Первые, хотя и косвенные, сведения об использовании персами военно-морского флота относятся к эпохе правления основателя Сасанидской державы — шаханшаха Ардашира I Папакана (224–241). Уже в ходе борьбы за подчинение Ирана Ардаширу стала ясна опасность, исходившая от Аравии и угрожавшая самому сердцу Персидского государства — Парсу. В «Карнамаге [ «Книге деяний». — В. Д.] Ардашира» и «Шахнаме» повествуется о выступлении против Ардашира одного из южноиранских династов по имени Хафтвад{4}, чьи владения располагались где-то на северном побережье Персидского залива (возможно — в Кермане (Justi, 1895, 124)).
Этот Хафтвад, согласно тем же «Карнамагу» и «Шахнаме», поклонялся некоему Червю (среднеперс. kirm) (в других интерпретациях — Змею или Дракону), в логово которого он свозил захваченную добычу. В связи с этим война Ардашира с Хафтвадом фигурирует в иранской эпической традиции, наиболее полно отразившейся в «Шахнаме» (в «Карнамаге» этот сюжет описан гораздо более лаконично) как борьба царя, олицетворяющего силы добра, с Червем, воплощением зла. Неизвестно, какие именно силы стояли за Хафтвадом и кем был он сам. По одной из версий (от себя добавим — весьма экзотической), он являлся могущественным пиратом, исповедовавшим индийский культ Нага (Shahbazi, 2002, 534–536), по другой, более реалистичной, — выступившим против Ардашира представителем местной парфянской знати (Widengren, 1956, 103).
В войне, начавшейся между Ардаширом и Хафтвадом, помощь последнему оказал один из его сыновей (Фирдоуси называет его Шагуем (Шахнаме. 116, 122)), который «пришел, перейдя через море [т. е. через Персидский залив. — В. Д.] с большим войском из арабов и оманцев, и отправился на битву с Ардаширом» (КДА. X, 6). В результате нескольких сражений, не всегда складывавшихся в пользу персов, противник все же был ими разгромлен. Как пишет Табари, в ходе решающей битвы Ардашир лично убил Хафтвада, поразив его мечом (Табари. 817); согласно же Фирдоуси, Хафтвад и его сын были взяты в плен и в последствии повешены (Шахнаме. 123). После поражения Хафтвада в руки персов попали и несметные сокровища, хранившиеся в святилище Червя (Табари. 817; Шахнаме. 123), а Ардашир стал хозяином всего южного побережья Ирана от Хузистана до Синда.
Война с Хафтвадом, несмотря на ее благополучный исход для персов, показала, что безопасность южных областей Персидского государства будет обеспечена лишь в том случае, если шаханшаху удастся предотвратить новые вторжения в Иран с территории Аравийского полуострова{5}. В связи с этим Ардашир Папакан, помимо объединения под своей властью собственно Ирана, также должен был решать задачу борьбы с вторжениями в Парс арабов с территории Аравийского полуострова, и источники содержат неоднократные упоминания о боевых действиях Ардашира против арабов{6}.
Очевидно, что не последнюю роль в развертывании сасанидской экспансии в Аравии сыграло и стремление Ардашира превратить Персидский залив в своего рода «внутренне море» Сасанидской державы с целью установления контроля над морской торговлей между Ближним Востоком (включая его римскую часть) с одной стороны и странами бассейна Индийского океана (прежде всего, Индией) — с другой (Howard-Johnston, 2017, 292). Судя по данным, сообщаемым средневековыми мусульманскими авторами (Динавари{7} (Динавари. 45), Табари{8} (Табари. 820), Йакут{9} (Йакут. IV,522) и др.), Ардашир смог не только отомстить местным арабам за поддержку Хафтвада, но и закрепить за собой все восточное (Бахрейн{10}) и юго-восточное (Оман) аравийское побережье вплоть до границ Йемена. При этом Табари отмечает, что в Бахрейне Ардаширом был построен город Паса-Ардашир (Табари. 820){11}, а Хамза ал-Исфахани{12} сообщает об основании Ардаширом городов Рев-Ардашир и Батн-Ардашир (Хамза. 33–34), располагавшихся, соответственно, на восточном, иранском, и западном, т. е. аравийском, берегах Персидского залива (Whitehouse, Williamson, 1973, 31–32). Учитывая общую военно-политическую ситуацию в Иране эпохи правления Ардашира I, можно с большой долей уверенности предположить, что это были не только (и даже, вероятно, не столько) портовые города, но и укрепленные военно-морские базы. Рев-Ардашир и Батн-Ардашир держали под контролем прилегающие сухопутные и морские коммуникации, чтобы арабы не могли использовать их для совершения набегов на территорию Парса (Miri, 2012, XII–XVIII; Whitehouse, Williamson, 1973, 32). С предположением о том, что основанные Ардаширом на побережье Персидского залива города имели сугубо торговый характер, как полагает, в частности, Т. Дарьяи (Daryaee, 2003, 6, 16; Daryaee, 2009, 136){13}, вряд ли можно согласиться. В условиях, когда все силы основателя новой династии были брошены на разгром противников, подчинение территории Ирана и укрепление границ государства, постройка городов, не имевших военного значения, была бы неуместной расточительностью, а потому представляется маловероятной.
Появление на аравийском побережье опорных пунктов в виде крепостей Паса-Ардашир и Батн-Ардашир неизбежно предполагало установление прямого морского сообщения с их гарнизонами и, следовательно, создание Сасанидами каких-то военно-морских сил (по крайней мере, для транспортировки людей, продовольствия и снаряжения в крепости, расположенные на берегах Персидского залива).
Более подробный характер носят сведения источников о действиях персидского флота в I V в., в период правления шаханшаха Шапура II (309–379). Очень характерно, что, как и в случае с Ардаширом Папаканом, активизация «морской программы» Сасанидов была связана с арабами, вновь угрожавшими Парсу. Согласно Табари, за годы малолетства Шапура, родившегося в 309 г., арабы настолько осмелели, что уже «считали Парс своим пастбищем» (Табари. 838). Решение о вторжении в Аравию было принято царем после того, как ему исполнилось 16 лет (Табари. 838), из чего следует, что начало аравийских кампаний Шапура II нужно отнести к 325 г. Юный шаханшах жестоко покарал потерявших чувство меры соседей: сначала он стремительным ударом выбил арабов из Парса, а затем во главе отборного войска, состоявшего из тысячи «самых сильных и мужественных воинов», пересек Персидский залив и высадился на побережье Аравийского полуострова.
Вот как описывает действия персов в Аравии Табари:
«Не отвлекаясь на грабеж, он [Шапур II. — В. Д.] прошел через аль-Бахрейн, убивая его жителей, которым было отказано даже в праве выкупить свою жизнь. Он пошел дальше и достиг Хаджара{14}, где проживали бедуины племен Тамим, Бакр бен-Ва'ил и Абд аль-Кайс. Он устроил всеобщее избиение среди них и пролил так много крови, что она текла, словно потоки воды во время сильного ливня. Те же, кто пытался бежать, не могли найти убежища ни в горных пещерах, ни на морских островах... Он двинулся к аль-Йамаме{15}, где также устроил резню. Он засыпал землей все источники и водохранилища, откуда местные арабы брали воду. Затем он подступил к Медине, где перебил или взял в плен всех арабов, которые попадались ему на пути. После этого он вторгся в земли племен Бакр и Таглиб, проживавших между Парсом и пограничными крепостями римлян, расположенными в Сирии. Он убил арабов, которых смог там найти, взял пленников и засыпал колодцы» (Табари. 839).
Из приведенного отрывка можно сделать два вывода: во-первых, в данном случае мы можем совершенно точно констатировать использование персами кораблей для переброски войск в Аравию через Персидский залив (это является дополнительным, хотя и косвенным, подтверждением того, что так же в свое время мог действовать и Ардашир I); во-вторых, обследовать прибрежные острова в поисках бежавших туда арабов персы могли, опять же, только с помощью флота.
Судя по всему, Шапуру удалось усмирить арабов и установить свой контроль над побережьем и акваторией Персидского залива. Это, в свою очередь, оказало благотворное влияние на развитие здесь морской торговли и судоходства, на что прямо указывает позднеантичный римский писатель-историк Аммиан Марцеллин (ок. 330 — ок. 400), являвшийся современником Шапура. Аммиан, в частности, отмечает, что в Персидском заливе, «по берегам которого теснятся города и селения», можно наблюдать «оживленное движение кораблей» (naviumque crebri discursus) (Amm. Marc. XXIII, 6, 11). И хотя в данном отрывке речь, конечно же, идет о торговых судах, тем не менее, очевидно, что столь интенсивная торговля могла осуществляться только при условии контроля над морскими путями, а этого, в свою очередь, нельзя было бы добиться без помощи военного флота. В этой связи следует напомнить, что если даже в Персидский залив не заходили вражеские эскадры (нам об этом и в самом деле ничего неизвестно), то угрозу со стороны пиратов, в период древности являвшихся главным бичом морской торговли, никто не отменял.
Определенную роль в усилении позиций Ирана на морских коммуникациях при Ша-пуре II сыграла и деятельность этого царя по созданию новых опорных пунктов на побережье Персидского залива. Так, судя по всему, именно Шапуром на южном побережье Парса был построен город Сираф, игравший роль не только торгового порта, но и военно-морской базы (Whitehouse, Williamson, 1973, 33–35; Whitehouse, 1996, 342). Интересно, что крепостные укрепления Сирафа по целому ряду признаков очень напоминают некоторые римские крепости, располагавшиеся в Месопотамии: в обоих случаях мы видим полукруглые в плане, слегка вытянутые вдоль оси симметрии башни с нижним ярусом бойниц, по неизвестной нам причине расположенным на уровне головы (т. е. выше обычного). Зная о широко применявшейся Сасанидами практике переселения жителей захваченных городов на территорию Ирана, нетрудно предположить, что при возведении Сирафа были задействованы мастера, вывезенные персами из взятых ими римских крепостей.
Говоря о боевых действиях с участием персидского флота в эпоху правления Шапура II, нельзя обойти вниманием события рубежа 360-х — 370-х гг., когда Сасаниды в ходе борьбы с кидаритами на некоторое время овладели северной (т. е. расположенной на правобережье Амударьи) частью Бактрии-Тохаристана (Дмитриев, 2019, 56). Казалось бы, этот эпизод никак не может быть связан с военно-морской и вообще «корабельной» проблематикой, однако дело в том, что в 1984 г. в ходе раскопок на городище Кара-тепе в Старом Термезе был обнаружен фрагмент глиняной буллы с сохранившейся частью отпечатка геммы, изображающего судно с размещенными на нем воинами.
Детальный анализ этой находки был осуществлен Б. Г. Петерсом (Петерс, 1996; см. также: Ртвеладзе, 2012, 170). Вопросы, связанные с типологией и особенностями устройства изображенного на гемме корабля, будут рассмотрены нами ниже. Самое интересное заключается в том, что данный артефакт датируется рубежом IV–V вв., т. е. тем самым периодом, в течение которого Северная Бактрия, включая район Старого Термеза, находилась под контролем Сасанидов. Если предположить, что гемма была изготовлена именно в годы оккупации персами правобережья Амударьи, и учесть тот факт, что выбор сюжета для изображения был явно неслучайным, то вполне вероятно, что перед нами — отражение реальных военных событий (Петерс, 1996, 218–219), связанных с применением кораблей для переброски сасанидских войск по Амударье в ходе боевых действий Шапура II против кидаритов. Действительно, использование судов для транспортировки воинов в долине такой крупной реки, как Амударья, выглядит вполне закономерным, и, напротив, было бы странным, если бы персы не прибегали к такой практике{16}. Изображенная на гемме операция с участием флота, скорее всего, оказалась успешной, поскольку сама эта гемма была вырезана, вероятно, именно в ее честь (Петерс, 1996, 219). Можно также допустить, что гемма из Кара-тепе принадлежала командиру действовавшей на Амударье сасанидской речной флотилии (Петерс, 1996, 219), поскольку в сасанидском Иране существовала традиция, согласно которой при назначении на какой-либо руководящий пост, в том числе военный, новоиспеченным начальствующим лицам вручались атрибуты их власти, среди которых был и перстень с печатью (Борисов, Луконин, 1963, 9; Кругликова, 1984, 148).
После смерти Шапура II и вплоть до начала VI в. Сасаниды были озабочены обороной своих рубежей от противников, угрожавших Ирану на среднеазиатском (эфталиты) и кавказском (гунны) направлениях. На границе с Римом наступило временное затишье. Во-первых, был урегулирован вызывавший постоянные конфликты «армянский вопрос»: в 387 г. Великая Армения была разделена между Римской империей и Персидским царством. Во-вторых, кочевники-гунны, вторгавшиеся на территорию Ирана из-за Кавказского хребта, зачастую не ограничивались разорением северо-западных областей Сасанидской державы, а совершали рейды в западном направлении, подвергая грабежу уже не персидские, а римские провинции. Это обстоятельство способствовало сближению Рима и Ирана и заставляло их совместными усилиями бороться с опустошительными вторжениями гуннов на свою территорию. В связи с этим на других направлениях каких-либо активных боевых действий, тем более с участием флота, персы не вели.
Однако ситуация кардинальным образом изменилась после того, как в Римской (Византийской) империи и сасанидском Иране к власти с разницей в несколько лет пришли правители, придерживавшиеся крайне агрессивной внешнеполитической линии и о тбросившие в сторону все прежние договоренности. Это были Юстиниан I (527–565) и Хосров I Ануширван (531–579). Неслучайно оба они заслужили у потомков прозвище «Великий» — это были действительно выдающиеся исторические личности, которым, по иронии судьбы, было суждено почти одновременно возглавить две соперничавшие между собой мировые державы и стать противниками, достойными друг друга.
Еще до вступления Юстиниана на трон, при императоре Юстине I (518–527), Византия постепенно начала переходить в наступление и расширять внешнюю экспансию, в том числе — и на востоке. Одним из проявлений усиления византийского влияния в ближневосточном регионе стало завоевание объединенным римско-аксумским{17} войском химьяритского{18} Йемена (525 г.) и, как следствие, установление полного контроля союзного Византии христианского Аксума над торговыми путями в Красном море. Важно и то, что между Йеменом и Ираном с давних пор существовали более или менее прочные связи, а потому события 525 г. были восприняты в Ктесифоне весьма болезненно. Наконец, как мы помним, подконтрольные Сасанидам территории на побережье Аравийского полуострова простирались как раз до границ Йемена, и перспектива получить на подступах к своим владениям потенциальный вражеский плацдарм персов явно не устраивала.
В любом случае, к началу правления Хосрова Ануширвана аксумское (а опосредованно — и византийское) господство в Йемене стало свершившимся фактом. Мириться с создавшейся ситуацией Хосров Великий не мог. В то же время, как бы ни хотел шаханшах изгнать из Йемена эфиопов-аксумитов и установить над юго-западной Аравией свой контроль, начавшиеся вскоре широкомасштабные войны с возглавляемой Юстинианом Византией не позволили ему заняться решением йеменской проблемы сразу после вступления на престол. Вернуться к ней Хосров смог только на завершающем этапе своего царствования. На это прямо указывает Масуди, когда говорит о том, что вторжению персов в Йемен помешали «войны с римлянами и другими народами» (Масуди. III, 163). Вполне вероятно, что отсрочка решения «йеменского вопроса» была обусловлена и тем, что стоявшей за аксумитами Византией до 565 г. управлял известный своей решительностью Юстиниан, в связи с чем усугублять и без того напряженные отношения с ромеями Хосров не считал разумным.
Ситуация резко изменилась после смерти Юстиниана. Его преемник и племянник Юстин II (565–578) явно уступал своему дяде и как политик, и как полководец. Хосров понял, что удобное для вторжения в Йемен время пришло. К активизации политики в отношении Йемена подталкивал Хосрова и проживавший при его дворе потомок и наследник изгнанных эфиопами йеменских правителей по имени Сайф ибн Зу-Йазан, пытавшийся во что бы то ни стало уговорить царя организовать поход в Йемен с целью ликвидации здесь аксумско-го владычества и рассказывавший Хосрову о баснословных богатствах Йемена. Как пишет Табари, хитрый Сайф смог убедить Хосрова в том, что в стране, откуда он, Сайф, родом (т. е. в Йемене), «горы полностью состоят из золота и серебра» (Табари. 947).
Справедливости ради заметим, что до того, как оказаться в Персии, Сайф искал покровительства в Константинополе, но Юстин I I не счел возможным отправить войско в далекую Южную Аравию. К этому времени все силы Империи были брошены на удержание недавно завоеванных Юстинианом итальянских владений, подвергавшихся нападениям лангобардов, и распыление сил не входило в планы императора. К тому же расходы на такую экспедицию были бы очень и очень значительны, а дивиденды для Византии от этого предприятия — весьма призрачны. Очевидно, сыграл свою роль и религиозный фактор: как-никак, а эфиопы были христианами (пусть и отколовшимися от Вселенской церкви из-за непризнания ими решений Халкидонского собора 451 г.), в то время как химьяриты являлись иудеями, которые всегда воспринимались византийскими властями как враждебная и потенциально опасная сила{19}.
Характерно, что и Юстину II, и Хосрову Ануширвану Сайф предлагал одно и то же: изгнать из Йемена эфиопов и включить эту территорию в состав, соответственно, либо Византийской, либо Персидской державы. Иными словами, вопрос о возрождении здесь хоть сколько-нибудь самостоятельного государства, пусть de facto и полностью контролируемого Византией или Ираном, Сайфом даже не ставился. Вероятно, он был, как мы бы сейчас сказали, политическим реалистом и понимал, что при сложившейся в ближневосточном регионе системе международных отношений (по сути, являвшейся биполярной) небольшое государство окажется совершенно нежизнеспособным{20}. Единственное, на что мог рассчитывать Сайф, — это стать наместником завоеванного ромеями или персами Йемена (забегая вперед, скажем, что так оно вскоре и произойдет).
К середине 570-х гг. решение об отправке в Йемен морского десанта было принято. Именно с этими событиями и связан очередной эпизод участия персидского военно-морского флота в боевых действиях.
Нашим главным источником в данном случае является «История пророков и царей» Табари, который озвучивает две практически идентичные и различающиеся лишь в деталях версии событий, пересказывая сначала ибн Исхака{21} (Табари. 945–950), а затем — ибн Хишама{22} (Табари. 950–956). Более лаконично, чем Табари, но в схожем ключе об этих событиях пишут Динавари (Динавари. 65), Масуди{23}(Масуди. III, 163–167) и Саалиби{24} (Саалиби. 617–618).
Из сообщаемых перечисленными авторами данных следует, что, уступив просьбам Сайфа и соблазнившись богатствами Йемена, Хосров в 575 г. направил туда восемь кораблей с войском на борту в количестве 800 человек. Командиром отряда был назначен некто по имени Вахриз.
Об этом Вахризе источники дают весьма противоречивую информацию, что делает его фигуру по-своему загадочной. Табари приводит две версии. Согласно первой, восходящей непосредственно к ибн Исхаку, Вахриз был одним из 800 заключенных, отличавшимся от остальных своим благородным происхождением (Табари. 948). По второй, заимствованной Табари у ибн Хишама и, скорее, не противоречащей первой, но дополняющей ее, Вахриз являлся высокопоставленным военным, офицером царской тяжелой кавалерии (асваран) (Табари. 953). По данным Хамзы, Вахриз был потомком Бахмана, сына Исфендияра, т. е. происходил из царского рода, и на самом деле носил имя «Хорзад, сын Нарсе», в то время как слово «вахриз» обозначало его титул (Хамза. 44; 110). Ибн Исхак (в изложении ибн Хишама) просто сообщает о том, что Вахриз был «из знатной семьи и благородного происхождения» (Исхак. 43). Динавари называет Вахриза «сыном Камджара» и отмечает, что на момент экспедиции ему было уже более 100 лет (кстати, на преклонный возраст Вахриза указывают и другие авторы) и что он был «одним из всадников и храбрецов, знатным человеком царского рода; он опасался за свою жизнь, и Хосров укрыл его в тюрьме» (Динавари. 65). Наконец, Масуди (Масуди. III, 163) и Саалиби (Саалиби. 616) сообщают, что Вахриз был царским наместником (спахбедом) в Дейлеме, и не включают его в число навербованных для похода заключенных-смертников.
В вопросе о том, кем же являлся Вахриз, нет единодушия и в современной историографии. Так, британские исследователи Д. Уайтхауз и Э. Уильямсон полагают (правда, не совсем понятно, на каком основании), что Вахриз был «отставным лучником» (retired archer) (Whitehouse, Williamson, 1973, 44), а их соотечественник Дж. Ховард-Джонстон придерживается мнения о том, что Вахриз все же был «заключенным, имевшим наиболее знатное происхождение и наилучший послужной список» (prisoner with the best lineage and record) (Howard-Johnston, 2010, 398). К. Э. Босворт, вслед за Ф. Юсти (Justi, 1895, 340), доверяет Хамзе ал-Исфахани и видит в слове «вахриз» не имя, а титул, однако отвергает сообщение Хамзы о том, что Вахриз принадлежал к царскому роду, считая это позднейшей легендой (Bosworth, 1999, 239, n. 591; Bosworth, 2002, 52).
Не менее противоречивую информацию сообщают источники и о способе комплектования экипажей кораблей, отправлявшихся на завоевание Йемена. По словам ибн Хишама, донесенным до нас Табари, Хосров, понимая, что результат экспедиции мало предсказуем, а сама она является, по сути, военной авантюрой, решил не рисковать своими воинами, а сформировать экспедиционный отряд из заключенных, приговоренных к смертной казни, отобрав тех из них, кто обладал мужеством и необходимым боевым опытом (Табари. 952). Согласно же другим данным, сообщаемым тем же Табари (правда, без каких-либо подробностей и ссылок на первоисточник), войско, направленное в Йемен, состояло не из приговоренных к смертной казни воинов, а из жителей Дейлема (дейлемитов) и некоторых соседних областей (Табари. 899). Схожая информация содержится в сочинении Саалиби (Саалиби. 617), по словам которого в войско Вахриза вошли, помимо выпущенных из тюрем заключенных, отряды дейлемитов и тюрок. Они, вероятно, и являлись теми самыми жителями «соседних областей», о которых пишет Табари.
Если принять во внимание приведенное выше указание Масуди и Саалиби, согласно которому Вахриз был наместником Дейлема, то версия о том, что направленный в Йемен отряд был сформирован преимущественно из дейлемитов, представляется весьма правдоподобной.
Сообщения Табари и Саалиби о смешанном этническом составе войска Вахриза, включавшего в себя, помимо дейлемитов, также тюрок и персов, находят дополнительное подтверждение в словах Табари (Табари. 948, 955) и Масуди (Масуди. III, 163) о том, что направленное в Йемен войско частично состояло из всадников. Хорошо известно, что на поле боя дейлемиты всегда выступали в качестве пеших воинов (Никоноров, 2005, 145), и если бы в йеменской экспедиции участвовали только они, то о присутствии в войске Вахриза кавалерии не могло бы идти и речи. В этой связи нельзя назвать последовательной позицию К. Э. Босворта, который, с одной стороны, утверждает, что все 800 воинов Вахриза были всадниками (Bosworth, 1983, 227), а с другой высказывает мнение о том, что, «вероятнее всего, они являлись дейлемитскими наемниками» (Bosworth, 2002, 52).
Скорее всего, упоминаемое Табари и Масуди кавалерийское подразделение было сформировано из персов и тюрок, у которых, в отличие от дейлемитов, конница всегда была основным родом войск (Дмитриев, 2018, 15–20; Худяков, 2007, 58). Возможность организации в данный период совместных персидско-тюркских действий, направленных против Византийской империи (пусть и опосредованно, путем удара по ее союзнику — Аксуму), косвенно подтверждается и тем, что в первой половине 570х гг. наметилось обострение отношений между Византией и Тюркским каганатом (Дмитриев, 2012, 513–514). В связи с этим участие тюрок в йеменской экспедиции Вахриза могло иметь не только сугубо военное значение, но и определенный геополитический подтекст.
Экспедиция погрузилась на корабли в порту под названием Оболла (Масуди. III, 164; Саалиби. 617){25}, располагавшемся при впадении Евфрата в Персидский залив, и двинулась в направлении Йемена.
Начало похода было омрачено внезапной трагедией: выходя в открытое море, два судна по неясной причине затонули. Арабские историки не сообщают ни о шторме, ни о нападении пиратов, ни о каких-либо других событиях, которые могли бы привести к гибели кораблей, и нам остается только гадать, из-за чего это произошло. Остальные же шесть судов благополучно достигли йеменского побережья и вошли в гавань Адена (Табари. 948). Здесь к отряду Вахриза присоединились местные химьяриты, недовольные аксумским владычеством. Вышедшая им навстречу объединенная армия эфиопов, переметнувшихся к ним химьяритов и неких «бедуинов», т. е. кочевых арабов, которой командовал аксумский правитель Йемена по имени Масрук, несмотря на свое многократное численное превосходство, была разгромлена (Масуди. III, 165; Саалиби. 617; Балами. II, 213). Масрук был убит лично Вахризом, который метким выстрелом из лука поразил вражеского военачальника прямо в голову. Правда, победа над аксумитами была омрачена гибелью Навзада — сына Вахриза.
Интересно также отметить, что накануне сражения Вахриз приказал сжечь корабли, на которых его отряд прибыл в Йемен (Масуди. III, 164; Саалиби. 617; Балами. II, 213). Это, по мысли персидского военачальника, должно было придать смелости его воинам, понимавшим, что теперь у них нет пути назад и биться им предстоит не на жизнь, а на смерть. В то же время для нас эта деталь важна тем, что она хорошо демонстрирует отношение персов к кораблям как чему-то второстепенному, чем при необходимости можно пожертвовать в угоду успехам сухопутной армией. Здесь невольно напрашивается аналогия с одним из эпизодов печально известной персидской экспедиции Юлиана Отступника (361–363), произошедшей в 363 г., когда император приказал поджечь суда, двигавшиеся параллельно армии по Евфрату (Amm. Marc. XXIV, 7, 4–6). Как полагал Юлиан, это должно было придать действиям его войска большую маневренность и увеличить численность действующей армии за счет высвобождения отрядов, вынужденных вместо участия в сражениях охранять корабли. Впрочем, если приказ Вахриза достиг своей цели и персы одержали верх над неприятелем, то поступок Юлиана имел роковые последствия для римлян и стал одной из причин провала всей кампании.
В результате разгрома Масрука с властью аксумитов в юго-западной Аравии было покончено, и царем (а по сути — наместником) завоеванного персами Йемена был поставлен Сайф ибн Зу-Йазан. После ухода персов новый правитель подверг оставшихся в Йемене эфиопов жестоким преследованиям. Как пишет Табари, он «ополчился на абиссинцев [эфиопов. — В. Д.] и начал убивать их; он приказывал вспарывать животы беременным женщинам и вырывать младенцев из их чрева. Он перебил почти всех абиссинцев, оставив в живых лишь немногих из них, чтобы обратить в рабство». Из этих эфиопов-рабов Зу-Йазан неосмотрительно сформировал отряд телохранителей-копейщиков, которые, что неудивительно, и убили его при первой же представившейся возможности (Табари. 957).
В качестве ответной меры Хосров направил в Йемен карательную (на этот раз — сухопутную) экспедицию во главе с уже знакомым нам Вахризом. Страна была вновь покорена персами, которые не стали повторять свою ошибку и оставили в столице Йемена, Сане, крупный гарнизон. Спустя еще некоторое время Йемен был окончательно превращен в сасанидскую провинцию, получившую статус марзбанства{26}.
В связи с рассмотренными событиями обращает на себя внимание сообщение Табари о том, что незадолго до вторжения в Йемен Хосров перекрыл в районе Адена «часть моря, что находится между двумя горами и расположена со стороны Абиссинии, большими кораблями, скалами, железными колоннами и цепями и убил знатных людей той страны» (Табари. 898).
К. Э. Босворт считает эти слова Табари не более чем искаженным «упоминанием о южноаравийской экспедиции» 575 г. (Bosworth, 1999, 159, n. 401), однако с таким же основанием можно предположить, что в данном случае, помимо действительно имеющего место указания на будущие события в Йемене («убил знатных людей той страны»), более подробно описанные им в другом месте своего сочинения и рассмотренные нами выше, историк говорит и о мероприятиях Хосрова Ануширвана, предварявших йеменскую экспедицию. Вероятно, таким путем (перекрыв вход в Аденскую бухту?{27}) Хосров стремился не допустить вероятной переброски в Йемен подкреплений из Аксума. Но проблема заключается в том, что, согласно Табари и другим авторам, до похода Вахриза персидские корабли и войска в этой части Аравии не появлялись, и потому непонятно, каким образом персам удалось осуществить блокировку «части моря» близ Адена без отправки сюда флота. В связи с этим возможны два предположения: либо морская экспедиция, предварявшая появление в Йемене войска Вахриза, все же была организована, но Табари по какой-то причине не упомянул о ней, либо море на подступах к Адену было перекрыто уже в ходе персидского вторжения в Йемен, однако Табари, опять же, умолчал об этом (скорее всего, из-за отсутствия в использованных им источниках каких-либо указаний на сей счет).
К периоду правления Хосрова Ануширвана относятся и сведения о завоевании персами Цейлона. Об этом сообщают по крайней мере три автора — Хамза аль-Исфахани (Хамза. 43), Табари (Табари. 965) и Саалиби (Саалиби. 615), хотя возникает впечатление, что все три автора передают разные варианты одной и той же традиции. Будь эти сведения достоверными, мы могли бы вполне уверенно говорить о наличии у персов действительно мощного военно-морского флота, способного совершать крупномасштабные операции не только в регионах, расположенных сравнительно недалеко от сасанидского Ирана, но и в отдаленных частях Индийского океана. Однако дело в том, что другие источники, и прежде всего, китайские, которые всегда уделяли внимание событиям, происходившим в Южной Азии, каких-либо сведений о подчинении Сасанидами Цейлона не содержат. Между тем очевидно, что в случае действительного захвата персами острова такая информация, учитывая крайнюю заинтересованность Китая в стабильной торговле с Западом, была бы обязательно зафиксирована китайскими историками. Показателен в этом отношении характер сообщений о покорении Хосровом Цейлона, содержащихся у Хамзы и Саалиби. Хамза, говоря о «величайших победах Хосрова Ануширвана», относит к ним, наряду с захватом «Серандиба» (Цейлона), и завоевание... Константинополя (!) (Хамза. 43), что, конечно же, является выдумкой и заставляет серьезно усомниться в достоверности остальных сведений, сообщаемых Хамзой в данном пассаже. Примерно в таком же панегирическом стиле описывает военные успехи Хосрова и Саалиби: он указывает, что, помимо «Сарандиба», власть Ануширвана распространялась на эфталитов, тюрок, индийцев (!) и даже китайцев (!!), а армия этого царя вообще «никогда не была побеждена», и «все, чего он хотел достичь, никогда не ускользало от него» (Саалиби. 615).
В связи с этим в современной историографии данный сюжет совершенно справедливо воспринимается либо как чистый вымысел (Bosworth, 1999, 264, n. 635), либо как результат закравшейся в источники путаницы (Мишин, 2014, 557). Однако, по мнению ряда специалистов, легенда о захвате персами Цейлона все же может иметь некоторые исторические основания, поскольку при Хосрове I и несколько десятилетий после его правления Иран находился на пике своего могущества, и на острове в этот период, судя по всему, безраздельно господствовали персидские торговцы (Whitehouse, Williamson, 1973, 44–45; Whitehouse, 1996, 345). Скорее всего, именно это обстоятельство и породило у позднейших авторов представление о том, что когда-то (конечно же, при Хосрове — самом могущественном и известном сасанидском шаханшахе, чье имя стало нарицательным для обозначения сасанидских царей, именовавшихся арабами «хосроями») Цейлон был захвачен персами военным путем. Кроме того, период правления Хосрова Ануширвана знаменуется общим усилением морской активности сасанидского Ирана, что также могло стать своеобразным фоном для возникновения подобных историй. Говорить же о реальном политическом контроле Сасанидов над Цейлоном, а тем более о какой-либо крупной военной экспедиции с целью его завоевания никаких серьезных оснований у нас нет.
О внимании, уделявшемся Хосровом Ануширваном развитию военно-морского дела, свидетельствует также то, что в годы правления этого царя Персия пыталась закрепиться и на Черном море. В данном случае особенно важно то, что сообщают об этом не средневековые мусульманские, а позднеантичные авторы, являвшиеся современниками Хосрова, — Прокопий Кесарийский и Агафий Ми-ринейский. Так, повествуя о событиях 541 г., Прокопий пишет о том, что к Хосрову прибыло посольство лазов с предложением перейти под власть персов; в качестве выгод, вытекавших из установления над Лазикой персидского протектората, послы, кроме прочего, указывали Хосрову на то, что персам в таком случае представится возможность «соприкоснуться с римским морем, построив суда в котором, о царь, ты без труда сделаешь доступным себе дворец в Византии. Никаких препятствий [у тебя] на пути не будет» (Proc. Bell. Pers. II, 15, 27). Как отмечает Прокопий, Хосров принял предложение лазских послов и отправил в Лазику «много леса, годного для строительства кораблей, никому не говоря, с какой целью он это сделал, на словах же заявляя, что он послал его для того, чтобы установить машины на стенах Петры{28}» (Proc. Bell. Pers. II, 29, 1). Однако предприятие персов не увенчалось успехом: «Когда этот лес был доставлен в Лазику, то от удара молнии он неожиданно загорелся и обратился в пепел» (Proc. Bell. Pers. II, 29, 3).
О том, что постройка флота на Черном море действительно входила в планы Хосрова и что их реализация могла создать прямую угрозу Византии, пишет и Агафий: «Он [Юстиниан. — В. Д.] испытывал и опасения, что если персы одержат верх в войне и овладеют всей страной [Лазикой. — В. Д.], то у них уже не будет никаких препятствий к тому, чтобы, плавая без всяких опасений по Черному морю, вторгаться во внутренние области Римской империи» (Agath. II, 18). А о том, что морские вторжения особенно опасны, римляне прекрасно знали с очень давних пор. Так, еще Цицерон говорил о том, что «приморским городам угрожают опасности не только многочисленные, но и скрытые», а «враг, приходящий с моря на кораблях, может появиться раньше, чем кто бы то ни было будет в состоянии заподозрить возможность нападения» (Cic. De re publ. III, 6).
Однако планам персов по созданию своего флота на Черном море не суждено было сбыться, и причина этой неудачи заключалась вовсе не в уничтожении доставленной в Лазику партии леса случайным пожаром, как полагал Прокопий. Дело в том, что в ходе боевых действий в 540-х — 550-х гг. империи удалось выбить сасанидские войска из главных приморских городов Лазики — Петры и Фасиса{29} — и, отрезав персов от морского побережья, похоронить все планы Хосрова по строительству флота на Черном море.
Последние упоминания о действиях сасанидского военно-морского флота относятся к завершающему этапу персидско-византийской войны 602–628 гг. В частности, «Хроника 724 г.» (Chron. 724. A.G. 937), Михаил Сирийский (Mich. Syr. XI, 3) и Агапий (Агапий. 458) сообщают о том, что в 622 г. Сасаниды овладели Родосом (согласно «Хронике 724 г.», персы даже взяли в плен «стратега», т. е. какого-то высокопоставленного византийского военачальника), а «Хроника 1234 г.» (Chron. 1234. 30) и Феофан Исповедник (Theoph. A.M. 6121) говорят о захвате персами многочисленных островов в Средиземном (Эгейском?) море, что дает веские основания считать Родос не единственной жертвой персов. Каких-либо деталей, связанных с этими событиями, источники не приводят. Поскольку своего флота в средиземноморском бассейне у персов не было, сам собой напрашивается вывод о том, что персидские войска доставлялись на острова либо византийскими кораблями, захваченными ранее в одной из гаваней империи (например, александрийской или антиохийской), либо судами, построенными для персов на египетских или сирийских верфях. По крайней мере именно так на раннем этапе своих средиземноморских завоеваний действовали арабы (Oman, 1993, 42), корабли которых относились к тому же типу, что и византийские парусно-гребные суда, и даже обозначались в источниках теми же терминами (Hocker, 1995, 95). В с вязи с этим слова Феофана о том, что в Финикии при захвате ее персами произошло «совершенное истребление и войска, и флота [курсив наш. — В. Д.] римского» (Theoph. A.M. 6121), следует расценивать как гиперболу, призванную подчеркнуть масштаб бедствий Византии, подвергшейся персидскому вторжению. Интересно, что персов хронист называет «народом Амолик», проводя тем самым явную параллель между описываемыми событиями и библейским сюжетом (Исх. 17:8-16), в котором повествуется о нападении племени амаликитян на возглавляемых Моисеем евреев, недавно вышедших из Египта. Произошедший почти одновременно с этим захват персами Родоса и ряда других средиземноморских островов указывает на то, что на самом деле византийский флот, скорее всего, не был уничтожен, а использовался персами для транспортировки своих войск.
Более обстоятельные сведения сохранились о другой, на этот раз — крайне неудачной военно-морской операции персов. Армянские историки Себеос (Себеос. 26) и Фома Арцруни (Ardzr. II, 3) (в данном случае почти буквально повторяющий слова Себеоса), жившие, соответственно, в VII и IX–X вв., сообщают о том, что на завершающем этапе персидско-византийской войны (вероятно, в 626 г.), после взятия Халкидона{30}, большой отряд персов численностью в четыре тысячи человек предпринял попытку переправиться через Боспор с целью захвата Константинополя. Возможно, на такой шаг персидское командование отважилось именно после успешных рейдов по островам Средиземного моря, полагая, что и на этот раз Сасанидам будет сопутствовать удача.
«В то время устремился Хорьям [т. е. Шахрвараз. — В. Д.] свойском своим на Халкедон и остановился напротив Византии, желая переправиться и взять царственный город. Император Иракл [Ираклий I (610–641). — В. Д.], видя хищников, пришедших разрушить царство его, против воли дружится с ними, и воздает им почести, как заслуженным и любезным гостям... Он стоял на корабле посреди моря и говорил с ним в этом роде: «Что вы хотите делать, или почему пришли вы в эти места? Неужели вы почитаете море сушей и хотите воевать с ним?.. Вот я посылаю царю вашему [Хосрову II Парвезу (591–628). — В. Д.] грамоту с подарками; прошу у него мира и примирения со мной». Получив подарки, они согласились исполнить просьбу его. Царь персидский принял подарки, принесенные от императора, а послов не отправил к нему. Он приказал войскам своим на кораблях плыть к Византии. Устроивши корабли, они приготовились к морской битве с Византией. Против него вышли из Византии морские войска. Посреди моря произошла битва, от которой со стыдом воротилось воинство персидское. Вместе с кораблями погибло около 4000 всадников, и они более не дерзали на подобное предприятие» (Себеос. 26).
Информация армянских авторов достаточно противоречива. С одной стороны, они вполне четко указывают, что целью акции персов был захват Константинополя. Однако Себеос тут же отмечает, что, погрузившись на корабли, персы «приготовились к морской битве с Византией». Осуществление десанта и участие в морском сражении — несколько разные вещи, и совершенно очевидно, что Себеос либо в первом, либо во втором случае допускает неточность. Учитывая весь опыт участия персидских кораблей в боевых действиях, нетрудно сделать вывод, что о каком-то преднамеренном участии персидской эскадры в морской битве с византийским флотом речи в данном случае идти не могло — персы явно планировали действовать по знакомой им схеме, используя суда исключительно в качестве транспортного средства для доставки десанта в район Константинополя. Кроме того, для персов вступать в открытое морское сражение с византийцами было бы безумием с чисто военной точки зрения: рисковать войском без крайней необходимости в ситуации, когда противник был заведомо сильнее и к тому же гораздо опытнее, противоречило всем правилам военного искусства, в том числе — персидского (Дмитриев, 2018, 119–120). По сути, об этом устами императора Ираклия, задающего персам риторический вопрос: «Неужели вы почитаете море сушей и хотите воевать с ним?», говорит и сам Себеос. Наконец, Арцруни называет участвовавших в десантной операции воинов всадниками, что полностью опровергает слова его предшественника о подготовке персов к морскому сражению с византийцами.
Как бы там ни было, флот персов вышел в море и, что закономерно, был полностью уничтожен византийским флотом (не исключено, что при помощи «греческого огня», хотя первое достоверное упоминание о применении этого боеприпаса византийцами датируется второй половиной VII в.). Все четыре тысячи находившихся на кораблях воинов погибли. После столь сокрушительного фиаско Сасаниды оставили все попытки высадиться на Балканах.
Говоря о событиях войны 602–628 гг. и участии в ней персидского флота, нельзя обойти вниманием по-своему загадочный сюжет, содержащийся в одном из жизнеописаний св. Иоанна Милостивого, патриарха Александрийского (610–619). В частности, речь идет о следующем пассаже:
«Один полководец, по имени Аспагурий, был направлен против Констанции на Кипре, но жители города не пожелали покориться ему. Тогда он собрался вступить с ними в сражение, а те в свою очередь подготовились к тому, чтобы дать ему решительный отпор. Обе стороны уже намеревались начать битву, грозившую полным взаимным уничтожением, однако апостол мира и достойный всяческого восхищения Иоанн предвосхитил грядущие события и, умерив воинственный пыл противников, подвигнул обе стороны к переговорам, после чего они объединились» (Greatrex, Lieu, 2002, 195–196).
События, описанные в приведенном отрывке, датируются, судя по всему, 617 г. (Grierson, 1950, 82; Foss, 1975, 724; Martindale, 1992, 137), и некоторые исследователи рассматривают их как попытку (и, судя по всему, успешную) персов высадиться на Кипре и овладеть островом (Foss, 1975, 724). Основным аргументом при этом является трактовка имени упомянутого в тексте полководца (Аспагурий) как персидского (Foss, 1975, 724; Justi, 1895, 46), из чего делается вывод о том, что и войско, подошедшее во главе с ним к Кипру, было персидским. Кроме того, взятие Кипра было бы весьма логичным и с чисто военной точки зрения: захват острова позволил бы Сасанидам установить контроль над морскими коммуникациями, связывавшими Константинополь с восточными провинциями Империи. Это стало бы важным шагом на пути к окончательному завоеванию персами Египта, где в это время уже шли боевые действия. Наконец, морская экспедиция персов на Кипр вполне могла иметь место по той причине, что к этому времени сасанидский военачальник Шахрвараз уже овладел Антиохией и другими портовыми городами Восточного Средиземноморья. Значит, персы явно располагали флотом, а сомнение в этом Дж. Мартиндейла, автора третьего тома «Просопографии Поздней Римской империи», является малообоснованным (Martindale, 1992, 137).
И все же процитированные строки вызывают слишком много вопросов с точки зрения достоверности содержащейся в них исторической информации. Прежде всего, странно, что ни в одном другом источнике о нападении персов на Кипр не упоминается, в то время как о захвате Родоса — гораздо менее значимого в военном отношении объекта — сообщают, как было отмечено выше, сразу несколько авторов. Нельзя считать убедительным аргументом, свидетельствующим о т ом, что атаковавший Кипр военачальник был персидским подданным, и иранское имя последнего. Римско-византийская история знает достаточно много случаев, когда имперские полководцы имели иранские (в том числе персидские) корни и носили соответствующие имена (Дмитриев, 2011) — чего стоят хотя бы аланы Ардавур и Аспар, всесильные временщики при императорах Маркиане (450–457) и Льве I Макелле (457–474)! Кроме того, активные действия персидского флота в период войны 602628 гг., о которых мы располагаем достоверной информацией, достаточно «кучно» датируются 620-ми гг., и гипотетическая кипрская экспедиция Сасанидов на этом фоне выглядит, выражаясь языком статистики, выпадающим (а значит, вызывающим сомнения в своей достоверности) значением. Да и отвлекать силы с главного в то время египетского направления было бы для персов большой ошибкой. В связи с этим, а также учитывая, что агиографическая литература вообще является весьма специфической группой источников, требующей чрезвычайно осторожного отношения к содержащейся в ней исторической информации, представляется, что однозначно трактовать нападение Аспагурия на Кипр как акцию, предпринятую именно персами, мы пока (т. е. до появления новых источников) не можем. Вполне возможно, что прав был Ф. Грирсон, по мнению которого в текст жития Иоанна Милостивого закрался анахронизм и на самом деле в нем говорится не о персидском нападении на Кипр, состоявшемся в 617 г., а о более ранних событиях, связанных с восстанием против императора Фоки (602–610), возглавленным Ираклием (610–641) и его родственником Никитой. В таком случае Аспагурий, скорее всего, был одним из офицеров Никиты, направленным в 609 г. на Кипр и с помощью Иоанна Милостивого, уроженца этого острова, успешно решившим задачу привлечения киприотов на сторону восставших (Grierson, 1950, 82–83). Это, в свою очередь, хорошо объясняет и факт поставления в 610 г. Иоанна, ранее не имевшего каких-либо прочных связей с египетскими христианами и вообще не являвшегося ни монахом, ни священнослужителем, ни аскетом (Дмитрий Ростовский, 2010, 261; Rapp, 2004, 123), патриархом Александрийским — предстоятелем третьей по чести (после Рима и Константинополя) Церкви в тогдашнем православном мире.
В 628 г. война завершилась полной победой Византии, а спустя еще несколько лет Сасанид-ская держава пала под ударами арабов. Однако отдельные упоминания о персидском флоте мы встречаем в источниках, сообщающих о событиях более позднего времени. Так, согласно «Истории династии Тан», в 758 г. в ходе совместной арабско-персидской экспедиции был разорен и сожжен южнокитайский порт Гуанчжоу (Кантон) (Hassan, 1928, 99){31}. Иначе говоря, в течение еще целого столетия после крушения империи Сасанидов персидский флот, пусть и являясь частью арабских вооруженных сил, продолжал существовать. В сочетании с рядом других фактов (использование арабами при постройке своего флота персидских ремесленников (Oman, 1993, 42; Nicolle, 1996a, 47), многочисленные заимствования в области морской терминологии в арабском языке из персидского (Hourani, 1975, 65), внимание позднейших арабских авторов к опыту персидских мореплавателей (Ferrand, 1924, 193–257) и др.) это дает нам все основания считать персов в какой-то мере учителями арабов в области военно-морского дела. Причем, как показали дальнейшие события, ученики намного превзошли своих учителей и неоднократно громили прекрасно подготовленный и вооруженный по последнему слову тогдашней военной техники византийский флот.