Опьяненные военными успехами, многие из восставших требовали идти навстречу врагу, «полагаясь безрассудно на прибывающие к ним огромные силы и на свою храбрость... большинство же — из-за того, что, будучи рабами по натуре, хотели лишь пограбить и проявить свою жестокость.» (Sallust. Hist. III. 98). В конце концов Спартак сумел доказать, что следует, не вступая в соприкосновение с противником, двинуть армию в соседнюю область — Луканию, чтобы пополнить ее отборными воинами из числа рабов-пастухов. С помощью подходящего проводника из числа пленных отрядам рабов удалось незаметно подойти к Луканским Нарам, а оттуда так же скрытно, на рассвете, — к Форуму Анния. Правда, тайну выбранного маршрута движения удавалось сохранять только на первых порах. Видимо, весть о приходе долгожданного избавления явилась той искрой, которой недоставало, чтобы пожар мятежа полыхнул во всю силу и стал распространяться со скоростью, опережавшей движение армии восставших. Повсюду запылали усадьбы рабовладельцев, а над ними самими вершились суд и расправа. Сдерживаемые до тех пор страсти вырвались наружу. Пренебрегая приказом вождя, повстанцы хватали и насиловали девушек и матрон, «поджигали дома, а многие местные рабы, естественные союзники беглых, тащили добро, спрятанное их господами, и самих их вытаскивали из потаенных мест; гнев и произвол варваров не знал ничего святого и запретного» (Sallust. Hist. III. 98). Эта ситуация близко напоминает уже упоминавшиеся события конца II в. до н. э. на Сицилии, когда «чернь... из зависти, под видом рабов, устремившись по деревням, не только расхищала имущество, но и сжигала виллы» (Diod. XXXIV. 2. 48). Подобные дикие выходки сильно вредили Спартаку, подрывая его авторитет среди италийского населения. Он пытался пресекать бесчинства своих воинов и даже велел с почестями похоронить знатную римскую матрону, «которая, не перенеся позора бесчестья, сама лишила себя жизни». Как сообщает Павел Орозий, на ее погребении «устроили гладиаторские бои с участием четырехсот пленников — разумеется, что те, кто должен был быть предметом зрелища, стали зрителями — действуя скорее как мастера гладиаторов, нежели как руководители войска» (Oros. V. 24. 3). Впрочем, здесь можно усмотреть определенную долю «черного юмора», особенно если в завещание высокопоставленной дамы было включено требование провести на погребальной церемонии гладиаторские поединки. Видимо, это своего рода перевертывание социальных отношений в виде опыта организации игр с участием гладиаторов-римлян отвечало взглядам бывших рабов на восстановление справедливости. К тому же в условиях периодически возникавших проблем с нехваткой продовольствия пленные становились слишком тяжелой обузой. В любом случае, размах представления был по тем временам потрясающим. Никто до тех пор не слышал, чтобы одновременно сражались 200 пар бойцов. Этот рекорд был перекрыт только через восемь лет, когда Юлий Цезарь, дожидаясь должности эдила, устроил игры в честь покойного отца и выставил на арену сразу 320 пар гладиаторов, одетых в доспехи из чистого серебра. В 56 г. до н. э. Цицерон вспоминал о грандиозных зрелищах, организованных Спартаком, в связи со священными играми, устроенными, как он считал, по его примеру народным трибуном Клодием. «Ты, — обращаясь к нему, говорил Цицерон, — на одни места пустил рабов, а с других согнал свободных» (Cic. De harusp. 12. 22–26).
Война продолжалась, и вскоре развернулась новая битва, в которой потерпел неудачу еще один римский военачальник, уже упоминавшийся Гай Тораний: его лагерь тоже был разгромлен рабами. После этого поражения почти вся Южная Италия оказалась во власти восставших. Они двинулись туда по Попилиевой дороге, которая вела из Капуи в Регий, к Мессинскому проливу. Снова и снова на этом пути вспыхивала жестокая резня, горели загородные виллы и поселения, страшному опустошению, грабежам и кровопролитию подверглись Нола и Нуцерия в Кампании, затем Консенция, Фурии и Метапонт в Лукании. Захват этих городов дает возможность предположить либо внезапность нападения, либо недостаток укреплений вследствие разрушений периода предшествующих гражданских войн, поскольку о наличии среди рабов специалистов по осадной технике не существует никаких прямых свидетельств.
Согласно обрывочному сообщению Саллюстия, новой базой армии Спартака стал лагерь, разбитый на обширной равнине среди еще стоявших на полях созревших осенних хлебов (Sallust. Hist. III. 98), что соответствует примерно началу октября. В любом случае благодаря этому можно было не испытывать никаких проблем со снабжением. Очевидно, в данном случае имелись в виду плодородные земли близ Метапонта, на монетах которого когда-то традиционно изображался колос пшеницы. Мятежники не только собирали припасы, но и ковали оружие, готовясь к продолжению войны. Таким образом, на протяжении целого года римляне несли серьезный урон, а войско Спартака только усилилось за счет продолжавших приходить к нему тысяч беглых рабов, безземельных крестьян и перебежчиков, видимо, из рядового состава вспомогательных римских войск. Орозий отмечал, что после захвата Метапонта под началом у Крикса было 10 000 воинов, у Спартака же тогда было в три раза больше (Oros. V. 24. 2). Аппиан, склонный к весьма вольному обращению с цифрами, особенно в отношении врагов Рима, считал, что общая численность восставших достигла тогда 70 000 человек (App. BC. I. 116).
Потратив осень и зиму на обучение и вооружение новых рекрутов, весной 72 г. до н. э. Спартак «стал уже великой и грозной силой, но как здравомыслящий человек ясно понимал, что ему все же не сломить могущество римлян, и повел свое войско к Альпам, рассчитывая перейти через горы и таким образом дать каждому возможность вернуться домой — иным во Фракию, другим в Галлию» (Plut. Crass. 9)[47]. Правда, этому плану мог воспрепятствовать Гней Помпей, успешные действия армии которого в 73 г. до н. э. подорвали могущество Сертория. Вскоре тот погиб в результате заговора своего военачальника Марка Перперны, но об отводе Помпеем римских войск из Испании пока не могло быть и речи. Более того, когда положение серторианцев, располагавших еще достаточной военной мощью, осложнилось, в Риме появились слухи об их скором нападении на Италию. Если бы это произошло, вывести восставших за пределы Апеннинского полуострова, конечно, было бы несравненно легче.
Римский сенат, в полной мере осознав всю серьезность положения, отправил на борьбу с рабами сразу обоих консулов 72 г. до н. э. — Гнея Лентула Клодиана (ок. 11445 гг. до н. э.) и Луция Геллия Попликолу (ок. 120-60 гг. до н. э.)[48]. Такое раньше происходило только в период тяжелейших войн с самнитами и карфагенянами, а в недавнем прошлом — при столкновении с германскими племенами кимвров и тевтонов. Каждый из консулов после произведенного набора солдат вел за собой два легиона, что с учетом вспомогательных войск позволяет определить минимальную общую численность их армий в 30 000 человек. Относительно первого из упомянутых полководцев можно сказать, что это был не самый лучший выбор, поскольку на его счету были только неудачные действия против серторианцев в Испании под началом Гнея Помпея, тогда как Луция Геллия все знали как превосходного оратора и достаточно опытного в военном отношении человека. Кстати, тогда под его командованием служил ставший позднее известным политическим деятелем Катон Младший (95–46 гг. до н. э.). Он вступил в армию По-пликолы добровольно, что для представителей «золотой молодежи» того времени было большой редкостью, из-за своего сводного брата, Квинта Сервилия Цепиона, назначенного на должность военного трибуна. В биографии Катона Плутарх приводит некоторые детали этой кампании, отчасти объясняющие причины постигших римлян неудач и на контрасте с его поведением демонстрирующие состояние римской армии на тот момент: «...начальники вели войну плохо, все же среди изнеженности и страсти к роскоши, которые владели тогда солдатами, он обнаружил такое умение повиноваться, столько выдержки, столько отваги, неизменно соединявшейся с трезвым расчетом», что «Геллий отметил его наградами и славными почестями» (Plut. Cat. 8).
В ходе военной кампании каждая консульская армия должна была решать самостоятельную задачу без реального единого руководства, хотя, как говорил Наполеон, в такой ситуации, один плохой главнокомандующий лучше, чем два хороших. Разделение всего войска на две части, двигавшиеся различными путями, подвергало ту из них, на которую обрушились бы главные силы противника, чрезвычайному риску. План консулов, насколько об этом можно судить по развитию событий, заключался в согласованности действий против Спартака, чтобы вернее зажать его в клещи у побережья Адриатического моря в районе Гарганского полуострова. Эта местность славилась коневодством и овцеводством, а также тем, что в изобилии производила зерно и плоды. Следовательно, можно было полагать, что восставшие задержатся там на неопределенное время. Лентул, судя по всему, двинулся самым коротким путем по Via Tiburtina Valeria, протянувшейся на расстояние около 200 км через Апеннины к побережью Адриатики, тогда как Геллий — в юго-восточном направлении по Аппиевой дороге через Капую и далее по долине реки Ауфид (совр. Офанто) в Апулию — туда, где в 216 г. до н. э. у г. Канны римляне потерпели сокрушительное поражение от карфагенского полководца Ганнибала. Через десять дней после выступления в поход при средней скорости передвижения 35 км в день оба консула должны были оказаться у намеченной цели на небольшом расстоянии друг от друга. Сведения о движении вражеских армий, видимо, заранее стали известны командирам повстанцев из рассказов перебежчиков и донесений собственных разведчиков, и, чтобы избежать разгрома, основные силы под командованием Спартака скрытно двинулись ускоренным маршем в северо-западном направлении. При этом от них отделился двадцатитысячный отряд Крикса (Liv. Per. 96)[49], занявший на пологих, поросших лесом склонах горы Гаргана выгодные во всех отношениях позиции. Они находились примерно в двух днях пути от устья Ауфида и в 25 км к востоку от дороги, по которой должны были пройти легионы под командованием Геллия. Тем самым создавалась потенциальная угроза для их правого фланга или тыла в случае продвижения вперед. Предполагать в такой сложный момент, когда больше всего требовалось единство руководства, сознательный раскол в армии рабов из-за принципиальных разногласий между ее вождями нет никаких оснований. Скорее всего, действия Крикса, якобы вышедшего из подчинения, были намечены заранее для достижения тактического преимущества[50]. В случае разгрома восставшими сил под началом Лентула, армия Геллия, следуя вдоль Адриатического побережья, могла сама оказаться между двух огней.
Спартак нарушил все расчеты своих противников, успешно реализовав первую часть своего плана. Судя по всему, предпринятое им нападение на два легиона Лентула состоялось в тот момент, когда они еще не завершили свой путь через Апеннины (Flor. III. 20. 10). Это сражение должно было начаться, когда войско Геллия находилось приблизительно в пяти днях пути от горы Гаргана. Таким образом, при удачном исходе дела Спартак вполне мог успеть оказать помощь Криксу, основная задача которого, видимо, заключалась в том, чтобы с далеко не лучшей частью войска, не вступая в открытый бой, продержаться необходимое время в укрепленном лагере.
Планируя сражение с Лентулом, Спартак явно рассчитывал, что в условиях пересеченной местности не сработает применявшаяся римской армией тактика «парового катка», когда легионеры, сражаясь в сомкнутом строю, все сметали на своем пути. В данной ситуации без достаточных вспомогательных сил они оказывались беззащитными против сплоченных действий противника. Римляне явно поленились выслать вперед разведчиков и попали в ловушку. Предводитель гладиаторов и рабов сначала разбил легатов Лентула, неудачно пытавшихся окружить его, а затем, когда они совершенно утратили инициативу, захватил и весь римский обоз.
При реконструкции возможного хода этого сражения нужно помнить, что на марше консульская армия следовала определенному порядку. Обычно впереди двигались вспомогательные войска, затем первый легион и его обоз, потом второй легион со своим обозом и, в качестве арьергарда, снова солдаты вспомогательных войск. В случае опасности атаки справа обоз размещали слева от колонны и наоборот, если угроза возникала с другой стороны. На пути через горы армия Лентула неизбежно должна была растянуться на расстояние около 15 км[51]. Соответственно, скорее всего, она подверглась внезапному нападению одновременно на разных участках. При этом воины Спартака могли уничтожать отдельные подразделения римлян и исчезать среди холмов в случае попыток римлян совершить обходной маневр и окружить их. В этой ситуации легионы не могли действовать эффективно, и командование постепенно теряло над ними контроль. Обоз, для прикрытия которого войска обычно сосредоточивались более плотно, видимо, был атакован в нужный момент из засады и захвачен собранными в единый кулак силами восставших. Острота ситуации заключалась в том, что командующий в окружении своей личной охраны следовал сразу за обозом, потеря которого могла породить панику в связи с возможной смертью полководца.
Как развивались события дальше, можно хотя бы отчасти представить по одному из сохранившихся фрагментов «Истории» Саллюстия. Там говорится, что «Лентул отстоял двойным строем (acies duplex)[52] защищенное возвышенное место, пролив много крови своих солдат», а после того, как в грудах убитых воинов заметили красные плащи (paludamentum) старших офицеров, стало понятно, сколько когорт уничтожено (Sallust. Hist. III. 106). Судя по дальнейшим событиям, окончательного поражения этой консульской армии не последовало, но она перестала быть способной к активным действиям. Спартак отвел свои войска и двинулся назад, к горе Гаргана.
Криксу повезло меньше: он погиб в ожесточенной битве с римлянами, потеряв две трети своего войска. Этому мог предшествовать разгром вторым консулом Геллием одного из отрядов восставших, целиком состоявшего из германцев (Plut. Crass. 9). Сообщение Тита Ливия о том, что разбил воинов Крикса и убил его самого претор Квинт Аррий (Liv. Per. 96), один из легатов Геллия, позволяет предположить, что два легиона этой консульской армии передвигались отдельно и решали одновременно две задачи.
Известие о гибели Крикса стало тяжелым ударом для Спартака, опоздавшего, вероятно, буквально на один день. Тем не менее он вновь проявил себя как блестящий военачальник, и вскоре, после следующей упорной схватки, уже римлянам пришлось спасать свои жизни. Недавние победители отошли с поля боя в полном беспорядке, многие попали в плен. Тремстам из них пришлось на деле познать, какие чувства испытывали люди, выходившие сражаться на арену амфитеатра. В данном случае все они были вынуждены биться между собой как гладиаторы, чтобы стать своеобразной жертвой для Крикса, тело которого доставили в лагерь Спартака[53]. Флор, достаточно злобно относившийся к рабскому предводителю, по этому поводу писал: «Он совершал погребения своих павших вожаков — с почетом, подобающим полководцам, и приказывал пленным сражаться вокруг погребального костра, как будто хотел искупить позор гладиаторской службы, став устроителем игр» (Flor. III. 20. 9). С точки зрения римлян, смертельные поединки на глазах у тысяч беглых рабов были еще большим унижением, чем проигранная битва. Возможно, это было не столько проявлением мести по отношению к ненавистным угнетателям, сколько данью традиционным представлениям соплеменников Крикса о проводах в загробный мир героя, покрывшего себя славой и обеспечившего себе вечную память[54]. Характерный пример связан с Вириатом, предводителем восстания против власти Рима лузитан — группы племен кельтского происхождения, живших на территории современной Португалии. После гибели этого вождя в 139 г. до н. э. воины у огромнейшего погребального костра пели песни, прославляющие его подвиги, а затем, совершив погребение и насыпав могильный холм, устроили рядом гладиаторские бои (App. Iber. VI. 72). Как уже подчеркивалось, таким образом хотя бы отчасти решалась проблема содержания пленных. Каким бы жестоким нам ни казалось это сегодня, в случае предстоящего форсированного марша с ними особенно не церемонились и просто уничтожали. Таким образом, реальный Спартак был далек от романтизированного образа героя. Суровая практика военного времени диктовала свои законы.
Преодолевая сотни километров и не отвлекаясь на осаду укрепленных городов, армия Спартака стремительно двинулась к подножию Альп, по пути добывая необходимый провиант и средства. Высокую скорость прохождения войск обеспечивало отличное качество римских мощеных дорог, многие из которых используются и поныне. Сначала его путь должен был лежать по отрезку т. н. Соляной дороги (Via Salaria), близ Анконы переходящей во Фламиниеву дорогу, потом по Эмилиевой дороге через Аримин и Мутину и, очевидно, далее на Плаценцию. Продвигаясь вперед, он одерживал все новые и новые победы. Очень важной для осуществления его дальнейших планов стала битва при Мутине, сильной крепости на пути к реке Пад (совр. р. По). Там он встретился с десятитысячным войском проконсула Цизальпинской Галлии Гая Кассия Лонгина, отца одного из будущих убийц Юлия Цезаря. Этому военачальнику тоже пришлось познать горечь поражения. По словам Плутарха, он «был разбит наголову, понес огромные потери в людях и сам едва спасся бегством» (Plut. Crass. 9).
Успешное сражение при Мутине, произошедшее не позднее середины апреля 72 г. до н. э., давало возможность переправиться через реку Пад до ее разлива, который приходится на май-июнь и связан с подъемом воды в долине на 5–10 м. Новым препятствием на пути к Альпам, видимо, уже в Транспаданской Галлии, стало войско под командованием претора Гнея Манлия[55], который прежде был известен только тем, что во времена диктатуры Суллы нажил себе большое состояние за счет конфискации имущества осужденных на казнь. Эта попытка остановить Спартака также потерпела неудачу. Произошедшие события стали пиком успехов вождя восстания. Армия под его командованием сумела к тому времени разгромить войска трех преторов, двух консулов и одного проконсула. Слава, которую Спартак стяжал, вновь и вновь побеждая римлян, очевидно, побуждала многих галлов, еще не подвергшихся романизации и всегда склонных к беспорядкам и мятежам, стекаться под его знамена. Здесь, в Транспаданской Галлии, он мог черпать новые силы для своей армии. Возможно, именно в этот период в ней сформировался новый военный совет, включавший, помимо Спартака, еще двух военачальников — Гая Канниция[56](судя по имени, галла с правами латинского гражданства) и Каста (возможно, италика), хотя эти имена становятся известными в связи с событиями, произошедшими несколько позднее.
Провинция, захваченная Спартаком, была исключительно богатой: она изобиловала стадами овец, хлебом и виноградниками, славилась небывалыми урожаями гречихи и проса. В широко раскинувшихся повсюду дубовых лесах кормилось желудями огромное количество диких и домашних свиней, мясо которых поставлялось не только в окрестные города, но и в сам Рим. Теперь настало время отдохнуть после боев и наметить план дальнейших действий. Покинуть Италию можно было двумя возможными путями. Первый лежал через альпийские перевалы, где когда-то прошла армия Ганнибала. Правда, в этом случае нужно было дождаться середины лета, когда во второй половине июля-августе горные проходы освобождались от снега. Второй путь — несравненно более легкий, был связан с Аврелиевой дорогой, ведущей из Плаценции в Нарбонскую Галлию. С одной стороны, таким образом обеспечивалась возможность миновать Альпы, обойдя их с юга по так называемому «Карнизу»[57] между морем и ближайшей горной грядой, и намного ускорить движение за пределы Римской республики[58], с другой — этот проход легко могли перекрыть даже небольшие силы противника, например, солдаты легиона, размещавшегося в Нарбонской Галлии.
В итоге, когда, казалось бы, на пути к свободе не осталось никаких препятствий, армия Спартака неожиданно повернула обратно. Многие исследователи полагали, что восставших могла испугать тяжесть перехода через горы, либо на их настроения подействовали италийские победы и ненависть к Риму. Определенное значение могло также иметь известие о разгроме Помпеем серторианцев под командованием Марка Перперны. Это означало, что теперь некому сковывать действовавшую против них закаленную в боях римскую армию, и она в скором времени, пройдя через Южную Галлию, может появиться на севере Апеннинского полуострова. Следует учитывать и существенное увеличение численности восставших, которая, по подсчетам Аппиана, выросла до 120 000 человек (App. BC. I. 117). Конечно, в эту цифру могли быть включены некомбатанты, например женщины и интендантский персонал, но, вероятнее всего, она просто отражает панические настроения римлян в то время. Евтропий дает более реальную картину, говоря о тех, кто их так напугал: «...победив многих полководцев, среди них двух консулов, создали они примерно шестидесятитысячное войско» (Eutr. VI. 7. 1). Как ни относиться к этим сведениям, все-таки можно предположить, что на тот момент участники восстания, с учетом пополнения их армии, большей частью связывали свою дальнейшую судьбу именно с Италией и не собирались никуда уходить[59]. Видимо, именно тогда, несмотря на благоприятное время для движения через Альпы, в окружении Спартака возобладало мнение о необходимости вернуться на юг Италии. Это давало возможность переправиться на Сицилию и превратить этот остров в базу для продолжения борьбы. Разговоры о нанесении внезапного удара по Риму были, скорее всего, просто дезинформацией противника. Правда, прежде чем начать новый поход до наступления осенних дождей и наводнений в долине реки Пад, много времени, вероятно, пришлось потратить на то, чтобы обучить новобранцев сражаться в правильном строю, иначе в полевых сражениях с римской армией они были бы обречены. А таких сражений было не избежать, потому что пришлось, образно выражаясь, возвращаться в пасть льва. Это был момент наивысшего подъема восстания, серьезно ослабившего авторитет римлян на италийской земле.
Когда войско Спартака, скорее всего в августе 72 г. до н. э., начало движение в обратном направлении, Рим «оказался охвачен не меньшим страхом, чем когда он дрожал, крича, что Ганнибал у ворот» (Oros. V. 24. 5). Действительно, почти непрерывная цепь поражений весьма напоминала первые годы войны с великим карфагенским полководцем. Правда, Спартак, как в свое время Ганнибал, прекрасно понимал, что, несмотря на громкие победы, он не в состоянии осадить и занять Рим. В итоге он повел своих воинов не на столицу государства, а знакомым маршрутом вдоль Адриатического побережья к слабо укрепленным городам Апулии и Лукании. Чтобы ускорить передвижение, был отдан суровый приказ: «...сжечь весь лишний обоз, убить всех пленных и перерезать вьючный скот, чтобы идти налегке» (App. BC. I. 117). Многочисленные перебежчики не принимались, чтобы не обременять себя в походе случайными необученными людьми, которые могли только увеличить расход продовольствия. Это были вынужденные, но необходимые меры. Чем больше армия, тем сложнее ее обеспечивать, да и в стратегическом плане она становится достаточно уязвимой. Вероятно, делалось все возможное, чтобы быстрее миновать опасную в отношении обходных маневров со стороны римского войска область Пицен, перерезанную несколькими ведущими через Апеннины дорогами. Именно здесь на этот раз объединенные силы двух консулов попытались остановить мятежников, но в открытом сражении опять были разбиты. Их общие потери в этом и предшествующих столкновениях со Спартаком составили около двух легионов. Кто знает, насколько большой урон понесли на этот раз восставшие, но они уже не страшились новых столкновений с врагом и, очевидно, решили, прежде чем двигаться дальше, окончательно сокрушить остатки консульских армий.
Узнав о последних неудачных действиях, возмущенный сенат приказал войскам не двигаться с места, а консулам сложить с себя командные полномочия. Теперь Спартак окончательно доказал, что его победы не были случайностью. Этот бывший гладиатор за короткий срок сумел сделать своей ареной всю Италию. Римляне были вынуждены признать, что он действительно обладает огромным военным талантом. Создать боеспособную армию из массы не привыкших к военной дисциплине людей разного этнического происхождения и наносить в течение долгого времени тяжелые поражения римским легионам — такое мог только выдающийся полководец и организатор.
Серебряный статер Метапонта с изображением богини плодородия Деметры и колоса.
Ок. 290–280 гг. до н. э.
Гней Помпей Магн. Мраморный бюст
Катон Младший (Утический).
Бронзовый бюст I в. до н. э.