Цезаря (59, 55 гг.). На счету полководцев-оптиматов (Метелла Нумидийского, Суллы, Помпея, Лукуллов, Метелла Пия, Сервилия и других) было немало больших побед, но только реформы оппозиции не позволили свести их на нет, а многочисленные «консервативные реставрации» (155, 121, 100, 81–80, 65, 49 и 45–42 гг.) последовательно вели государство к полному краху.

Движение популяров было лишь частью того мощного оппозиционного движения, в которое входили аристократы и «новые люди», сенаторы и всадники, «умеренные» и радикально настроенные деятели, сторонники военных вождей и гражданские политики. Временами методы оппозиции использовали ее противники, что создавало видимость того, что борьба идет только за личную власть. Среди популяров были искренние демократы и ловкие демагоги, радикалы и умеренные, люди, сочувствующие народу, и те, кто думал только о личном возвышении; многие популяры не изменяли «своему делу», другие постоянно меняли ориентацию, третьи лишь использовали методы популяров.

Популяры не имели ни фиксированного членства, ни форм учета, ни программных документов, ни «партийных кандидатов», однако слово четко обозначено в терминологии, термин применялся к определенным политикам и группам и никогда не применялся к другим. Мы видим определенный круг лиц, стиль политики, идеологию, политическую тактику, преемственность традиций и, наконец, то, что программы преобразований римского общества были по преимуществу их программой. Популяры могли стать «партией власти» или ее частью, как это было в период господства Мария (107–100 гг.), Цинны и марианцев (87–83 гг.) и, наконец, после победы Цезаря (49 г.). Тем не менее, они были обречены оставаться оппозицией, отчасти сохраняя это качество даже при Марии и Цезаре.